Романтизация охотников-собирателей
Важно отметить, что при этом не учитываются трудность и опасность тех видов деятельности, которыми занимались охотники-собиратели.
О человек, к какой бы стране ты ни принадлежал и каковы бы ни были твои взгляды, слушай: вот твоя история, какой, как мне кажется, я прочитал её не в книгах твоих собратьев, которые лгут, а в Природе, которая никогда не лжёт.
Жан-Жак Руссо, «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми»
В 1966 году на симпозиуме «Человек-охотник», проходившем в Чикагском университете, антрополог Ричард Б. Ли представил доклад, который радикально изменил то, как учёные и широкая публика воспринимают жизнь в обществах охотников-собирателей. Поставив под сомнение представление о том, что образ жизни охотников-собирателей представляет собой «ненадёжную и изнурительную борьбу за существование», Ли вместо этого описал общество относительного комфорта и изобилия. Ли изучал !кунг из района Добе в пустыне Калахари — также известных под разными названиями как бушмены, народ сан или жу/’хоанси — и отметил, что им требовалось всего 12–19 часов в неделю, чтобы собрать всю необходимую пищу. Ли также критиковал представление о низкой продолжительности жизни у охотников-собирателей, утверждая, что доля людей старше 60 лет среди !кунг «выгодно сопоставима с процентом пожилых людей в индустриализированных обществах». На основе работы Ли и других материалов, представленных на симпозиуме, антрополог Маршалл Салинс ввёл выражение «первоначальное общество изобилия» для описания образа жизни охотников-собирателей.
Не так часто можно увидеть, чтобы статья пятидесятилетней давности снова и снова цитировалась в популярных изданиях, но сегодня упоминания работы Ли можно найти практически повсюду: в
The Guardian,
The New York Times,
London Review of Books,
Financial Times,
Salon и других изданиях. Во многом это внимание связано с двумя недавно опубликованными книгами:
Against the Grain Джеймса К. Скотта и
Affluence without Abundance Джеймса Сузмана, обе из которых опираются на представление Ли и Салинса об изобилии у охотников-собирателей. В статье Джона Ланчестера в номере
The New Yorker от 18 сентября обе эти книги активно цитируются для обоснования «аргумента против цивилизации».
Итак, правы ли Ли и Салинс, Скотт и Сузман, а также Ланчестер? Является ли образ жизни охотников-собирателей более оптимальным способом жизни, а преимущества цивилизации — сильно преувеличенными?
Сначала вернёмся к самим !кунг. Как позднее отмечал сам Ли в своей книге 1984 года о !кунг Добе, его первоначальная оценка в 12–19 часов работы в неделю не включала обработку пищи, изготовление орудий или обычную домашнюю работу. Когда эти виды деятельности были учтены, он оценил занятость !кунг примерно в 40–44 часа в неделю. Ли отмечал, что эта цифра всё ещё выглядит весьма благоприятно по сравнению со средним североамериканским наёмным работником, который помимо более чем 40 часов оплачиваемого труда в неделю также занимается домашними делами или покупками. Даже с учётом пересмотренных данных это, похоже, действительно указывает на более досужую жизнь охотников-собирателей — или, по крайней мере, !кунг — по сравнению с индустриализированными обществами. Однако важно отметить, что при этом не учитываются трудность и опасность тех видов деятельности, которыми занимаются охотники-собиратели. Именно когда вы обращаетесь к данным о смертности и подробно изучаете различные этнографические описания, становится понятно, насколько ошибочны утверждения о «первоначальном обществе изобилия».
Хотя в популярной прессе вы много прочтёте о работе Ли, о его критиках вы найдёте куда меньше. Антропологи Генри Харпендинг и ЛуЭнн Вандснайдер писали: «Исследования Ли (1968, 1969, 1979) рациона !кунг и их калорийного потребления породили среди антропологов и других исследователей вводящее в заблуждение убеждение, что !кунг хорошо питаются и испытывают слабый или вовсе отсутствующий пищевой стресс». Они отмечают, что «1964 год, возможно, был необычно урожайным для дикорастущей пищи», и сопоставляют его с работами, описывающими тяжёлые последствия экологической ситуации 1973 года: «…люди голодали, происходила потеря веса и широкомасштабная социальная дезорганизация». В 1986 году Нэнси Хауэлл писала, что «…!кунг очень худые и часто жалуются на голод в любое время года». В книге
Hunter and Habitat in the Central Kalahari Desert Джордж Б. Зильбербауэр утверждает: «Несомненно, бушмены умирают в годы очень серьёзной засухи», и описывает, как 37 человек из другой популяции сан, г/ви, умерли от обезвоживания во время засухи 1939 года. А в статье 1986 года под названием «Этнографический романтизм и идея человеческой природы» Мелвин Коннер и Марджори Шостак хорошо резюмировали ситуацию, заявив, что «данные о заболеваемости и смертности, хотя и не обязательно относятся к изобилию, безусловно, делали использование термина “изобильный” неуместным».
В своих более поздних работах Ли признавал, что «исторически у жу/’хоанси был высокий уровень младенческой смертности…». В исследовании жизненных историй !кунг Нэнси Хауэлл обнаружила, что доля младенцев, умерших до достижения одного года, составляла примерно 20 процентов. Как бы высока ни была эта цифра, она выглядит благоприятно по сравнению с оценками для некоторых других обществ охотников-собирателей, например среди касигуранских агта на Филиппинах, где этот показатель составляет 34 процента. Ожидаемая продолжительность жизни у !кунг — 36 лет. Опять же, хотя эта цифра составляет лишь около половины средней продолжительности жизни в современных национальных государствах, она всё же выглядит благоприятно по сравнению с некоторыми другими популяциями охотников-собирателей, такими как хиви — 27 лет — и агта — 21 год. Ожидаемая продолжительность жизни в пигмейских обществах охотников-собирателей ещё ниже, варьируясь примерно от 16 до 24 лет, хотя это может быть связано не только с образом жизни охотников-собирателей, но и с физиологией пигмеев.
Много говорится о повышенном риске инфекционных заболеваний в больших, плотных, оседлых популяциях, но сравнительно мало внимания уделяется риску «диареи путешественников», распространённой среди охотников-собирателей. У мобильных групп младенцы, пожилые люди и другие уязвимые индивиды имеют мало возможностей выработать устойчивость к местным патогенам. Это может помочь объяснить, почему младенческая и детская смертность среди охотников-собирателей обычно настолько высока. В обществах охотников-собирателей только около 57% рождённых детей доживают до 15 лет. У оседлых популяций собирателей-земледельцев, а также у аккультурированных охотников-собирателей больше детей доживает до взрослого возраста: соответственно 64% и 67% доживают до 15 лет.
Но как насчёт эгалитаризма? В исследовании 2004 года Майкл Гурвен приводит внушительный массив межкультурных данных и отмечает, что охотники, как правило, оставляют себе и своим семьям больше добычи, чем раздают другим. Хотя в обществах охотников-собирателей, несомненно, существует значительная степень обмена и делёжки, распространённые представления о всеобщем равенстве сильно преувеличены. Даже в обстоятельствах, когда охотники отдают больше мяса, чем впоследствии получают от других взамен, хорошие охотники, как правило, получают высокий статус и вознаграждаются большими возможностями для размножения повсюду, где эта связь изучалась. Учитывая «воплощённое богатство», такое как охотничья добыча и репродуктивный успех, а также «отношенческое богатство», такое как число партнёров по обмену и взаимной помощи, Олден Смит и соавторы подсчитали, что общества охотников-собирателей имеют «умеренный» уровень неравенства, примерно сопоставимый с уровнем Дании. Хотя это меньшее неравенство, чем в большинстве земледельческих обществ и национальных государств, это не совсем тот уровень эгалитаризма, которого многие привыкли ожидать от охотников-собирателей.
В сфере репродуктивного успеха охотники-собиратели ещё более неравны, чем современные индустриализированные общества, демонстрируя так называемый «больший репродуктивный перекос»: у мужчин наблюдается значительно более высокая вариативность репродуктивного успеха, чем у женщин. Среди аче в Парагвае у мужчин вариативность репродуктивного успеха более чем в 4 раза выше, чем у женщин, что является одним из самых высоких зафиксированных соотношений. Это означает, что некоторые мужчины имеют много детей от разных женщин, тогда как значительное число мужчин вообще не имеет детей. Это отражается в том факте, что полигинный брак практикуется в большинстве обществ охотников-собирателей, по которым имеются данные. В этих обществах средний возраст вступления в брак для женщин составляет всего 13,8 года, тогда как средний возраст вступления в брак для мужчин — 20,7 года. Вместо того чтобы защищать то, что в современных западных обществах считалось бы детским браком, антропологи часто вовсе опускают упоминание этой информации.
По словам антропологов Дугласа Фрая и Женевьевы Суйяк, «данные о кочевых собирателях указывают на человеческую склонность к равенству, включая гендерное равенство, как в ценностях, так и в действиях». Однако имеющиеся данные ничуть не подтверждают это представление. Напротив, ещё в 1978 году Роберт Тонкинсон обнаружил, что среди охотников-собирателей марду в Австралии «мужчины марду приписывают себе большую ритуальную ответственность, более высокий статус, больше власти и больше прав, чем женщины. Это общество, в котором мужские интересы обычно преобладают, когда права оспариваются, и особенно в центрально важной сфере религиозной жизни». Среди хиви в Венесуэле и аче в Парагвае младенцы и дети женского пола непропорционально часто становятся жертвами инфантицида, пренебрежения и убийств детей. В обществах охотников-собирателей, находящихся в состоянии войны или сильно зависящих от мужской охоты как источника пропитания, довольно распространено систематическое пренебрежение девочками-младенцами или их убийство. В 1931 году Кнуд Расмуссен записал, что среди нетсиликских инуитов, почти полностью зависевших от мужской охоты и рыболовства, из 96 рождений, о которых он узнал от опрошенных родителей, были убиты 38 девочек — почти 40 процентов.
Также поучительно сравнить уровень убийств в обществах охотников-собирателей с показателями современных национальных государств. В статье 2013 года под названием «От мирных к воинственным» антрополог Роберт Келли приводит данные об убийствах для 15 обществ охотников-собирателей.
В 11 из этих 15 обществ уровень убийств выше, чем в самой жестокой современной стране, а в 14 из 15 — выше, чем в Соединённых Штатах в 2016 году. Единственное исключение, батек из Малайзии, имеют долгую историю насильственных нападений и порабощения со стороны соседних групп и выработали тактику выживания, основанную на бегстве и тщательном избегании конфликтов. Тем не менее даже они рассказывают истории о войнах в прошлом, когда их шаманы стреляли по врагам из духовых трубок. Интересно, что Иван Тейси и Диана Риболи отмечали: «…батек часто с ностальгией вспоминают, как британские врачи, администраторы и военные посещали их общины на вертолётах, доставляя лекарства и другие припасы», что противоречит идее о том, будто общества охотников-собирателей не хотели бы и не нуждались бы ни в чём из того, что могут предложить национальные государства. В 1920–1955 годах уровень убийств у !кунг составлял 42 на 100 000 человек — примерно в 8 раз выше, чем показатель США в 2016 году, — однако Келли упоминает, что «убийства прекратились после 1955 года благодаря присутствию внешней полицейской силы».
Многие недавние статьи в популярных медиа об обществах охотников-собирателей не сумели точно представить эти общества. Картина, которую вы получаете, читая статьи в изданиях вроде
The New Yorker и
The Guardian или работы антропологов вроде Дугласа Фрая и Джеймса Сузмана, часто сильно отличается от той, что раскрывается при глубоком изучении этнографического материала. Чрезмерная опора на одну-единственную статью, опубликованную 50 лет назад, способствовала серьёзным заблуждениям относительно «изобилия» охотников-собирателей и их относительной свободы от нужды и болезней. В таких обсуждениях существует тенденция преуменьшать преимущества современной медицины, институтов и инфраструктуры — а также вполне реальные издержки отсутствия доступа к ним. И, вопреки тому, во что некоторым хотелось бы верить, образ жизни охотников-собирателей не является решением социальных проблем, существующих в современных национальных государствах.
Что же объясняет популярность идеи «первоначального общества изобилия»? Почему люди в обществах с существенно большей продолжительностью жизни, сниженной младенческой смертностью, большим равенством в репродуктивном успехе и меньшим уровнем насилия романтизируют образ жизни, наполненный трудностями, которых они никогда не испытывали? В богатых индустриализированных обществах, ориентированных на потребление и профессиональный статус, идея о том, что где-то существуют люди, живущие без жадности, в естественном равенстве и гармонии, предлагает привлекательную альтернативную модель жизни. Как сказал антрополог Дэвид Каплан: «Тезис о первоначальном обществе изобилия, возможно, является в такой же степени комментарием о нашем собственном обществе, как и описанием жизни охотников-собирателей. И именно в этом может заключаться его мощное притяжение и долговечная привлекательность». Можно предположить, что если алчность, статусные иерархии и неравенство являются сугубо современными явлениями, то, возможно, они не являются частью человеческой природы; и при правильном типе активизма и достаточном числе прогрессивно мыслящих людей такие проблемы можно легко решить, изменив культуру.
И наоборот, для многих политических прогрессистов и антропологов, приверженных социальной справедливости, может быть обескураживающим посмотреть на разные человеческие культуры и заметить, что даже самые малые и наиболее «эгалитарные» общества всё равно страдают от насилия, сексизма, ксенофобии и неравенства. Эти проблемы не новы — на самом деле они очень древние, — и их нельзя просто устранить силой желания или заставить исчезнуть с помощью вводящих в заблуждение комментариев. Но существует опасение, что признать глубокие корни многих человеческих социальных бед — значит оправдать их или признать, что их никогда нельзя смягчить или преодолеть. Это не только пораженческий взгляд, но и совершенно ошибочный. Недавняя история человечества, несомненно, является историей огромного прогресса. Если глобальное снижение детской смертности, голода, насилия и бедности, а также рост продолжительности жизни не являются прогрессом, тогда это слово просто не имеет смысла.
Кроме того, прогрессисты и многие антропологи по понятным причинам не хотят унижать другие культуры или создавать впечатление, что они это делают. В своей книге
Sick Societies антрополог Роберт Эджертон пишет: «…некоторые практики, как знают все антропологи, иногда не описываются, потому что такое описание оскорбило бы описываемых людей или дискредитировало бы их в глазах других». Антропологи часто проявляют достойную уважения заботу о благополучии людей в обществах, которые они изучают, и очень тщательно обдумывают, как их работа будет воспринята посторонними. Но учёные и представители медиа несут ответственность за то, чтобы сообщать правду как можно точнее; и когда их ценности мешают им это делать, они оказывают обществу медвежью услугу и рискуют подорвать собственную репутацию.
На ежегодном собрании Американской антропологической ассоциации в этом году её президент Алисс Уотерстон сказала, что «сейчас ответственность антропологов заключается в участии в воображении альтернативного мира». Желание помочь сформировать лучший мир — достойная цель. Я не сомневаюсь в добрых намерениях президента Уотерстон и многих других антропологов, которые видят недостатки в собственных обществах и ощущают глубокую ответственность за то, чтобы помочь сделать мир лучше. Но воображение лучшего мира не должно происходить за счёт точного описания уже существующего. Если учёные и журналисты не готовы сообщать неудобные факты, то им некого винить, кроме самих себя, если вследствие этого они столкнутся с потерей общественного доверия.
С тех пор как существуют люди, во всём мире они сталкиваются с похожими трудностями: добывать достаточно еды, выстраивать социальные отношения, справляться с паразитами и болезнями, растить детей. Приятно верить, что где-то глубоко в прошлом — или всё ещё сегодня, в более удалённой части мира — существовало или существует общество, которое всё это решило; где все здоровы, счастливы и равны, не затронуты трудностями современной жизни. Но даже если насилие, неравенство, дискриминация и другие социальные проблемы универсальны и являются частью человеческой природы, это не означает, что их распространённость нельзя уменьшить. Можно — и недавние тенденции делают это совершенно очевидным. Отрицание масштаба проблемы, притворство, будто эти социальные вопросы являются исключительно современными или исключительно западными, либо продуктом земледелия или капитализма, не помогает исправить наши современные социальные беды. Напротив, это ещё больше запутывает нас в понимании причин этих проблем и, следовательно, делает нас менее подготовленными к их решению.
