Посмотрите на фотографии Маленкова, Хрущева, Кагановича в легких и по виду недорогих светлых рубашках и летних пиджаках. Обычно носили полувоенные френчи, как Сталин. Военная форма комсостава Красной армии была простой и удобной даже у командармов. Страшная власть старалась казаться народной хотя бы внешне.
Светлану Аллилуеву охранник не подвозил к дверям школы, а останавливал машину на углу улицы Горького и Дегтярного переулка. Оттуда она шла пешком в свою образцовую (мы бы сейчас сказали – “элитарную”) 25-ю школу. Ее директор Ольга Леонова, до того учительница начальных классов, прославилась тем, что в начале тридцатых будто бы вызвала в школу отца… Василия Сталина, не разобравшись, кого именно она вызывает. Сталин таких поощрял.
[94]
Если партийные вожди старались не демонстрировать своего благополучия, то элита творческая была куда менее стеснительна.
“Я пишу стихотворные фельетоны в большой газете, за каждый фельетон платят мне столько, сколько получает путевой сторож в месяц. Иногда требуется два фельетона в день”, – признавался в дневнике Юрий Олеша. Но то было в двадцатые годы. В тридцатые он писал мало: сценарии стильного “Строгого юноши” и одиозной “Ошибки инженера Кочина”, изредка – очерки для столичных газет. Их он писать не умел – получался набор высокопарных фраз, как, скажем, в посвященном двадцатилетию Октябрьской революции очерке “Красная площадь” (“Вечерняя Москва”, 7 ноября 1937 года). И все-таки средств хватало, чтобы целыми днями сидеть в “Национале”. “Кафе «Националь» было, можно сказать, постоянным местопребыванием Юрия Карловича”711712, – вспоминал его хороший знакомый, знаменитый футболист Андрей Петрович Старостин.
Писатель-сатирик и сценарист Виктор Ардов предпочитал “Националю” “Метрополь”. Когда к Ардовым приезжал из Ленинграда нищий в то время Лев Гумилев, Виктор Ефимович водил его в ресторан “Метрополя”, катал на такси.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЭММЫ ГЕРШТЕЙН:
Дом Ардовых импонировал ему (Льву Гумилеву. – С.Б.) своей, как ему казалось, аристократической светскостью. Там бывают только блестящие женщины: Вероника Полонская, или дочь верховного прокурора, или жена Ильфа… Над тахтой Нины Антоновны[95]портреты влюбленных в нее знаменитых поэтов, например, Михаила Светлова… а в ногах вот сидит Гумилев.
Не ясно, кого именно Эмма Герштейн называет “верховным прокурором”. Такой должности в СССР не было, был генеральный прокурор. В 1936-м этот пост занимал Андрей Януарьевич Вышинский. У него была единственная дочь Зинаида, тоже юрист. Ей тогда еще не исполнилось и тридцати лет. Если речь в самом деле о ней, то получается, что Маруся Тарасенко, жена Ильфа, и дочь Вышинского, одного из самых высокопоставленных чиновников СССР, были на равных. Светские львицы тридцатых.
Драматурги, сценаристы и особенно актеры зарабатывали много больше прозаиков и поэтов. Михаил Зощенко за тоненькую книжку рассказов (два авторских листа) получил 2000 рублей. Популярнейший тогда артист Владимир Хенкин читал эти рассказы с эстрады и всего за три концерта заработал те же две тысячи.713714
Знаменитые, популярные артисты много зарабатывали и до революции, но они не были частью элиты. Их знали, ценили, любили, но кто бы мог представить, что комики, трагики, шуты, фигляры займут место аристократов? Однако это произошло. Фраза “одевается как артистка” обернулась комплиментом, статус артиста МХАТа или Театра Вахтангова, танцора или певца Большого театра или Ленинградского театра имени Кирова (бывшего Мариинского) стал одной из карьерных вершин, о которой могли мечтать советские люди.
Если партийцы и военные вынуждены были прятать свое благополучие от народа, то преуспевающие писатели, журналисты, артисты не стеснялись показывать его. На прием в американском посольстве 23 апреля 1935 года Николай Бухарин явился в старомодном сюртуке, Карл Радек – “в каком-то туристическом костюме”. Нарком просвещения Андрей Бубнов пришел “в защитной форме”, то есть, видимо, в гимнастерке и в штанах-галифе. Зато во фраках и смокингах были Иван Берсенев, Всеволод Мейерхольд, Александр Таиров. Булгаков был в черном костюме. Их дамы – Софья Гиацинтова, Зинаида Райх, Алиса Коонен, Елена Булгакова, – разумеется, в лучших вечерних платьях.
Впрочем, любил хорошо одеваться нарком внутренних дел Ягода. При аресте в его квартире помимо прочего нашли 22 заграничных мужских костюма, не считая пяти заграничных же пиджаков, 29 пар брюк, 29 пар мужской обуви, помимо еще 19 пар сапог, 11 кожаных и замшевых курток, 10 меховых шапок и пр. Надо полагать, что всё это добро не висело, не стояло и не лежало мертвым грузом в шкафах Ягоды. Недаром же Генрих Григорьевич (он же Генох Гершенович) любил советскую богему, дружил с Максимом Горьким, Владимиром Киршоном, Леопольдом Авербахом.
Красивая жизнь
В тридцатые годы предпринимательство еще не было уничтожено вовсе. Услуги частных портных ценились столь же высоко, как и услуги частных врачей. Дорогую и дефицитную ткань отдавали мастеру. В 1940-м еще жива была “русская Коко Шанель” Надежда Ламанова. До революции она одевала великую княгиню Елизавету Федоровну, сестру императрицы. Обычной клиентурой Ламановой были богатые купчихи, жёны, дочери, содержанки фабрикантов, богатых торговцев, сахарозаводчиков. Теперь она одевала актрис привилегированных столичных театров и жен дипломатов. Ольга Книппер-Чехова была постоянной клиенткой Ламановой и в двадцатые, и в тридцатые: “У меня новая шубка, очень приятная и элегантная, шила Ламанова, и очень легкая”715, – хвастается Ольга Леонардовна Марии Павловне Чеховой в апреле 1936-го. К гастролям на Дальнем Востоке Ламанова сшила актрисам крепдешиновые платья разных цветов. Софья Пилявская носила лимонное платье, Ольга Лабзина – розовое.716 Для актрис МХАТа шили и Александра Лямина, Елена Ефимова, тоже очень известные, престижные и дорогие мастера, и Варвара Данилина, которая позже, в послевоенное время, станет самой дорогой портнихой Москвы: у нее будут одеваться Любовь Орлова и Ольга Лепешинская – любимицы самого Сталина.
Кроме того, среди государственных ателье, что шили наряды и бельё советским гражданам, были и элитарные. В ателье на Кузнецком Мосту заказывали одежду для сотрудников Наркомата иностранных дел. На Пушкинской улице (Большой Дмитровке) в ателье Дома моделей Мосторга работала Ревекка Ясная. Она шила только для избранных, для советской элиты. Были свои знаменитости и среди обувных мастеров, которых язык не поворачивается назвать просто сапожниками: Гутманович, Барковский и другие.
Но настоящий предмет роскоши – личный автомобиль. Даже наркомы и командармы обычно ездили на служебных машинах. Зато своя машина была, скажем, у Михаила Габовича717, премьера Большого театра. Разумеется, был автомобиль у Валентины Токарской, звезды мюзик-холла, а затем актрисы Театра сатиры. Она была столь эффектной и так хорошо одевалась, что до сих пор жива легенда, будто бы Токарская – самая богатая актриса предвоенной Москвы.
Автомобиль с личным шофером был у Евгения Петрова (Катаева), причем уже в ноябре 1937-го718, хотя номенклатурный пост главного редактора “Огонька” он займет лишь в 1938-м. “Мой первый синенький «фордик» в подарок по случаю рождения дочери привез из Америки Женя Катаев – Евгений Петров”719, – вспоминала Эстер, жена Валентина Петровича Катаева.
Борис Пильняк сам управлял автомобилем. В 1936 году он в своем открытом автомобиле повез Анну Ахматову из Ленинграда в Москву. Где-то недалеко от города Калинина (так с 1931-го называлась старинная Тверь) машина сломалась. Колхозники окружили автомобиль советских господ и чуть было не расправились с писателями: “Это – дворянка <…>, не видите, что ли?” – с ненавистью кричала одна баба. Пильняк зарабатывал своими книгами 3200 рублей в месяц720 – в десять раз больше простого работяги.
[96] По советским понятиям он, конечно же, барин. Но даже такие успешные, богатые москвичи казались скромными служащими рядом с грузинскими писателями. На родине вождя народов писатель зарабатывал 20 000 – 30 000 в месяц, для тех времен – доходы фантастические, невероятные. Впрочем, такие богачи встречались и в Москве, особенно среди драматургов. Говорили, будто Николай Погодин зарабатывал по 40 000 в месяц721722. Чуть ли не во всех драмтеатрах страны шла его пьеса “Человек с ружьем”, а в 1938-м по ней и кинофильм сняли; роли, включая эпизодические, играли звёзды кино, эстрады и лучшие артисты советских театров: Максим Штраух, Серафима Бирман, Фаина Раневская, Зоя Федорова, Марк Бернес, Николай Черкасов и еще многие. В 1940-м Погодин как раз завершил свою новую пьесу – “Кремлевские куранты”, она станет столь же известной и умножит богатство и славу драматурга.
Преуспевающие советские писатели были до такой степени благополучны, что их, пожалуй, можно было без особенных опасений выпускать за границу (хотя опасения всё же были, а потому жёны и дети оставались в СССР, пока мужья и отцы ездили в Париж или Нью-Йорк).
Евгений Петров в СССР в начале тридцатых (сразу после голодомора!) жил так, что, путешествуя по Америке, мог вполне искренне скучать не только по оставшимся в Москве родным, но и по московским деликатесам: “Американская кухня мне безумно надоела, – писал он. – Всё здесь добросовестное, умеренное по цене, чистое, но на редкость безвкусное. <…> Хочу домой, в Москву. Там холодно, снег, жена, сын. Приходят симпатичные посетители, звонят по телефону из редакции. Там я каждый день пил хороший чай, ел икру и семгу. <…>…щи со сметаной или бефстроганов”.723
У советских писателей уже тогда был свой закрытый ресторан, очень хороший и относительно недорогой. Там, по словам его многолетнего завсегдатая Юрия Олеши, “весь обед стоит столько, сколько в «Национале» вешалка”.724 Об этом ресторане все знают по роману “Мастер и Маргарита”, где упоминаются и куриные котлеты де-воляй, и шашлык по-карски, и “порционные судачки а натюрель”, и стерлядь в серебристой кастрюльке, переложенная “раковыми шейками и свежей икрой”, и “яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках”, и “перепела по-генуэзски”, и “филейчики из дроздов”, да еще с трюфелями. Последнее – не преувеличение. Трюфели не было необходимости везти из буржуазных Франции или Италии. Белый трюфель для лучших московских ресторанов собирали в Ивановской и Московской областях, главным образом под Александровом и Загорском.
Сам Михаил Афанасьевич, судя по дневнику его жены, предпочитал все-таки “Метрополь”, но бывал он и в писательском ресторане: “Прелестно ужинали – икра, свежие огурцы, рябчики, – а главное, очень весело. Потом Миша и Борис Робертович играли на биллиарде с Березиным и одну партию друг с другом, причем Миша выиграл. Потом встретили Михалковых и с ними и с Эль-Регистаном пили кофе. <…> В общем, чудесный вечер”.725
Наряду с артистами и писателями в элиту советского общества входили и спортсмены, в первую очередь – футболисты ведущих клубов. Футбол стал народной игрой еще в двадцатых. В те годы любители, энтузиасты футбола собирали первые команды, а зрители скидывались по рублю или два, чтобы оплатить аренду футбольного поля. Оставшиеся деньги распределялись между игроками. И оставаться этих денег стало так много, что уже тогда лучшие игроки зажили как богатые нэпманы.
Официально советские футболисты вплоть до 1990-х считались любителями. Одни числились токарями и фрезеровщиками на заводах, где появлялись разве что в день зарплаты. Другие значились студентами, хотя преподаватель мог встретить их на стадионе или в ресторане (после удачного матча), но никак не в аудитории или библиотеке. Между тем уже перед войной футбол в СССР был фактически профессиональным спортом. По крайней мере в классе “А”, как называлась высшая лига советского футбола.
Историк футбола Аксель Вартанян нашел в архиве интересный документ – постановление от февраля 1941-го, подписанное заместителем председателя Совнаркома Львом Мехлисом. Постановление определяло зарплаты футболистов, тренеров, массажистов (о спортивных врачах почему-то товарищ Мехлис позабыл) в “командах мастеров добровольных спортивных обществ и ЦДКА”. Старший тренер должен был получать 1200–1500 рублей, игроки первой категории (10 человек) – по 1200 рублей, второй категории – по 1000 рублей (12 человек), третьей – по 800 рублей.726 Деньги большие. Даже футболист третьей категории (скорее всего, дублер) получал вдвое больше начинающего инженера. Тем не менее этим постановлением Мехлиса ведущие игроки лучших советских команд вряд ли были довольны. Они зарабатывали в то время намного больше: “В клубах, особенно элитных, им прилично платили, на сборах весенних подбрасывали, с матчей календарных и товарищеских, особенно коммерческих (иной раз по 500 р. на брата с одной левой игры получали), солидно набегало”.727
К советской элите надо добавить и часть рабочего класса – стахановцев. Их трудовые достижения не только превозносились советской пропагандой, но и поощрялись. По утверждению советской прессы, заработок стахановца, скажем, на заводе “Шарикоподшипник” им. Л.М.Кагановича в 1937 году мог достигать 350 рублей в день. Столько зарабатывал товарищ Назаров, перевыполнивший норму более чем в 1000 раз. Стахановец Яковлев заработал 300 рублей, Чуканов – 110 рублей.728 То есть за один день квалифицированный рабочий мог заработать больше, чем врач за месяц. Советская пропаганда и “марксистская наука” изобрели термин “рабочая аристократия”, но эту же рабочую аристократию и создавали в сталинское время из стахановцев. Сам шахтер Алексей Стаханов переехал в Москву, где ему дали квартиру в знаменитом Доме на набережной, – а это бесспорное вхождение в круг избранных, в элиту СССР.
При этом сами достижения стахановцев ставились под вопрос уже тогда. Андре Жид не поверил в них и решил, что трудовые нормы были искусственно занижены. Он рассказал советским слушателям историю, которая явно тешила его французский патриотизм. Однажды “группа французских шахтеров, путешествующая по СССР, по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму”.7329 Так ли это или нет, судить не берусь.
“Живу барыней…”
Театр был доступен и простым москвичам. Но большинство из них вынуждены были после спектакля добираться до дома на метро, трамвае или автобусе. Избранные уезжали на собственных автомобилях. Обеспеченные – на такси.
Такси заказывали люди со средствами. Скажем, 21 июня 1939-го Михаил Булгаков с Еленой Сергеевной отправились в Серебряный Бор “в открытом линкольне”, но возвращались в Москву уже автобусом. Не пройдет и двух недель, как они снова отправятся в Серебряный Бор на такси. На этот раз – на советском лимузине ЗИС-101. Поездка обошлась им в 60 рублей.730 Понятия “эконом”, “комфорт”, “бизнес” и “люкс” или “премиум” еще не были известны советским потребителям, но вполне официальная градация такси уже существовала. Скажем, поездка на “эмке” (ГАЗ-М-1) стоила дешевле, чем на ЗИСе. “Линкольн” и “паккард” должны были стоить еще дороже. Таксисты не заезжали в рабочие поселки, на пролетарские окраины столицы – разноцветные “ЗИСы” (их красили в голубой, желтый, малиновый цвета) ожидали клиентов около гостиницы “Москва”, у Большого театра, у метро “Площадь Свердлова”. Комфортабельные лимузины увозили господ артистов и вельможных зрителей в богатые столичные квартиры или привилегированные подмосковные санатории.
ИЗ ПИСЬМА ОЛЬГИ КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ К МАРИИ ЧЕХОВОЙ, 24 июля 1936 года, барвиха: Санаторий грандиозный, у меня прелестная комната, перед окнами сосны качаются и шелестят, кругом лес, много цветов, тишина адовая и жара здоровая. Народу не очень много. <…> Кухня первоклассная, дают форель, филе на вертеле, всевозможн. пирожные, мне – на сахарине. Хлеба почти не ем, сахару два кусочка в день. Раз в пятидневку молочные дни.731
Хлеба она почти не ест… Современный читатель, скорее всего, не оценит этого признания. Это сейчас диетологи рекомендуют нам сто граммов черного хлеба в день. Перед войной же хлеб – не добавка к богатому столу пресыщенного гурмана, а основа питания миллионов людей.
В санатории Барвихи бывали многие известные люди. Скажем, в ноябре 1939-го вместе с Ольгой Леонардовной там отдыхали Василий Качалов, Корней Чуковский, Всеволод Вишневский: “Мужчины все в санаторских пижамах борд. цвета – не очень интересные”.732 Если здоровье требовало более серьезного внимания, то из Барвихи везли в кремлевскую больницу, где из окон были видны “златоглавые кремлевские соборы”, а в больничное меню входили даже “трубочки со взбитыми сливками”733.
Эти люди как будто перенеслись на машине времени то ли в царскую Россию, то ли в наше общество потребления, в светлое будущее, которое так и не увидят ни их зрители, ни их читатели. Из военного Ташкента Мур будет писать Але о советских интеллигентах, что так преуспевали накануне войны: “Все они – чеховские герои, и ими по сей день остались, увы. Обожают нескончаемо пить чай (буквально всё время; это меня раздражает), говорить «М-да…» и вспоминать, что в таком-то году в «Национале» был удивительный поросенок с хреном. Да, он-таки был удивительный, но зачем о нем вспоминать?”734 Для самых счастливых, самых успешных представителей советской элиты предвоенный праздник жизни не заканчивался и в страшные, голодные военные годы. Алексей Толстой жил на широкую ногу даже в разгар войны. И Муру он этим как раз понравился: “…остроумен, груб, похож на танк и любит мясо”. Толстой – “молодец”, он “вершит судьбы, пишет прекрасные статьи, живет как хочет”.735
Однако Алексей Николаевич не только статьи писал, но и работал в ЧГК – Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Работа стоила ему здоровья, а возможно, и сократила жизнь. А вот Ольга Леонардовна не меняла ни привычного образа жизни, ни довоенных привычек.
Апрель 1945-го, советские войска только готовятся штурмовать Зееловские высоты. Гитлер еще надеется каким-то чудом выиграть войну. В Москве хлеб, сахар, крупа и масло – по карточкам. А Ольга Леонардовна всё в той же Барвихе просыпается часов в семь. В восемь приходит массажистка “и очень хорошо проминает мое тело”. В половине десятого – завтрак: “…два каких-ниб. блюда и кофе со сливками с черным очень вкусным хлебом, масло <…>. Стол здесь вкусный, даже изящный – такие заливные, такие воздушн. пироги со взбитыми сливками, желе, кисели, много мяса во всех видах, навага, много изысканных блюд из овощей, кот. я избегаю, <…> часто куры во всех видах, по утрам заказываю часто гречн. кашу. Каждый день приносят меню, и я сама выбираю. Видишь, живу барыней”.736
Но вряд ли доходы этой “барыни” сопоставимы с настоящим богатством кинозвезды Любови Орловой и популярнейшей певицы Лидии Руслановой. Русланова перед войной была на вершине славы. Одевалась роскошно, носила и даже коллекционировала бриллианты, изумруды, сапфиры, рубины, жемчуг… Куда же народной певице без жемчуга? Со своим третьим мужем, артистом, одним из самых знаменитых конферансье советской эстрады Михаилом Гаркави она собирала антиквариат, иконы, картины русских художников. Их квартира в Лаврушинском переулке напоминала филиал Третьяковской галереи: картины Нестерова, Кустодиева, Сурикова, Репина, Шишкина, Поленова, Серова, Врубеля, Федотова, Левитана, Маковского, Крамского, Брюллова, Тропинина, Айвазовского, Верещагина… Всего более ста полотен.
jlm-taurus.livejournal.com
lenta.ru
ru.wikipedia.org
