Автор книги следует ошибочной концепции, в соответствии с которой деревню, сельскую общину, разрушала некая абстрактная власть денег. Даже если в этом и есть определенная доля истины, то совершенно игнорируется тот факт, что деревню разрушало прежде всего постоянно возрастающее налоговое давление, государственные поборы. Деревня была важным источником средств для развития помышленности, источником пополеннния казны, из которой деньги шли на кредиты промышленникам.
Второй источник промышленного капиталистического развития это иностранные займы.
Третьий- иностраный капитал.
Россия была переферией или полупереферией капиталистического мира, демонстрировала зависимый тип развития. Ни о каком сопоставлении страны с развитыми странами запада речьи быть не может, даже если темпы роста в некоторые годы были высокими.
Особенностью модернизации России при большевиках стала сверх-эксплуатация крестьянства и усиление роли государства. Потому что второй канал для инвестиций- иностранный капитал- был закрыт. Вот и все.
РОССИЙСКАЯ БУРЖУАЗИЯ
Фундаментальным, определяющим свойством русской буржуазии была ее зависимость от самодержавного государства. Данная зависимость буржуазии не представляла исключительную особенность России. Государство во всех странах выполняло решающую роль в процессе накопления капитала.
Создателем специфического русского капитализма был Петр Первый. Он уничтожил до конца сохранявшиеся в России 17 века элементы автономии городских сословий, утопил в крови восстание мелких самостоятельных производителей – стрельцов. Тем самым была пресечена гипотетическая возможность (если она вообще существовала) развития капитализма в России снизу, из мелкотоварного производства. Под староконсервативными формами стрелецкой демократической революции 1682г. скрывалось прогрессивное европейское содержание. Под европейскими аксессуарами петровских реформ напротив укрывался азиатский государственный капитализм, и его прогресс стал прогрессом растущей зависимости от центров мирового капитализма.
На немногочисленных мануфактурах, существоваших до Петра Первого, работали вольнонаемные рабочие, на множестве построенных в правление Петра мануфактур решительно преобладал подневольный крепостной труд. Как и в Японии через полтораста лет, после “реставрарации Мэйдзи” 1868гг., петровские мануфактура были построены за казенный счет, как государственная собственность, после чего подверглись приватизации. Эта приватизация не уничтожила, однако, государственный контроль над производством, но лишь изменила формы этого контроля.
Историк Е.В. Анисимов описывает результаты подобной “приватизации” так: “Внимательно вчитавшись в условия передачи мануфактур, мы увидим, что компания не обладает правами настоящего владельца капиталистического предприятия. Она осуществляет лишь вариант своеобразной аренды, условия которой четко определяются государством, имеющим право их изменить, вплоть до возвращения в казну отданного завода и даже до конфискации построенного на своем “коште”… государство гарантирует предпринимателю владение его собственным заводом лишь до тех пор, пока тот … будет бесперебойно поставлять в казну необходимую продукцию. В противном случае предприятие могло быть конфисковано. Именно своевременное выполнение казенных заказов было главной обязанностью предпринимателя. И только излишки сверх того, что сейчас называется “госзаказом”, он мог реализовать на рынке. Частное предпринимательство было, таким образом, жестко привязано к к государственной колеснице системой государственных заказов преимущественно оборонного значения… Вот почему впоследствии оказались тщетны попытки внести усовершенствования в примитивное производство, ибо заинтересованности в его расширении и развитии при стабильности заказов и сбыта через казну не было. Многочисленные льготы для части предпринимателей работали в том же направлении, ибо означали насильственную ликвидацию конкурентов”.
Объяснение присущей русскому капитализму зависимости от самодержавия дано в работе российского исследователя Л. В. Милова “Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса”. Состоит оно в том, что в силу неблагоприятных природных условий России для нормального воспроизводства рабочей силы, если оно будет предоставлено “естественным законам рынка”, требуется сравнительно высокая зарплата, что делает чрезвычайно низкой прибыль. В 17 веке, когда на немногочисленных русских мануфактурах работали вольнонаемные рабочие, их оплата была настолько высокой, что делала мануфактурное производство нерентабельным. Функция самодержавного государства состояла как раз в том, чтобы согнуть работника в бараний рог, заменив вольнонаемный труд крепостным. Работнику следовало навсегда забыть о высоком жаловании и работать на хозяиназа гроши или за продуктовый паек под страхом наказания.
Как ни парадоксально, но “либеральные” реформы Александра Второго означали не уменьшение, а увеличение роли государства в русской экономике. Отмена крепостного права означала резкое увеличение государственной эксплуатации крестьянства. Государство как получатель налогов и выкупных платежей принялось выжимать из крестьянина все соки. По подсчетам экономиста Васильчикова, в 1870-е годы средняя доходность с обрабатываемой крестьянином десятины земли составляла 163 копейки, тогда как всевозможные налоги, падавшие на эту десятину, достигали… 164,5 копейки! Платить такие непомерные налоги крестьянство не могло. Росли недоимки. Недоимщиков пороли – вполне законно, официально и публично (порка недоимщиков отменена только в 1904г.).
Современный историк экономики В. Мау описывает механизм накопления капитала в царской России следующим образом: “Прежде всего, государственная власть должна была обеспечить мобилизацию денежного капитала через налоговую систему и перераспределить средства в пользу крупной промышленности, покровительствовать отечественной индустрии при помощи соответствующих средств экономической политики, изыскивать валютные ресурсы для импорта машин и оборудования, создавать благоприятные условия для притока иностранного капитала. При этом вся тяжесть подобной политики ложилась на крестьянство – оно было основным налогоплательщиком империи и давало основные экспортные ресурсы (продовольствие – прим. Ред.). Высокие налоги существенно ограничивали покупательный спрос крестьянства на рынке промышленных товаров, а перераспределительная активность делала промышленность относительно независимой от спроса основной массы населения. Экономические взаимоотношения между городом и деревней тем самым оказывались в значительной степени опосредствованными государственной властью, что существенно влияло на сам механизм функционирования народного хозяйства”. Иными словами, государство изымало у крестьянства посредством налогов весь прибавочный и часть необходимого продукта и передавало полученные таким образом средства (кроме того, что доставалось самой самодержавной бюрократии и помещикам) капиталистам. Вершины подобная система достигла в 1890-е годы, при так называемой системе Витте. Исследователь экономической истории России П.И. Лященко так описывает данную систему: “Влияние всей системы государственного хозяйства никогда не достигало такого крупного значения в народном хозяйстве России, как в 1890-е годы. Государственное хозяйство во всех его отраслях – казенные железные дороги и предприятия, казенные заказы, развитая система государственного кредита, а также вся таможенная, промышленная и податная политика, денежная реформа и пр. – все это в 1890-е годы вело к ускорению в народном хозяйстве начал промышленно – капиталистического развития”.
Решающую роль государства в развитии капитализма в России лучше всего заметили русские народники. В.П. Воронцов в своей книге “Судьбы капитализма в России” писал: “Железные дороги в России, хотя и находятся в частных руках, но содержатся не промышленностью, а правительством; об этом чересчур красноречиво свидетельствует тот миллиард долга, который считает за ними казна. Несмотря на существование банков и акционерных обществ, концентрирующих капиталы, мы неустанно взываем к правительству о поддержании промышленности, о субсидиях ей и банкам, о запретительных тарифах… наша крупная промышленность явилась на свет божий по желанию правительства, и некоторые ее отрасли наполовину оставались в его прямом заведовании, другие оно поддерживало пособиями и заказами… Чуть предприятие хоть несколько выдается из уровня жалкой посредственности, наш капиталист покорно склоняет свою при других обстоятельствах гордую голову и умоляюще глядит на государство: ему это не под силу, без казенной подачки он - нуль, он погибнет”.
В 1892 – 1903 гг. казна покрыла почти 90% расходов на строительство железных дорог. 1,7 млрд были выданы непосредственно из государственной казны, а частные инвестиции тоже почти целиком были покрыты государственными займами. Откуда взялись у государства такие деньги? Из обложения населения дополнительными налогами. В общей сумме государственных расходов на строительство железных дорог 500 млн руб были извлечены за счет государственных займов, а 1,2 млрд – путем прямого увеличения налогов. Как пишет английский историк экономики Алекс Ноув, “этот беспримерный в истории финансов прецедент был достигнут за счет увеличения налогового пресса на население. На протяжении данного десятилетия был введен жилищный налог, увеличены промышленные и квартирные налоги, значительно увеличены налоги на алкогольные напитки, увеличены налоги на сахар и табак, на множество импортируемых товаров, на нефть и спички, был поднят также штемпельный сбор”.
Следствием решающей роли самодержавного государства была несамостоятельность русской буржуазии, зависимость ее от государственного аппарата. Как писал немецкий экономист того времени Шульце – Геверниц: “…Как мы видели, вся деловая жизнь в России еще и теперь зависит от инициативы министра финансов. Существующий крупный капитал обладает как раз наименьшей самостоятельностью по отношению к государству, т.к. его деятельность зачастую основана на государственном поощрении и привилегиях, как в период старого меркантилизма… Нигде частный банковский мир не находится в такой зависимости от министра финансов, как в России. Если последний – человек энергичный, то частные банки – просто оружие в его руках”.
Русская крупная буржуазия в большинстве своем вырастала не из мелких частных предпринимателей, а из чиновников. Современный публицист С.Г. Кара – Мурза описывает этот процесс так: “В отличие от западного капитализма, где представители крупной буржуазии начинали как предприниматели, российский капитализм с самого начала складывался в основном как акционерный. Крупные капиталисты современного толка происходили не из предпринимателей, а из числа управленцев”.
Русскую буржуазию отличала ориентация на немедленное обогащение, а там – хоть трава не расти. В силу своей несамостоятельности и зависимости от государства, она была уверена в непрочности своего положения, а потому спешила пользоваться моментом. У того же Шульца – Геверница можно встретить следующее мимоходом сделанное описание подвигов русских предпринимателей: “В.В.[ т.е. народнический экономист В. Воронцов – прим.ред] совершенно справедливо замечает, что до недавнего времени в России существовали только государственные крупные предприятия. Действительно, государство довольно часто при помощи ссуд и привилегий побуждало частных лиц к устройству фабрик и нередко, после того, как предприниматели вместе с полученными в ссуду суммами исчезали, становилось собственником предприятий”. Пораженный описанной им самим картиной, на которой доблестный “предприниматель” совсем не отличим от вора, бежавшего с украденной из казны добычей, Шульце – Геверниц нашел в себе силы только для меланхолического восклицания: “Верно, но только в этом нельзя видеть идеала!”.
В статье “Новые всходы на народной ниве”, опубликованной в народническом журнале “Отечественные записки”, есть следующее описание психологии русской буржуазии: “… эти люди не воруют в буфетах ложек и не отвертывают в вокзалах газовых рожков только потому, что боятся попасть в тюрьму. Нравственная сторона этих новых людей ниже самых элементарных требований, вся она основана на рубле и исчерпывается афоризмами: купец – ловец; на то и щука в море, чтобы карась не дремал; не плошай; присматривайся к тому, что плохо лежит; пользуйся минутой, когда никто не смотрит; не жалей слабого; кланяйся и пресмыкайся, когда нужно, и рви горло ближнему, когда можешь… Если старое русское купечество создавало темное царство, то теперь оно с новой буржуазией создадут такую тьму, в которой будет гибнуть всякая мысль, всякое человеческое чувство”.
Но наиболее важные последствия зависимости русской буржуазии от абсолютистского государства лежали в политической области. Русская буржуазия была заинтересована не в свержении самодержавия, благодаря защите и покровительству которого она могла существовать, а в его сохранении. “Европейской буржуазии самодержавие – помеха, русской буржуазии – опора”, - писал народник Михайловский и пояснял ситуацию: “Чем самодержавнее исправник, тем кулаку легче грабить”. Статский советник германского императорского статистического ведомства Рудольф Мартин в своей книге “Будущее России и Японии”, появившейся в конце 1905г. и своей беспощадно – резкой характеристикой состояния российской экономики вызвавшей переполох у держателей русских ценных бумаг, писал: “Внешний блеск русских финансов, которым правительство до сих пор ослепляло лиц, мало сведущих, покоился на двух причинах, а именно: на наплыве иностранных капиталов и на абсолютизме. 12 миллиардов марок (5556 млн рублей), которые иностранные государства дали взаймы России, и 4 миллиарда марок (1852 млн руб.), которые иностранцы вложили в промышленные предприятия России, придали бедной России богатый вид. Они дали России возможность ввести золотое обращение, платить проценты по долгам и вести мировую политику. При конституционной форме правления русское государство не было бы в состоянии провести равновесие бюджета, золотое обращение, переход железных дорог к государству и правильный платеж по долгам. Для таких дел Россия слишком бедна. Только железная рука абсолютизма создала блестящее финансовое положение России за счет народного хозяйства и жизненных сил народа”.
Помимо экономических, существовали и психологические причины, по которым русские капиталисты не считали возможным улучшение положения работников. В силу своего зависимого положения русская буржуазия не имела привычки и навыков самостоятельно разрешать конфликты и споры с трудовыми коллективами. Кроме того, господствовал патриархально-помещичий взгляд на рабочих, которые воспринимались предпринимателями в качестве дворовых холопов. Любое их выступление, включая забастовку с требованием увеличить зарплату на 5 копеек, рассматривалось как бунт черни. А для его подавления привлекались войска и полиция. В таком отношении нет ничего удивительного еще и потому, что около 20 % русской буржуазии составляли дворяне, представители государственно-помещичьей аристократии, а среди предпринимателей Западного, Юго-Западного и Прибалтийского районов дворяне преобладали абсолютно. Русский бизнес начала века органически не воспринимал даже саму возможность установления партнерских отношений с трудом.
Русский капитализм 1861 – 1917 годов держался на двух китах: деспотической власти самодержавного государства и притоке в русскую экономику иностранных капиталов. Это был полупериферийный, зависимый капитализм. Без свержения самодержавия и без освобождения от господства иностранного капитала прогрессивное развитие России было невозможно. Однако русская буржуазия была неспособна свергнуть самодержавие, осуществить радикальную чистку России от средневековых пережитков, покончить с господством иностранного капитала и повести страну по пути капиталистического прогресса.
Отставая от ведущих стран Запада в том, что касается экономического развития, Россия находилась на втором месте в мире по размерам государственного долга. В 1913 г. государственный долг России составил 12556 миллионов рублей. Из этой суммы около половины средств составляли долги по внутренним займам, а вторую половину долг иностранным государствам, причем свыше 3000 миллионов рублей Россия должна была Франции. Для сравнения: в 1913 г. расходная часть бюджета России составляла 3383 миллиона рублей.
Если бы после Февральской революции Временное правительство, состоявшее из лучших политиков русской буржуазии, вывело страну из войны и пошло на слом помещичьего землевладения, передачу земли крестьянам, оно, наверное, могло бы обеспечить старой русской буржуазии длительный период исторического существования. Но земли помещиков давно были заложены – перезаложены в банках, а участия России в войне требовали союзники из Антанты, желавшие, чтобы их займы (выданные России) были оплачены кровью русских солдат. Парадокс состоял в том, что русская революция, расчищающая почву для индустриально-капиталистической модернизации России, могла победить лишь как революция антибуржуазная в субъективно – политической сфере, как революция против старой русской буржуазии.
Русская буржуазия царской России была, по данной ей в июне 1917г. правым эсером И. А. Прилежаевым, тепличным растением: “Наша промышленность находилась в полной зависимости от иностранных предприятий в смысле орудий производства. Наша промышленность ничего не создавала, и ее творческая мысль была чрезвычайно слабой… Еще слабее наша промышленность, вернее, класс промышленной буржуазии проявил себя в смысле социального творчества… Наша промышленность всегда жила подачками правительства, всегда жила благодаря тому, что была китайская стена покровительственных пошлин, отгораживающая ее от заграничной конкуренции. Она была тепличным растением, и с началом войны с особой силой обнаружила свои слабые стороны”.
Еще в начале 900х годов фабрикант Савва Морозов говорил писателю М.Горькому, что только путем революции и “достижима европеизация России, пробуждение ее сил." “Я не Дон-Кихот и, конечно, не способен заниматься пропагандой социализма у себя на фабрике, - заявлял Морозов, - но я понимаю, что только социалистически организованный рабочий может противостоять анархизму крестьянства...” После раскола в РСДРП, он встал на сторону большевиков, отмечая, что им предстоит сыграть огромную роль в русской революции. По поводу русской буржуазии Морозов не питал никаких иллюзий. “Когда у нас вспыхнет революция…. буржуазия не найдет в себе сил для сопротивления, и ее сметут, как мусор… Не вижу основания думать иначе, я знаю свою среду”.
Выдающийся советский экономист А.Спундэ писал: “Буржуазное временное правительство несколько месяцев после свержения самодержавия пользовалось поддержкой подавляющего большинства народа. Вера в то, чти царизм был главным и единственным злом, оказалась всеобщей. Возможности у самого Временного правительства также были весьма широкими, В нем участвовали, а на конечной стадии возглавляли его, представители самых левых буржуазных партий — настолько левых, что они даже отказывались считать себя буржуазными. По своим личным качествам почти все члены Временного правительства были наиболее талантливыми представителями своих партий. Это, несомненно, было самое талантливое правительство, которое только могла создать тогдашняя русская буржуазия. Выполнение этим правительством минимальной программы чисто буржуазных преобразований давало ему гарантию длительной поддержки широких слоев населения. У Временного правительства были налицо и возможности широких политических комбинаций. Достаточно вспомнить, что еще до Февральской революции даже в крайне правых кругах открыто обсуждался вопрос о мире любой ценой. Жизнь показала, что Временное правительство оказалось не в состоянии сохранить власть для буржуазии… И это объяснялось прежде всего тем положением, которое занимала буржуазия в русской политической и экономической жизни. Здесь меньше всего следует искать причины в личных качествах «министров-социалистов» и рассуждать об «измене» вчерашних политических ссыльных своим идеалам. Для решения самых острых вопросов, поставленных неумолимым ходом истории, Временному правительству опереться было не на кого.”
То, что русская буржуазия была тепличным растением, нежизнеспособным без правительственной опеки, проявилось в чрезвычайно забавном эпизоде, относящемся к последним дням ее существования. Современный российский исследователь В.А. Лапандин отмечает, что когда летом 1918г. в Самаре была свергнута советская власть и установилась власть Комитета членов Учредительного собрания – Комуча, правые эсеры, возглавлявшие Комуч, решили провести денационализацию и вернуть капиталистам предприятия, экспроприированные у них самарскими максималистскими и большевистскими советами. Но не тут-то было. “Денационализация столкнулась с сопротивлением … самих капиталистов, отказывающихся получать обратно принадлежавшие им прежде предприятия. Если денационализация мелких и средних предприятий прошла без проблем, то крупные капиталисты Самары заявили, что возьмут назад свои бывшие предприятия, лишь если получат, во-первых, право увольнять рабочих по собственному усмотрению; во-вторых, возмещение убытков, понесенных во время национализации, и в – третьих, самое интересное, субсидии на особо льготных условиях и крупные казенные заказы или поставки. В результате денационализация крупных предприятий так и не состоялась.”
Самарские крупные капиталисты признали, что без государственной диктатуры, которая скрутит рабочих в бараний рог и даст крупному капиталу льготные субсидии и казенные заказы, крупный капитал в России никаких прибылей получить не может, а потому без правительственной поддержки не стоит и браться за “предпринимательство”.
Даже после того, когда жизнь старых русских правящих классов закончилась, и их тени вели загробное существование в эмиграции, бывшие русские капиталисты не могли избавиться от “влеченья, рода недуга” к бывшим сановным бюрократам. Меньшевик Станислав Иванович (Португейс) написал когда-то статью “Ташкентцы за границей”, где описывал монархический съезд в Париже в 1926г. – съезд, на котором русские купчины в эмиграции стояли по струночке перед бывшими урядниками и исправниками, хотя у последних давно уже не было реальной власти: “… Торгово – промышленная группа в эмиграции в известном смысле повторила здесь [на монархическом съезде] историю русской торгово – промышленной буржуазии в самой России. И там она боялась дикого помещика, Совета объединенного дворянства и всей дворянско – бюрократической махины русского самодержавия. Но боязнь свою она не сумела превратить в законченную классово – политическую акцию. Организовавшись весьма недурно как класс против рабочих, русская торгово – промышленная буржуазия не сумела организоваться как класс против феодально – самодержавного строя. Октябризм был пределом политического радикализма компактных масс русской буржуазии, но октябризм в самой основе своей был компромиссом между новым и сравнительно молодым классом буржуазии и старым разлагающимся дворянством. В итоге русская революция, вырывшая запоздалую могилу русскому дворянству, вырыла и преждевременную могилу русскому торгово – промышленному классу. Политическая дряблость и связанность с дворянской бюрократией русского капитализма была одной из главнейших причин трагического поворота русской революции. Но то, что там, внутри России, было трагедией, в эмиграции превратилось в фарс. Опять представители русской буржуазии не смогли преодолеть влеченье, род недуга к союзу с дворянской реакцией. Если внутри России этот союз был преступлением против длительных интересов собственного класса, то он по крайней мере давал временные выгоды: охрану от слишком больших притязаний рабочего класса. Но что, кроме демонстрации самозабвенного бескорыстия, мог собою представлять союз с реакцией в обстановке эмиграции?…”
В этих словах выражен исторический приговор старой русской буржуазии. Она не могла и не хотела осуществить буржуазную модернизацию страны, из народа которой извлекала свои прибыли, а потому была обречена неумолимой историей на уничтожение.
ЗАВИСИМАЯ МОДЕЛЬ КАПИТАЛИЗМА
За исключением текстильной отрасли развитие передовых технологий в России обеспечивалось иностранным капиталом. Но это вело к формированию периферийной, зависимой модели капитализма, где огромная часть прибылей вывозилась из страны. Витте сравнивал экономические отношения между Россией и Западной Европой с теми, которые существуют между европейскими державами и их колониями: Россия «щедро снабжает их дешевыми продуктами своей земли и дорого покупает продукты их труда».
Кроме того, в соответствии с законами развития зависимых экономик, возникало множество предприятий, ориентированных прежде всего на удовлетворение нужд иностранных рынков, несвязанных непосредственно с окружающей их средой. Это означало, что потребителями продукции большинства иностранных предприятий были не русские предприятия и трудовое населения, а западные страны. Таким образом, развитие промышленности приносило трудящемуся населению России мало выгод. Советский политический деятель, историк и выдающийся экономист А.Спундэ так описывает роль иностранного капитала и русского капитала в деле индустриальных преобразований в России: “К отмене крепостного права в 1861 году Россия подошла в состоянии промотавшегося дворянина. В государственном кошельке было пусто, в дворянском — не менее пусто. Были, разумеется, огромные, веками накопленные материальные ценности в их числе такие дивные архитектурные ансамбли, как центральная часть Петербурга, дорогие царские дворцы, часто также весьма дорогие дворянские усадьбы, были миллионы убогих крестьянских лачуг. Но это почти исключительно потребительские фонды. Каковы же были производственные фонды России в то время, когда даже дворянские верхи, монопольно осуществившие крестьянскую реформу, признавали, что страна должна начать, притом капиталистическими методами, соревнование с бурно индустриализирующейся Европой? Эти фонды представляли собою миллионы голов разношерстного скота, деревянные телеги, сохи и бороны, непроезжие в мало-мальски плохую погоду дороги. Все технически современное оборудование накануне 1861 г. состояло из 1,6 тыс. км железных дорог и из нескольких (единицами исчисляемых) заводов и фабрик с новыми паровыми двигателями и сынками. Петровские горные заводы, технически почти не обновлявшиеся, успели уже весьма устареть. Словом, России нужны были огромные средства на капиталовложения. А в стране только торговый капитал пришел к 1861 году не с пустым карманом, его перерастание в промышленный капитал после реформы значительно ускорилось. Однако через всю реформу красной нитью проходило стремление любой ценой сохранить помещичий паразитизм. Поэтому национальный русский капитал даже в условиях, обеспечивающих особо высокую норму эксплуатации, не мог компенсировать миллиарды, проедаемые помещиками, сановниками, полицейской машиной. Реформа сделала капиталистическое накопление лишь относительно небольшим ручейком, удовлетворяющим весьма малую долю потребностей страны в капиталах. Через 12 лет после реформы из всей суммы акционерных капиталов (1200 миллионов рублей) в промышленность было вложено только 130 млн рублей. Таких средств еле хватало на развитие лишь некоторых отраслей легкой промышленности. Черная металлургия и вообще горная промышленность развивались преимущественно по мере того, как туда внедрялся иностранный капитал. В 1916 году капитал (акционерный и облигационный) в горном деле (включая добычу нефти) составлял 917,8 млн руб. Из них иностранного капитала было 834,3 млн рублей, или 91%. Пока Россия жила под властью дворянской монархии, приток иностранного капитала был все же лучше, чем паразитизм «своего» дворянства. Иностранный капитал на грабительских началах, но строил, а дворянство почти всю дань, получаемую с народа, проедало. Но для развития отечественной буржуазии приток иностранного капитала был явным злом. Высокая доля прибавочной стоимости, полученной за счет иностранных капиталовложений, уходила из страны. На расширенное воспроизводство иностранные капиталисты шли лишь постольку, поскольку в России имелся дешевый труд и, следовательно, лишь в той степени, которая обеспечивала сохранение России в качестве отсталой страны. Так, например, после того как с самого богатого в мире Бакинского месторождения сливки были сняты и требовался переход на глубокое бурение, добыча нефти упала с 11,6 млн тонн в 1901 году до 9,2 млн тонн в 1913 году. В 1916—1917 годах капиталы русской промышленности распределялись между отечественным и иностранным следующим образом. В горном деле весь капитал 917,8 млн руб (иностранный 91%), в обработке металлов — 937,8 млн руб. (иностранный 42%), в химической промышленности 169 млн руб. (иностранный 50%), в текстильной промышленности из 658 млн руб. 28% составляли иностранные вложения. Особенно сильно развитие и самоопределение русской буржуазии страдало от того, что регулирующая финансовая система России уже через два десятилетия после реформы также попала в сильную зависимость от иностранного капитала. Из основного акционерного капитала восемнадцати главных акционерных банков, составлявшего в 1914 году 435,6 млн рублей, иностранному капиталу принадлежало 185,5 млн рублей. В крупнейших петербургских банках доля иностранного капитала достигала 90%. Самостоятельность русской буржуазии в этих условиях была явно ограничена. Иногда для доказательства капиталистического развития предреволюционной России указывают на высокие темпы роста ее промышленности. В период от I860 до 1913 года среднегодовой прирост выплавки чугуна составил 5,1%, добыча каменного угля — 9,2%, нефти — 14%, протяженности железных дорог — 7,4%. Но при анализе этих цифр надо принимать во внимание не только чрезвычайно низкий начальный уровень отсчета. С точки зрения оценки того, насколько и как возрастала сила русской буржуазии, не менее важно и другое. Темпы роста русской промышленности в том случае, если она имела целью догнать Запад или хотя бы перестать отставать от него, должны были многие годы непрерывно возрастать. Условия для этого (территория, население, дешевые рабочие руки) были. На самом деле имело место обратное. Если разбить все пореформенное время на два периода: 1860—1880 и 1880—1913 годы, то обнаруживается, что ускоряют свой среднегодовой рост только выплавка чугуна (1,4% в первый период и 7,35% во второй) и производство хлопка (3,5% и 4,7%). Остальные отрасли замедляют свой рост (добыча золота—2,9% и 0,4%, добыча угля—12,7% и 8%... Производство сахара — 11,7% и 3,5%). В результате к 1913 году разрыв в промышленном развитии Европы и России не уменьшился, а увеличился.
