Спиридонов А. М. Исландские саги как источник по раннесредневековой истории Карелии
http://ulfdalir.ru/literature/0/797
http://ulfdalir.ru/literature/0/797
Вы используете устаревший браузер. Этот и другие сайты могут отображаться в нем неправильно.
Необходимо обновить браузер или попробовать использовать другой.
Необходимо обновить браузер или попробовать использовать другой.
Карелы
- Автор темы Kryvonis
- Дата начала
С.Кочкуркина. Прибалтийско-финские народы России М. Наука 2003
http://www.vottovaara.ru/joomla/gipotezi-p...niya-karel.html
Проблема происхождения карел долгое время оставалась дискуссионной. По одной из гипотез карелы составляли большую часть населения легендарной Биармии, занимавшей окрестности Белого моря. После распада этого государства карелы двинулись в западном и южном направлении, к Онежскому и Ладожскому озерам и Финскому заливу. В начале XX в. в финляндской литературе получают распространение теории западного происхождения карел, по которым карелы — прямые потомки западнофинского племени хяме (емъ русских источников), предположительно занимавшего в I тысячелетии н.э. земли Карельского перешейка (см: Кочкуркина, 1982. С. 7). Однако некоторые финляндские археологи того времени (A.M. Тальгрен, А. Европеус, К.А. Нордман) считали идею западного происхождения карел необоснованной. Так, К.А. Нордман полагал, что карелы сформировались в результате смешения восточных и западных элементов и что их культура уже в I тысячелетии н.э. отличалась от западнофинской. Нордман отверг также распространенное у финляндских исследователей представление, будто походы викингов были причиной подъема и расцвета карельской культуры того времени. Он убедительно показал, что именно их прекращение способствовало подъему Корельской земли в XII-XVI вв. и признавал прогрессивным влияние Новгорода на карел (Nordman, 1924. S. 182-196).
Гипотеза о заселении Карельского перешейка с востока сформулирована в 1930-е годы известным советским археологом В.И. Равдоникасом на основании археологических материалов из курганов Олонецкого перешейка. Он придерживался распространенной точки зрения о карелах, как довольно поздно сформировавшемся этническом образовании. Равдоникас полагал, что племя корела до конца XI в. жило в восточном Приладожье, а затем в конце XI-XII в. заселило и северо-западное Приладожье (Равдоникас, 1930; С. 6-7, 25; 1940. С. 11). Однако современные археологические материалы не подтверждают этого предположения. Сегодня доказано, что население, оставившее курганы на Олонецком перешейке, не могло принимать участия в формировании племени корела (Кочкуркина, 1975. С. 303-305).
В середине XX в. крупнейшим российским финно-угроведом Д.В. Бубрихом была разработана концепция происхождения карел, базирующаяся на лингвистическом материале. По его мнению, до возникновения Древнерусского государства на Карельском перешейке кочевали лишь редкие саамские родо-племенные группы. Корела же начала формироваться в период образования Древнерусского государства. Откуда она пришла, Д.В. Бубрих не дал убедительного ответа. Он полагал, что это население частью пришло с запада, из земель еми, частью из мест, близких к Чудскому озеру и Новгороду; допускал также участи в сложении корелы и древней веси (Бубрих, 1947; 1971).
В последние годы в отечественной и зарубежной литературе рассматривают древних карел как особый этнос, возникший на базе местного, западнофинского и пришедшего из юго-восточного Приладожья населения. Однако некоторые ученые, в частности - финляндский историк X. Киркинен, считают, что совокупность археологических, лингвистических и исторических данных говорит против западного участия "емского" элемента в составе корелы. Киркинен считает, что племя корела формировалось одновременно с Новгородским государством в результате смешения чудских, прибалтийско-финских, вепсских, а может быть, и варяжских компонентов (Kirkinen, 1963. S. 31, 35). При этом предполагает, что корела сложились только в XI-XII вв. Отечественные исследователи, напротив, считают, что формирование корелы произошло уже в первой половине I тысячелетия н.э. (Жербин, Шаскольский, 1976. С. 37; Шаскольский, 1979. С. 44).
Данные топонимики помогают уточнить территорию расселения карел и пути их миграции в далеком прошлом. В северо-западном Приладожье древними оказываются саамские топонимы, а основной пласт составляют карельские. По отношению к ним топонимы славянского происхождения более поздние, хотя довольно часты в ландшафте Карельского перешейка. Относительно территории расселения корелы в XII-XIV вв. у исследователей в настоящее время нет принципиальных разногласий. Историки, археологи, лингвисты и фольклористы считают, что это были Карельский перешеек и северо-западное побережье Ладожского озера, а г. Корела являлся племенным центром. Населению земли южной Саво и Приладожской Карелии были свойственны многие общие черты культуры. Однако некоторая удаленность ее от карельского центра, влияние западных соседей, политические акции (Ореховецкий мирный договор 1323 г.) привели к нарушению восточных связей. Постепенно местное население стало отличаться по культуре от населения Карельского перешейка.
http://www.vottovaara.ru/joomla/gipotezi-p...niya-karel.html
Проблема происхождения карел долгое время оставалась дискуссионной. По одной из гипотез карелы составляли большую часть населения легендарной Биармии, занимавшей окрестности Белого моря. После распада этого государства карелы двинулись в западном и южном направлении, к Онежскому и Ладожскому озерам и Финскому заливу. В начале XX в. в финляндской литературе получают распространение теории западного происхождения карел, по которым карелы — прямые потомки западнофинского племени хяме (емъ русских источников), предположительно занимавшего в I тысячелетии н.э. земли Карельского перешейка (см: Кочкуркина, 1982. С. 7). Однако некоторые финляндские археологи того времени (A.M. Тальгрен, А. Европеус, К.А. Нордман) считали идею западного происхождения карел необоснованной. Так, К.А. Нордман полагал, что карелы сформировались в результате смешения восточных и западных элементов и что их культура уже в I тысячелетии н.э. отличалась от западнофинской. Нордман отверг также распространенное у финляндских исследователей представление, будто походы викингов были причиной подъема и расцвета карельской культуры того времени. Он убедительно показал, что именно их прекращение способствовало подъему Корельской земли в XII-XVI вв. и признавал прогрессивным влияние Новгорода на карел (Nordman, 1924. S. 182-196).
Гипотеза о заселении Карельского перешейка с востока сформулирована в 1930-е годы известным советским археологом В.И. Равдоникасом на основании археологических материалов из курганов Олонецкого перешейка. Он придерживался распространенной точки зрения о карелах, как довольно поздно сформировавшемся этническом образовании. Равдоникас полагал, что племя корела до конца XI в. жило в восточном Приладожье, а затем в конце XI-XII в. заселило и северо-западное Приладожье (Равдоникас, 1930; С. 6-7, 25; 1940. С. 11). Однако современные археологические материалы не подтверждают этого предположения. Сегодня доказано, что население, оставившее курганы на Олонецком перешейке, не могло принимать участия в формировании племени корела (Кочкуркина, 1975. С. 303-305).
В середине XX в. крупнейшим российским финно-угроведом Д.В. Бубрихом была разработана концепция происхождения карел, базирующаяся на лингвистическом материале. По его мнению, до возникновения Древнерусского государства на Карельском перешейке кочевали лишь редкие саамские родо-племенные группы. Корела же начала формироваться в период образования Древнерусского государства. Откуда она пришла, Д.В. Бубрих не дал убедительного ответа. Он полагал, что это население частью пришло с запада, из земель еми, частью из мест, близких к Чудскому озеру и Новгороду; допускал также участи в сложении корелы и древней веси (Бубрих, 1947; 1971).
В последние годы в отечественной и зарубежной литературе рассматривают древних карел как особый этнос, возникший на базе местного, западнофинского и пришедшего из юго-восточного Приладожья населения. Однако некоторые ученые, в частности - финляндский историк X. Киркинен, считают, что совокупность археологических, лингвистических и исторических данных говорит против западного участия "емского" элемента в составе корелы. Киркинен считает, что племя корела формировалось одновременно с Новгородским государством в результате смешения чудских, прибалтийско-финских, вепсских, а может быть, и варяжских компонентов (Kirkinen, 1963. S. 31, 35). При этом предполагает, что корела сложились только в XI-XII вв. Отечественные исследователи, напротив, считают, что формирование корелы произошло уже в первой половине I тысячелетия н.э. (Жербин, Шаскольский, 1976. С. 37; Шаскольский, 1979. С. 44).
Данные топонимики помогают уточнить территорию расселения карел и пути их миграции в далеком прошлом. В северо-западном Приладожье древними оказываются саамские топонимы, а основной пласт составляют карельские. По отношению к ним топонимы славянского происхождения более поздние, хотя довольно часты в ландшафте Карельского перешейка. Относительно территории расселения корелы в XII-XIV вв. у исследователей в настоящее время нет принципиальных разногласий. Историки, археологи, лингвисты и фольклористы считают, что это были Карельский перешеек и северо-западное побережье Ладожского озера, а г. Корела являлся племенным центром. Населению земли южной Саво и Приладожской Карелии были свойственны многие общие черты культуры. Однако некоторая удаленность ее от карельского центра, влияние западных соседей, политические акции (Ореховецкий мирный договор 1323 г.) привели к нарушению восточных связей. Постепенно местное население стало отличаться по культуре от населения Карельского перешейка.
Матти Хурре. Финно-угры и славяне, Л. 1979
http://www.vottovaara.ru/joomla/koncepcii-...znogo-veka.html
Карелы рассматриваются здесь как население, которое жило на западном и северном побережье Ладожского озера, включая район устья р. Вуоксы; здесь в эпоху викингов сформировалась своеобразная культура, которую на основании более поздних исторических источников стали обозначать карельской. Представления о том, откуда и когда пришли сюда карелы, часто менялись. Это относится также и к другим финским племенам, к населению собственно Финляндии и Тавастланда (Хяме), и при рассмотрении вопроса о происхождении карелов мы должны одновременно коснуться вопроса о происхождении всего финского народа. Общего решения проблемы, которое бы всех удовлетворило, пока не найдено, и прежде всего возникают большие затруднения при соединении данных языкознания и археологии.
До конца XIX в. из-за отсутствия необходимых исторических источников и еще нераскрытых возможностей археологии многие пытались найти решение рассматриваемой проблемы в языкознании. Даже после того как в 1870 г. археология была признана в Финляндии наукой, она все же должна была при изучении данной проблемы всецело опираться на результаты, добытые языкознанием. Это «право первородства» языкознания, видимо, оказывало влияние на археологов. Часто даже археологический материал рассматривался через призму языкознания: при этом не учитывались такие точки зрения, которые могли бы привести к противоречиям с языкознанием. Постепенно, однако, археологи все больше освобождались от влияния языкознания. Разумеется, его результаты не аннулируются, но исходным в истолковании данного вопроса становится археологический материал.
В 1885 г. первый выдающийся финский археолог И. Р. Аспелин опубликовал работу, (Aspelin J. R. Suomen asukkaat pakanuuden aikana. Helsinki, 1885.) в которой он рассматривал вопрос о появлении финнов в основном по данным языкознания. Он считал, что финские племена жили ранее в восточных областях Эстонии и Приладожья. Движение славян, обусловленное нападением гуннов, вынудило карелов переселиться. Первыми ушло на запад по Карельскому перешейку племя емь. Другие финские племена двинулись вначале в Эстонию, откуда по морю они проникли в Западную Финляндию. Карелы, населявшие северные регионы, ушли на запад последними, по северному побережью Ладоги. Таким образом, речь шла о начавшемся в V или VI вв. переселении племен. В связи с этим прежнее германское население страны и саамы были изгнаны.
Альфред Хакман занял иную позицию в вопросе о приходе финнов.(Hackman A. Die altere Eisenzeit in Filmland, I. Helsingfors, 1905.) Он «удревнил» эпоху передвижения племен и отнес само переселение финнов к более раннему времени. Сравнив могильники Финляндии и Эстонии раннего железного века, он установил, что движение населения из Восточной Прибалтики началось в первые века н. э., прежде всего из Эстонии в Финляндию; первоначально осваивались юго-западные районы Финляндии и побережье Ботнического залива. Переселение происходило небольшими группами и длилось столетия. С побережья это расселение распространилось постепенно в глубь страны. На основании находок Хакман считал путь по р. Кокемяенйоки основным; по нему попадали в южную озерную область Тавастланд (Хяме), где находятся древнейшие могильники страны. Отсюда расселение шло далее на север и на восток. Согласно этой точке зрения, образование племен происходило уже па финской территории. В связи с тем, что между эпохой бронзы и древнейшими находками железного века, казалось, имелся многовековой хиатус, возникло предположение о почти полной незаселенности страны в этот период. Считалось, что саамы, или потомки народа каменного века, которые, возможно, все же обитали на этой территории, не принимали участия в дальнейшем развитии; финский народ сформировался, таким образом, на основе пришлого населения.
Точка зрения Хакмана совпадала с результатами исследований в области языкознания, а новые находки подкрепляли его положения. Итак, высказанная точка зрения получила всеобщее одобрение и господствовала, хотя и в модифицированном и развитом виде, в финской археологии вплоть до последнего времени. В этой связи последовательницей взглядов Хакмана следует прежде всего назвать Эллу Кивикоски. (Kivikoski E. 1) Svenskar i osterled under 500-talet. — FM, 1939; 2) Suomen esihistoria. Porvoo, 1961; 3) Finland. Ancient Peoples and Places, 53. London. 1967.) Среди более старых археологов только Юлиус Айлио не был согласен с Хакманом. В 1917 г. он заявил, что переселение не было столь значительным, как это предполагал Хакман. (A i 1 i о J. Hameenlinnan esi- ja rakennushistoria. — In: Hamoenlinnan kaupun-gin hisloria, I. Hameenlinna, 1917.) Он считал, что распространение культуры железного века в Финляндии в большей степени обязано преемственности традиций п что более древнее население приняло участие в заселении страны. (Ailio J. Karjalaiset soikeat kupurasoljet. — SMYA, 1922, XXXII.) Однако заключение Айлио не было поддержано, и прежде всего на основании данных языкознания.
Следует, однако, отметить, что ряд финских археологов согласен с точкой зрения Айлио. На основании новых исследований и находок высказано мнение, что, несмотря на переселение, местное население приняло большое участие в формировании племен.
В то время, когда Хакман опубликовал свое исследование, в Карелии еще не были известны поселения железного века более ранние, чем относящиеся к эпохе викингов. Полагали также, что область была почти пустынной, а те немногие предметы раннего железного века, которые имелись там и представляли собой западные типы, связывали с тавастами — охотниками. Считалось, что заселение имело место только в эпоху викингов, когда карелы пришли туда с востока. Вслед за этим началось формирование обширных могильников, которые в 80-е гг. XIX в. исследовал Теодор Швиндт и материалы находок которых стали затем важнейшим источником для изучения железного века Карелии. Эти материалы были опубликованы Швиндтом в 1893 г., (Schvindt Th. Tietoja Karjalan rautakaudesta. — SMYA, 1893. XIII.) но самого анализа материалов он не сделал.
Ужо давно в находках Финляндии и Карелии отмечались влияния как Востока и Юга, так и Запада. Скандинавское влияние оказывается весьма сильным: в этих районах были найдены образцы многих скандинавских предметов, в том числе и овальные фибулы. В связи с этим Оскар Монтелиус предположил в 1898 г., что на этой территории возникли даже шведские поселения. (Montelius 0. Nar kommo svenskarne till Fiunlad. — Finsk Tidskrift, 44, 1898.) В целом считалось, что скандинавское влияние исходило от варягов, которые населяли южное побережье Ладожского озера.
В статье, опубликованной в 1910 г., Хельмар Аппелъгрен-Кивало установил, что карельский орнамент основывался на восточном и византийском материале, который был дополнен варягами скандинавскими чертами, в результате чего в Карелии оформился собственный художественный стиль. (Appеlgrеn-Kivalo H. Romansk ornamentik. — FM, 1910.) Ученый датировал его примерно 1100—1350 гг., то есть временем расцвета карельской культуры. А. М. Тальгрен пошел дальше, считая возможным, что западное побережье Ладоги было заселено только в 1100 г. с юго-восточной стороны, из «шведско-чудских» областей. (Tallgren A. Fornsaker fran Olonets pa Historiska Museet i Helsingfors. — FM, 1916.) Он доказал, что и период бытования овальных фибул, и весь карельский период датируются временем около 900—1100 гг., и указал, помимо варяжского, на культурное влияние, шедшее с Готланда и Оланда.
Историческая роль связей с западной Финляндией получила новое освещение в результате исследования Аарне Европеусом (позднее Эюряпяя) в 1921 г. погребения с трупосожжением (около 800 г.) в Сакколе. (E u г о p a e u s A. Muinaistutlimuksen tehtavia karjalassa. — Kalevala — seuran Vuosikirja. 3, 1923.) Существенно, что как форма этой могилы, так и инвентарь полностью аналогичны погребениям из западной Финляндии. Это открытие подтвердило теорию Хакмана о расселении финнов с запада на восток и не позднее VIII в. достигших побережья Ладожского озера. Европеус, между тем, оставил открытым вопрос о том, произошло ли племя карел в основном от новых пришельцев, или в этот район позже с востока пришли иные поселенцы. Во всяком случае, карелов начали рассматривать как племя, пришедшее с запада.
Более основательно, чем прежние исследователи, представил изучение периода железного века К. А. Нордман в своей работе, опубликованной в 1924 г. (Nordman C. A. Karelska jarnaldersstudier. — SMYA, 1924, XXXIV.) Древнейшее население Карелии в железном веке он связывал с западнофинскими группировками, прежде всего с пришельцами из Тавастланда, так как на рассматриваемой территории не было обнаружено следов восточного населения или саамов. Однако он не считал, что карелы пришли с запада; по его мнению, это племя возникло здесь скорее в результате смешения населения, пришедшего с востока, с западными выходцами. Он полагал неясным, какие поселенцы здесь преобладали. Карельская культура сформировалась, когда влияние различных направлений уже слилось воедино. И хотя в период викингов западнофинские черты в культуре карел были господствующими, эта культура уже отличалась от западной. Наличие сравнительно большого количества вещей шведского происхождения не свидетельствует о шведском населении. Объяснение этого заключается в территориальной близости варягов. От них получали карелы и вещи восточного происхождения. Ранее походы викингов на восток рассматривались как стимул для расцвета Карелии. Нордман же, напротив, считал, что подъему Карелии способствовало скорее прекращение этих походов. С того времени, как уменьшилась роль раннесредневековых торговых путей на русской территории, оставшаяся в стороне Карелия приобретает новое значение. Нордман, между прочим, указывает на увеличение ввоза готландских предметов к концу периода викингов. Важным было также возвышение Новгорода. Нордман предполагает, что в этот период часть населения переселяется с востока в Карелию частично по Карельскому перешейку, частично из района Ладоги.
Еще в период викингов в Карелии отсутствовал византийский материал и варяги были посредниками в переносе восточного влияния. На рубеже XI—XII вв. среди находок начинают появляться византийские и другие изделия, связанные с христианством. Нордман считает, что это свидетельствует о росте могущества Новгорода. С XII в. карелы упоминаются в новгородских летописях. С учетом влияния Готланда и союзническо-даннических отношений с Новгородом карелы располагают самоуправлением. Судя по находкам из Тууккалы (в Миккели) и Настолы (недалеко от Лахти), карельское население, по мнению Нордмана, распространилось в Саво и Тавастланд. Ученый считал периодом расцвета карельской культуры 1100—1200 гг. Он полагал, что поселение шведов в Выборге должно было нанести смертельный удар развитию карельского племени, так как был прерван важный торговый путь из бассейна р. Вуоксы к Финскому заливу. Этот удар дополнил заключенный в 1323 г. мирный договор в Орешке, в результате которого карельская область была поделена между Швецией и Новгородом.
После Нордмана изучением карельского железного века занялась Э. Кивикоски. В 1944 г. она опубликовала работу, посвященную происхождению карел и их культуры. К этому времени накопился большой археологический материал. Среди находок раннего железного века признаки их западнофинского происхождения, казалось, еще преобладали, но при этом прослеживались уже особенности, свидетельствующие о связях с югом н востоком. О южных связях свидетельствует эстонского происхождения топор римского времени из Ряйсяля, о восточных — формочки для отливки украшений пьяноборского типа из Парикалла и несколько восточнорусских топоров.
Древнейшим погребением Карелии является захоронение, исследованное Эллой Кивикоски в 1938 г. в Нукутталахти (Сортавала). Оно относится к началу VI в. В погребении были найдены два скандинавских украшения в виде застежек и два браслета; на их основе Э. Кивикоски предполагает, что это погребение шведского мореплавателя. Даже если оно и случайное, то, по заключению Э. Кивикоски, этот памятник все же косвенно указывает на то, что на данной территории проживало и местное население, так как едва ли скандинавы стали бы плавать вдоль совершенно ненаселенного побережья Ладожского озера.
Следует отметить, что в 1950 г. К. Ф. Мейнандер предположил, что в данном случае речь должна идти о погребении местного жителя. Часть украшений из упомянутого комплекса такая же, как и в других районах Финляндии, например в юго-восточной Ботнии, которая активно влияла в этот период на внутренние районы страны. Браслеты также не типично шведские — аналогичные известны и в бассейне Оки. К тому же спиральное кольцо, относящееся к этому же комплексу, скорее финское или восточноприбалтийское, чем шведское. Таким образом, по мнению К. Ф. Мейнандера, рассматриваемое погребение, весьма возможно, принадлежит представителю местного населения, которое издавна осуществляло связи в различных направлениях. Можно еще добавить несколько примеров. Найденное в погребении небольшое железное двулезвийное орудие относится к числу инструментов, применявшихся при обработке дерева и кости, и не слишком подходит для погребения мореплавателя. Других погребений, вроде упоминавшегося выше погребения Сакколы, пока не обнаружено. Известны более поздние погребения с трупосожжением эпохи викингов как в виде курганов, так и грунтовых могильников. И те, и другие являются западнофинскими и связываются с западным и северным побережьем Ладожского озера от Метсяпиритти до Саальми; некоторые погребения встречены во внутренних районах страны, например в Раутерви. Вещи в погребениях все же имеют общий западнофинский характер, даже если, как полагает Э. Кивикоски, в них и имеются слабые признаки, указывающие на собственно Финляндию. Она характеризует варягов в качестве посредников в распространении скандинавских материалов и отмечает, что некоторые находки указывают па связи с восточными угро-финскими народами.
Э. Кивикоски рассматривает пришедшее с запада население лишь как один из компонентов формирования поздних карелов. Она ссылается на исследования советского ученого В. И. Равдоннкаса и говорит о едином финно-угорском населении в Приладожье, которое только в период викингов осваивает металлическую культуру и начинает выявляться на археологических материалах. При этом 0. Кивикоски не согласна с В. И. Равдоникасом в том, что карельская культура типа Кексгольмских могильников является продолжением культуры, которая начала развиваться ранее на юго-восточном побережье Ладоги: западнофинское участие в первой является значительным, и в упомянутой области отсутствуют курганы, являющиеся характерными для Приладожья. Э. Кивикоски рассматривает существовавший на восточном побережье так называемый видлицкий тип курганов XI в. с каркасом из балок как возможную исходную точку погребений округа Кякисальми в эпоху крестовых походов. При этом она считает, что численность местного оседлого населения в районе Карельского перешейка была значительно большей, чем это считалось ранее. Она предполагает, что разделение племени веси и карелов относится к началу эпохи викингов. На формирование племени весь оказали влияние варяги и славяне, а на карелов прежде всего западная Финляндия, Готланд и Новгород. На участие западнофинского элемента в карельской культуре указывает тот факт, что древнейшие формы фибул, рассматривающиеся как «национальная» форма украшения карелов, являются тавастскими, как это установлено Олафом Хельстремом. (Hallstrom О. Lisia suomalaisten soikeiden kupurasolkien syntyhistoriaan. SM, 1947—1948.)
Как уже было сказано, население Саво железного века считалось карельским. В 30-е гг. XX в. и здесь были обнаружены могильники с трупосожжением, напоминающие западнофинские. Вследствие этого Э. Кивикоски предполагает, что население Саво пришло с запада; но в период расцвета карельской культуры Саво попало в сферу ее влияния, хотя в данном случае речь идет не о переселении. Далее Э. Кивикоски предполагает, что то же самое приложимо, например, к находкам из Настолы. Вместе с тем недалеко от Лапеенранта в эпоху крестовых походов возникает карельское поселение.
Так сформировались концепции финских археологов о происхождении карелов. Вероятно, племя карелов «возникло» на западном берегу Ладожского озера, когда туда в начале эпохи викингов пришло западно-финское население, а позже появились пришельцы с востока и с юго-востока; оба этих потока смешались с населением этой области. Здесь сформировалась своеобразная культура, в которой растворились западно-финские, скандинавские и восточные элементы; периодом расцвета ее было время от 1100 до 1300 гг.
http://www.vottovaara.ru/joomla/koncepcii-...znogo-veka.html
Карелы рассматриваются здесь как население, которое жило на западном и северном побережье Ладожского озера, включая район устья р. Вуоксы; здесь в эпоху викингов сформировалась своеобразная культура, которую на основании более поздних исторических источников стали обозначать карельской. Представления о том, откуда и когда пришли сюда карелы, часто менялись. Это относится также и к другим финским племенам, к населению собственно Финляндии и Тавастланда (Хяме), и при рассмотрении вопроса о происхождении карелов мы должны одновременно коснуться вопроса о происхождении всего финского народа. Общего решения проблемы, которое бы всех удовлетворило, пока не найдено, и прежде всего возникают большие затруднения при соединении данных языкознания и археологии.
До конца XIX в. из-за отсутствия необходимых исторических источников и еще нераскрытых возможностей археологии многие пытались найти решение рассматриваемой проблемы в языкознании. Даже после того как в 1870 г. археология была признана в Финляндии наукой, она все же должна была при изучении данной проблемы всецело опираться на результаты, добытые языкознанием. Это «право первородства» языкознания, видимо, оказывало влияние на археологов. Часто даже археологический материал рассматривался через призму языкознания: при этом не учитывались такие точки зрения, которые могли бы привести к противоречиям с языкознанием. Постепенно, однако, археологи все больше освобождались от влияния языкознания. Разумеется, его результаты не аннулируются, но исходным в истолковании данного вопроса становится археологический материал.
В 1885 г. первый выдающийся финский археолог И. Р. Аспелин опубликовал работу, (Aspelin J. R. Suomen asukkaat pakanuuden aikana. Helsinki, 1885.) в которой он рассматривал вопрос о появлении финнов в основном по данным языкознания. Он считал, что финские племена жили ранее в восточных областях Эстонии и Приладожья. Движение славян, обусловленное нападением гуннов, вынудило карелов переселиться. Первыми ушло на запад по Карельскому перешейку племя емь. Другие финские племена двинулись вначале в Эстонию, откуда по морю они проникли в Западную Финляндию. Карелы, населявшие северные регионы, ушли на запад последними, по северному побережью Ладоги. Таким образом, речь шла о начавшемся в V или VI вв. переселении племен. В связи с этим прежнее германское население страны и саамы были изгнаны.
Альфред Хакман занял иную позицию в вопросе о приходе финнов.(Hackman A. Die altere Eisenzeit in Filmland, I. Helsingfors, 1905.) Он «удревнил» эпоху передвижения племен и отнес само переселение финнов к более раннему времени. Сравнив могильники Финляндии и Эстонии раннего железного века, он установил, что движение населения из Восточной Прибалтики началось в первые века н. э., прежде всего из Эстонии в Финляндию; первоначально осваивались юго-западные районы Финляндии и побережье Ботнического залива. Переселение происходило небольшими группами и длилось столетия. С побережья это расселение распространилось постепенно в глубь страны. На основании находок Хакман считал путь по р. Кокемяенйоки основным; по нему попадали в южную озерную область Тавастланд (Хяме), где находятся древнейшие могильники страны. Отсюда расселение шло далее на север и на восток. Согласно этой точке зрения, образование племен происходило уже па финской территории. В связи с тем, что между эпохой бронзы и древнейшими находками железного века, казалось, имелся многовековой хиатус, возникло предположение о почти полной незаселенности страны в этот период. Считалось, что саамы, или потомки народа каменного века, которые, возможно, все же обитали на этой территории, не принимали участия в дальнейшем развитии; финский народ сформировался, таким образом, на основе пришлого населения.
Точка зрения Хакмана совпадала с результатами исследований в области языкознания, а новые находки подкрепляли его положения. Итак, высказанная точка зрения получила всеобщее одобрение и господствовала, хотя и в модифицированном и развитом виде, в финской археологии вплоть до последнего времени. В этой связи последовательницей взглядов Хакмана следует прежде всего назвать Эллу Кивикоски. (Kivikoski E. 1) Svenskar i osterled under 500-talet. — FM, 1939; 2) Suomen esihistoria. Porvoo, 1961; 3) Finland. Ancient Peoples and Places, 53. London. 1967.) Среди более старых археологов только Юлиус Айлио не был согласен с Хакманом. В 1917 г. он заявил, что переселение не было столь значительным, как это предполагал Хакман. (A i 1 i о J. Hameenlinnan esi- ja rakennushistoria. — In: Hamoenlinnan kaupun-gin hisloria, I. Hameenlinna, 1917.) Он считал, что распространение культуры железного века в Финляндии в большей степени обязано преемственности традиций п что более древнее население приняло участие в заселении страны. (Ailio J. Karjalaiset soikeat kupurasoljet. — SMYA, 1922, XXXII.) Однако заключение Айлио не было поддержано, и прежде всего на основании данных языкознания.
Следует, однако, отметить, что ряд финских археологов согласен с точкой зрения Айлио. На основании новых исследований и находок высказано мнение, что, несмотря на переселение, местное население приняло большое участие в формировании племен.
В то время, когда Хакман опубликовал свое исследование, в Карелии еще не были известны поселения железного века более ранние, чем относящиеся к эпохе викингов. Полагали также, что область была почти пустынной, а те немногие предметы раннего железного века, которые имелись там и представляли собой западные типы, связывали с тавастами — охотниками. Считалось, что заселение имело место только в эпоху викингов, когда карелы пришли туда с востока. Вслед за этим началось формирование обширных могильников, которые в 80-е гг. XIX в. исследовал Теодор Швиндт и материалы находок которых стали затем важнейшим источником для изучения железного века Карелии. Эти материалы были опубликованы Швиндтом в 1893 г., (Schvindt Th. Tietoja Karjalan rautakaudesta. — SMYA, 1893. XIII.) но самого анализа материалов он не сделал.
Ужо давно в находках Финляндии и Карелии отмечались влияния как Востока и Юга, так и Запада. Скандинавское влияние оказывается весьма сильным: в этих районах были найдены образцы многих скандинавских предметов, в том числе и овальные фибулы. В связи с этим Оскар Монтелиус предположил в 1898 г., что на этой территории возникли даже шведские поселения. (Montelius 0. Nar kommo svenskarne till Fiunlad. — Finsk Tidskrift, 44, 1898.) В целом считалось, что скандинавское влияние исходило от варягов, которые населяли южное побережье Ладожского озера.
В статье, опубликованной в 1910 г., Хельмар Аппелъгрен-Кивало установил, что карельский орнамент основывался на восточном и византийском материале, который был дополнен варягами скандинавскими чертами, в результате чего в Карелии оформился собственный художественный стиль. (Appеlgrеn-Kivalo H. Romansk ornamentik. — FM, 1910.) Ученый датировал его примерно 1100—1350 гг., то есть временем расцвета карельской культуры. А. М. Тальгрен пошел дальше, считая возможным, что западное побережье Ладоги было заселено только в 1100 г. с юго-восточной стороны, из «шведско-чудских» областей. (Tallgren A. Fornsaker fran Olonets pa Historiska Museet i Helsingfors. — FM, 1916.) Он доказал, что и период бытования овальных фибул, и весь карельский период датируются временем около 900—1100 гг., и указал, помимо варяжского, на культурное влияние, шедшее с Готланда и Оланда.
Историческая роль связей с западной Финляндией получила новое освещение в результате исследования Аарне Европеусом (позднее Эюряпяя) в 1921 г. погребения с трупосожжением (около 800 г.) в Сакколе. (E u г о p a e u s A. Muinaistutlimuksen tehtavia karjalassa. — Kalevala — seuran Vuosikirja. 3, 1923.) Существенно, что как форма этой могилы, так и инвентарь полностью аналогичны погребениям из западной Финляндии. Это открытие подтвердило теорию Хакмана о расселении финнов с запада на восток и не позднее VIII в. достигших побережья Ладожского озера. Европеус, между тем, оставил открытым вопрос о том, произошло ли племя карел в основном от новых пришельцев, или в этот район позже с востока пришли иные поселенцы. Во всяком случае, карелов начали рассматривать как племя, пришедшее с запада.
Более основательно, чем прежние исследователи, представил изучение периода железного века К. А. Нордман в своей работе, опубликованной в 1924 г. (Nordman C. A. Karelska jarnaldersstudier. — SMYA, 1924, XXXIV.) Древнейшее население Карелии в железном веке он связывал с западнофинскими группировками, прежде всего с пришельцами из Тавастланда, так как на рассматриваемой территории не было обнаружено следов восточного населения или саамов. Однако он не считал, что карелы пришли с запада; по его мнению, это племя возникло здесь скорее в результате смешения населения, пришедшего с востока, с западными выходцами. Он полагал неясным, какие поселенцы здесь преобладали. Карельская культура сформировалась, когда влияние различных направлений уже слилось воедино. И хотя в период викингов западнофинские черты в культуре карел были господствующими, эта культура уже отличалась от западной. Наличие сравнительно большого количества вещей шведского происхождения не свидетельствует о шведском населении. Объяснение этого заключается в территориальной близости варягов. От них получали карелы и вещи восточного происхождения. Ранее походы викингов на восток рассматривались как стимул для расцвета Карелии. Нордман же, напротив, считал, что подъему Карелии способствовало скорее прекращение этих походов. С того времени, как уменьшилась роль раннесредневековых торговых путей на русской территории, оставшаяся в стороне Карелия приобретает новое значение. Нордман, между прочим, указывает на увеличение ввоза готландских предметов к концу периода викингов. Важным было также возвышение Новгорода. Нордман предполагает, что в этот период часть населения переселяется с востока в Карелию частично по Карельскому перешейку, частично из района Ладоги.
Еще в период викингов в Карелии отсутствовал византийский материал и варяги были посредниками в переносе восточного влияния. На рубеже XI—XII вв. среди находок начинают появляться византийские и другие изделия, связанные с христианством. Нордман считает, что это свидетельствует о росте могущества Новгорода. С XII в. карелы упоминаются в новгородских летописях. С учетом влияния Готланда и союзническо-даннических отношений с Новгородом карелы располагают самоуправлением. Судя по находкам из Тууккалы (в Миккели) и Настолы (недалеко от Лахти), карельское население, по мнению Нордмана, распространилось в Саво и Тавастланд. Ученый считал периодом расцвета карельской культуры 1100—1200 гг. Он полагал, что поселение шведов в Выборге должно было нанести смертельный удар развитию карельского племени, так как был прерван важный торговый путь из бассейна р. Вуоксы к Финскому заливу. Этот удар дополнил заключенный в 1323 г. мирный договор в Орешке, в результате которого карельская область была поделена между Швецией и Новгородом.
После Нордмана изучением карельского железного века занялась Э. Кивикоски. В 1944 г. она опубликовала работу, посвященную происхождению карел и их культуры. К этому времени накопился большой археологический материал. Среди находок раннего железного века признаки их западнофинского происхождения, казалось, еще преобладали, но при этом прослеживались уже особенности, свидетельствующие о связях с югом н востоком. О южных связях свидетельствует эстонского происхождения топор римского времени из Ряйсяля, о восточных — формочки для отливки украшений пьяноборского типа из Парикалла и несколько восточнорусских топоров.
Древнейшим погребением Карелии является захоронение, исследованное Эллой Кивикоски в 1938 г. в Нукутталахти (Сортавала). Оно относится к началу VI в. В погребении были найдены два скандинавских украшения в виде застежек и два браслета; на их основе Э. Кивикоски предполагает, что это погребение шведского мореплавателя. Даже если оно и случайное, то, по заключению Э. Кивикоски, этот памятник все же косвенно указывает на то, что на данной территории проживало и местное население, так как едва ли скандинавы стали бы плавать вдоль совершенно ненаселенного побережья Ладожского озера.
Следует отметить, что в 1950 г. К. Ф. Мейнандер предположил, что в данном случае речь должна идти о погребении местного жителя. Часть украшений из упомянутого комплекса такая же, как и в других районах Финляндии, например в юго-восточной Ботнии, которая активно влияла в этот период на внутренние районы страны. Браслеты также не типично шведские — аналогичные известны и в бассейне Оки. К тому же спиральное кольцо, относящееся к этому же комплексу, скорее финское или восточноприбалтийское, чем шведское. Таким образом, по мнению К. Ф. Мейнандера, рассматриваемое погребение, весьма возможно, принадлежит представителю местного населения, которое издавна осуществляло связи в различных направлениях. Можно еще добавить несколько примеров. Найденное в погребении небольшое железное двулезвийное орудие относится к числу инструментов, применявшихся при обработке дерева и кости, и не слишком подходит для погребения мореплавателя. Других погребений, вроде упоминавшегося выше погребения Сакколы, пока не обнаружено. Известны более поздние погребения с трупосожжением эпохи викингов как в виде курганов, так и грунтовых могильников. И те, и другие являются западнофинскими и связываются с западным и северным побережьем Ладожского озера от Метсяпиритти до Саальми; некоторые погребения встречены во внутренних районах страны, например в Раутерви. Вещи в погребениях все же имеют общий западнофинский характер, даже если, как полагает Э. Кивикоски, в них и имеются слабые признаки, указывающие на собственно Финляндию. Она характеризует варягов в качестве посредников в распространении скандинавских материалов и отмечает, что некоторые находки указывают па связи с восточными угро-финскими народами.
Э. Кивикоски рассматривает пришедшее с запада население лишь как один из компонентов формирования поздних карелов. Она ссылается на исследования советского ученого В. И. Равдоннкаса и говорит о едином финно-угорском населении в Приладожье, которое только в период викингов осваивает металлическую культуру и начинает выявляться на археологических материалах. При этом 0. Кивикоски не согласна с В. И. Равдоникасом в том, что карельская культура типа Кексгольмских могильников является продолжением культуры, которая начала развиваться ранее на юго-восточном побережье Ладоги: западнофинское участие в первой является значительным, и в упомянутой области отсутствуют курганы, являющиеся характерными для Приладожья. Э. Кивикоски рассматривает существовавший на восточном побережье так называемый видлицкий тип курганов XI в. с каркасом из балок как возможную исходную точку погребений округа Кякисальми в эпоху крестовых походов. При этом она считает, что численность местного оседлого населения в районе Карельского перешейка была значительно большей, чем это считалось ранее. Она предполагает, что разделение племени веси и карелов относится к началу эпохи викингов. На формирование племени весь оказали влияние варяги и славяне, а на карелов прежде всего западная Финляндия, Готланд и Новгород. На участие западнофинского элемента в карельской культуре указывает тот факт, что древнейшие формы фибул, рассматривающиеся как «национальная» форма украшения карелов, являются тавастскими, как это установлено Олафом Хельстремом. (Hallstrom О. Lisia suomalaisten soikeiden kupurasolkien syntyhistoriaan. SM, 1947—1948.)
Как уже было сказано, население Саво железного века считалось карельским. В 30-е гг. XX в. и здесь были обнаружены могильники с трупосожжением, напоминающие западнофинские. Вследствие этого Э. Кивикоски предполагает, что население Саво пришло с запада; но в период расцвета карельской культуры Саво попало в сферу ее влияния, хотя в данном случае речь идет не о переселении. Далее Э. Кивикоски предполагает, что то же самое приложимо, например, к находкам из Настолы. Вместе с тем недалеко от Лапеенранта в эпоху крестовых походов возникает карельское поселение.
Так сформировались концепции финских археологов о происхождении карелов. Вероятно, племя карелов «возникло» на западном берегу Ладожского озера, когда туда в начале эпохи викингов пришло западно-финское население, а позже появились пришельцы с востока и с юго-востока; оба этих потока смешались с населением этой области. Здесь сформировалась своеобразная культура, в которой растворились западно-финские, скандинавские и восточные элементы; периодом расцвета ее было время от 1100 до 1300 гг.
Проблемы этногенеза прибалтийско-финских племён
юго-восточной Прибалтики в свете данных современнойнауки.
И.П.Шаскольский. Финно-угры и славяне, Л. 1979
http://www.vottovaara.ru/joomla/k-proisxojdeniyu-karel.html
В основу доклада положены археологические материалы. Наша задача — показать, что могут дать такие материалы для изучения проблем этногенеза и этнической истории этих четырех прибалтийско-финских племен. Поскольку формирование этих племен происходило во времена, когда у них и их соседей еще не было письменности, исследование процесса их этногенеза может производиться только по данным археологии и языкознания.
Вначале мы покажем, что нам известно о территории каждого из четырех названных племен для периода XI—XIV вв. и о его археологических памятниках. То и другое взаимосвязано. Территория племени в большой степени определяется распространением находок культуры этого племени; но сама племенная принадлежность данной культуры устанавливается по данным одновременных или более поздних письменных источников и топонимики. На прилагаемой карте показаны границы племенных территорий, реконструируемых по сведениям позднейших письменных источников, археологии, топонимики. Только тогда, когда определены материальная культура и территория племени для лучше всего известного нам периода XI—XIV вв., можно рассматривать вопрос о происхождении данного племени; в археологическом плане это вопрос о происхождении данной археологической культуры.
Говоря о происхождении карел, следует прежде всего учесть, что древнее карельское племя — карелы XII—XIV вв. — не равнозначны современному карельскому народу. Как установлено видным советским исследователем Д. В. Бубрихом, (Бубрих Д. В. Происхождение карельского народа. Петрозаводск, 1947.) современный карельский народ сложился в результате длительного процесса этнического развития, приведшего к слиянию древнего племени карел и части древнего племени весь. Современные карелы в Карельской АССР в основном являются потомками веси. Здесь же речь пойдет о карельском племени новгородского времени. Наиболее ярко и рельефно выступает племенная культура карел, известная нам по погребальным памятникам, исследованным видным финским археологом Т. Швиндтом в 80-е гг. XIX в. в окрестностях г. Кексгольма (ныне Приозерск), древнего племенного центра карельского племени.(Schwindt Th. Tietoja karjalan rautakaudesta. — SMYA, 1893, XIII.) Здесь прослежен четкий и определенный погребальный обряд: грунтовые могилы без насыпей, без внешних признаков, погребение — в срубе из одного венца. Имелся определенный набор украшений для праздничной одежды, в которой хоронили женщину. Великолепно мастерство художественного ремесла (лучшие мастера художественного ремесла из всех прибалтийско-финских племен).
Отдельные находки произведений карельских мастеров со специфическим карельским орнаментом — фибулы, карельские ножи и др., найдены везде, где в XII—XIV вв. были карелы — на Карельском перешейке, в северной Карелии, в северной Финляндии, в северной Норвегии. Однако карельские могильники найдены только на Карельском перешейке и один могильник (Тууккала) (H e i k e 1 A. Tuukkalan loyto. — SMYA, 1889, X.) — в области Саво в восточной Финляндии.
Поразительно, что за 90 лет после раскопок Швиндта не было больше найдено ни одного могильника, ни одного погребального памятника. Поскольку могилы — без насыпей, найти их, как находят курганы или каменные могильники, невозможно; Швиндт все свои раскопки начинал там, где крестьяне во время земляных работ случайно натыкались на погребения. Но ведь за 90 лет жизнь на Карельском перешейке продолжалась, земляные работы ведутся каждый год — и не было сделано больше ни одной находки погребальных памятников (только случайная находка клада в Рауту) .(Nordman С. A. Karelska jarnaldersstudier. — SMYA, 1924, XXXIV, s. 69—92, 152—154). За последние годы были проведены раскопки поселений (А. П. Кирпичников, С. И. Кочкуркина и др.), (К и р п и ч п н к о в А. Н., Петренко В. П. Исследование древнего Тивер-ского городка.— АО 1971 г. М., 1972, с. 40—41; Кочкуркина С. И., Федоров Г. Б. Тпверск. — Там же, с. 41—42; Кирпичников А. Н., Петренко В. П. Тиверский городок. — КСИА, 1974, № 139, с. 106—113; Кирпичников А. Н. Исследования древней Корелы и Ладожской крепости. — АО 1972 г. М., 1973, с. 17— 18; В рыки на Н. А., Кочкуркина С. И., Сазонова О. И. Тиверск.— Там же, с. 10; Кирпичников А. Н. Раскопки в Ладожской крепости и в г. При-озерске.— АО 1973 г. М., 1974, с. 13—14; Н а з а р е н к о В. А. Раскопки в При-озерске. — АО 1975 г. М., 1976, с. 30—31.) были найдены некоторые новые места поселений. Но, разумеется, особенно важно найти могильники, этот наиболее ценный источник для этнической истории.
Сложнейшая задача, стоящая перед учеными, — проблема этногенеза карельского племени. Памятники карельской культуры начинаются с XII в. Что было ранее — совершенно неясно. Финские археологи указывают, что для более раннего времени, для IX—XI вв., па Карельском перешейке известны памятники западно-финляндской культуры.(Nordman С. A. Op. cit., s. 100—141.) Но памятники эти немногочисленны, невыразительны, не дают этнической картины. А. М. Тальгрен и В. И. Равдоникас выдвинули теорию, согласно которой карелы переселились на Карельский перешеек из юго-восточного Приладожья; эти авторы полагали, что карельская археологическая культура XII—XIV вв. развивалась из курганной культуры IX—XI вв. юго-восточного Прпладожья. (Tallgren A. M. Fornsaker iran Olonets pa Historiska Museet i Helsingfors.— FM, 1916, XXIII, s. 35. Равдоникас В. И. 1) Памятники эпохи возникновения феодализма в Карелии и юго-восточном Приладожье. М.—Л., 1934, с. 6—7, 25; 2) Археологические памятники западной части Карело-Финской ССР. — КСИИМК, 1940, VII, с. 17—18.) Теория эта неубедительна. (Археологические данные свидетельствуют о связях приладожской курганной культуры (особенно памятников, расположенных на Олонецком перешейке) с культурой кексгольмских могильников, но этих данных недостаточно для утверждения о передвижении населения из юго-восточного Приладожья на Карельский перешеек (Кочкуркина С. И. Юго-восточное Приладожье в X—XIII вв. Л., 1973, с. 68). Сходные концепции предложили на основе лингвистических материалов Д. В. Бубрих н па основе данных археологии — Э. Кивикоскп. По мнению Бубриха, в южном Приладожье в конце I тысячелетия н. э. существовал смешанный этнический массив, названный автором «волховской чудью»; часть этого населения осталась на месте, и из нее сформировалась весь, другая часть переселилась на Карельский перешеек; из нее сформировались (при слиянии с западнофинскими элементами) карелы. (Бубрих Д. В. 1) Происхождение карельского народа, с. 23—26; 2) К вопросу об этнической принадлежности рун «Калевалы». — В кн.: Труды юбилейной научной сессии, посвященной 100-летию полного издания «Калевалы». Петрозаводск, 1950, с. 146.) Согласно гипотезе Э. Кивикоски, в Приладожье существовало на рубеже I и II тысячелетий и. э. некое однородное древнее население, из которого на западном берегу озера под западнофинским влиянием сформировались карелы, на восточном берегу под влиянием местных культур — весь. (К i v i k о s k i E. 1) Zur Herkunft der Karelier und ihrer Kultur. — AA, Kоben-havn. 1944, Bd XV, H. 1—2, S. 27; 2) Suomen esihistoria. Porvoo, 1961, s. 260—261.) Все эти концепции сходятся на предположении, что племя карел сложилось достаточно поздно — в XII в. Подобное предположение основано на датировке карельской (кексгольмской) археологической культуры, самые ранние памятники которой относятся к XII в. Но имеются веские аргументы в пользу того мнения, что карелы как этническая общность сформировались гораздо раньше.
1. Карельский язык — один из древнейших прибалтийско-финских языков; по данным языкознания он существует по крайней мере с I тысячелетия до н. э., а может быть — и со II тысячелетия до н. э. (A p и с т е П. А. Формирование прибалтийско-финских языков и древнейший период их развития. — В кн.: Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956, с. 15, 21—22.) Язык не мог существовать без племени, которому он принадлежал. Если предполагать, что карельское племя сформировалось из жившего в При-ладожье какого-то общего прибалтийско-финского этнического массива, у этого населения должен был быть другой язык.
2. Карельский эпос явно очень древний и создан в условиях первобытнообщинного строя, до начала его разложения в I тысячелетии н. э. (Евсеев В. Я. Исторические основы карело-финского эпоса. I. M.—Л., 1957, с. 68—128; Куусинен О. В. «Калевала» — эпос карело-финского народа. — В кн.: Труды юбилейной научной сессии, посвященной 100-летию полного издания «Калевалы». Петрозаводск, 1950, с. И—16; Линевский А. М. Руны «Калевалы» как исторический источник. — Там же, с. 122—129 и др.) Эпос не мог быть создан общим предком карел и веси — у вепсов не сохранилось эпических песен калевальского цикла.
3. В пользу большой древности карельского племени говорит и сам факт существования в XII—XIII вв. племени ижора. По своему языку (и по некоторым данным археологии) племя ижора прямо происходит от карел, было обособившейся, отделившейся частью карельского племени (см. ниже). Но для того чтобы в XII—XIII вв. от карел могла отделиться и сформироваться в самостоятельное племя ижора, должно было уже тогда существовать прочно сформировавшееся карельское племя со своим языком и культурой, а для этого требовались столетия. Где жили карелы в I тысячелетии н. э. (и в I тысячелетии до н. э.)? Где сложилось карельское племя с его языком и культурой? Это совершенно неясно. Если не на Карельском перешейке, то где же были карелы одно-полтора тысячелетия?
Мы все же думаем, что корни карел, решение проблемы происхождения карел археологам надо искать на Карельском перешейке, там их древняя родина. Некоторые данные археологии (К о ч к у р к и н а С. И. Контакты населения северо-западного Приладожья с Эстонией и Финляндией в I—нач. II тыс. н. э. — В кн.: Скандинавский сборник, XXIII. Таллин, 1978, с. 137—139.) и эпоса говорят в пользу подобного мнения. Но этот вопрос может быть решен только на основании археологических исследований.
юго-восточной Прибалтики в свете данных современнойнауки.
И.П.Шаскольский. Финно-угры и славяне, Л. 1979
http://www.vottovaara.ru/joomla/k-proisxojdeniyu-karel.html
В основу доклада положены археологические материалы. Наша задача — показать, что могут дать такие материалы для изучения проблем этногенеза и этнической истории этих четырех прибалтийско-финских племен. Поскольку формирование этих племен происходило во времена, когда у них и их соседей еще не было письменности, исследование процесса их этногенеза может производиться только по данным археологии и языкознания.
Вначале мы покажем, что нам известно о территории каждого из четырех названных племен для периода XI—XIV вв. и о его археологических памятниках. То и другое взаимосвязано. Территория племени в большой степени определяется распространением находок культуры этого племени; но сама племенная принадлежность данной культуры устанавливается по данным одновременных или более поздних письменных источников и топонимики. На прилагаемой карте показаны границы племенных территорий, реконструируемых по сведениям позднейших письменных источников, археологии, топонимики. Только тогда, когда определены материальная культура и территория племени для лучше всего известного нам периода XI—XIV вв., можно рассматривать вопрос о происхождении данного племени; в археологическом плане это вопрос о происхождении данной археологической культуры.
Говоря о происхождении карел, следует прежде всего учесть, что древнее карельское племя — карелы XII—XIV вв. — не равнозначны современному карельскому народу. Как установлено видным советским исследователем Д. В. Бубрихом, (Бубрих Д. В. Происхождение карельского народа. Петрозаводск, 1947.) современный карельский народ сложился в результате длительного процесса этнического развития, приведшего к слиянию древнего племени карел и части древнего племени весь. Современные карелы в Карельской АССР в основном являются потомками веси. Здесь же речь пойдет о карельском племени новгородского времени. Наиболее ярко и рельефно выступает племенная культура карел, известная нам по погребальным памятникам, исследованным видным финским археологом Т. Швиндтом в 80-е гг. XIX в. в окрестностях г. Кексгольма (ныне Приозерск), древнего племенного центра карельского племени.(Schwindt Th. Tietoja karjalan rautakaudesta. — SMYA, 1893, XIII.) Здесь прослежен четкий и определенный погребальный обряд: грунтовые могилы без насыпей, без внешних признаков, погребение — в срубе из одного венца. Имелся определенный набор украшений для праздничной одежды, в которой хоронили женщину. Великолепно мастерство художественного ремесла (лучшие мастера художественного ремесла из всех прибалтийско-финских племен).
Отдельные находки произведений карельских мастеров со специфическим карельским орнаментом — фибулы, карельские ножи и др., найдены везде, где в XII—XIV вв. были карелы — на Карельском перешейке, в северной Карелии, в северной Финляндии, в северной Норвегии. Однако карельские могильники найдены только на Карельском перешейке и один могильник (Тууккала) (H e i k e 1 A. Tuukkalan loyto. — SMYA, 1889, X.) — в области Саво в восточной Финляндии.
Поразительно, что за 90 лет после раскопок Швиндта не было больше найдено ни одного могильника, ни одного погребального памятника. Поскольку могилы — без насыпей, найти их, как находят курганы или каменные могильники, невозможно; Швиндт все свои раскопки начинал там, где крестьяне во время земляных работ случайно натыкались на погребения. Но ведь за 90 лет жизнь на Карельском перешейке продолжалась, земляные работы ведутся каждый год — и не было сделано больше ни одной находки погребальных памятников (только случайная находка клада в Рауту) .(Nordman С. A. Karelska jarnaldersstudier. — SMYA, 1924, XXXIV, s. 69—92, 152—154). За последние годы были проведены раскопки поселений (А. П. Кирпичников, С. И. Кочкуркина и др.), (К и р п и ч п н к о в А. Н., Петренко В. П. Исследование древнего Тивер-ского городка.— АО 1971 г. М., 1972, с. 40—41; Кочкуркина С. И., Федоров Г. Б. Тпверск. — Там же, с. 41—42; Кирпичников А. Н., Петренко В. П. Тиверский городок. — КСИА, 1974, № 139, с. 106—113; Кирпичников А. Н. Исследования древней Корелы и Ладожской крепости. — АО 1972 г. М., 1973, с. 17— 18; В рыки на Н. А., Кочкуркина С. И., Сазонова О. И. Тиверск.— Там же, с. 10; Кирпичников А. Н. Раскопки в Ладожской крепости и в г. При-озерске.— АО 1973 г. М., 1974, с. 13—14; Н а з а р е н к о В. А. Раскопки в При-озерске. — АО 1975 г. М., 1976, с. 30—31.) были найдены некоторые новые места поселений. Но, разумеется, особенно важно найти могильники, этот наиболее ценный источник для этнической истории.
Сложнейшая задача, стоящая перед учеными, — проблема этногенеза карельского племени. Памятники карельской культуры начинаются с XII в. Что было ранее — совершенно неясно. Финские археологи указывают, что для более раннего времени, для IX—XI вв., па Карельском перешейке известны памятники западно-финляндской культуры.(Nordman С. A. Op. cit., s. 100—141.) Но памятники эти немногочисленны, невыразительны, не дают этнической картины. А. М. Тальгрен и В. И. Равдоникас выдвинули теорию, согласно которой карелы переселились на Карельский перешеек из юго-восточного Приладожья; эти авторы полагали, что карельская археологическая культура XII—XIV вв. развивалась из курганной культуры IX—XI вв. юго-восточного Прпладожья. (Tallgren A. M. Fornsaker iran Olonets pa Historiska Museet i Helsingfors.— FM, 1916, XXIII, s. 35. Равдоникас В. И. 1) Памятники эпохи возникновения феодализма в Карелии и юго-восточном Приладожье. М.—Л., 1934, с. 6—7, 25; 2) Археологические памятники западной части Карело-Финской ССР. — КСИИМК, 1940, VII, с. 17—18.) Теория эта неубедительна. (Археологические данные свидетельствуют о связях приладожской курганной культуры (особенно памятников, расположенных на Олонецком перешейке) с культурой кексгольмских могильников, но этих данных недостаточно для утверждения о передвижении населения из юго-восточного Приладожья на Карельский перешеек (Кочкуркина С. И. Юго-восточное Приладожье в X—XIII вв. Л., 1973, с. 68). Сходные концепции предложили на основе лингвистических материалов Д. В. Бубрих н па основе данных археологии — Э. Кивикоскп. По мнению Бубриха, в южном Приладожье в конце I тысячелетия н. э. существовал смешанный этнический массив, названный автором «волховской чудью»; часть этого населения осталась на месте, и из нее сформировалась весь, другая часть переселилась на Карельский перешеек; из нее сформировались (при слиянии с западнофинскими элементами) карелы. (Бубрих Д. В. 1) Происхождение карельского народа, с. 23—26; 2) К вопросу об этнической принадлежности рун «Калевалы». — В кн.: Труды юбилейной научной сессии, посвященной 100-летию полного издания «Калевалы». Петрозаводск, 1950, с. 146.) Согласно гипотезе Э. Кивикоски, в Приладожье существовало на рубеже I и II тысячелетий и. э. некое однородное древнее население, из которого на западном берегу озера под западнофинским влиянием сформировались карелы, на восточном берегу под влиянием местных культур — весь. (К i v i k о s k i E. 1) Zur Herkunft der Karelier und ihrer Kultur. — AA, Kоben-havn. 1944, Bd XV, H. 1—2, S. 27; 2) Suomen esihistoria. Porvoo, 1961, s. 260—261.) Все эти концепции сходятся на предположении, что племя карел сложилось достаточно поздно — в XII в. Подобное предположение основано на датировке карельской (кексгольмской) археологической культуры, самые ранние памятники которой относятся к XII в. Но имеются веские аргументы в пользу того мнения, что карелы как этническая общность сформировались гораздо раньше.
1. Карельский язык — один из древнейших прибалтийско-финских языков; по данным языкознания он существует по крайней мере с I тысячелетия до н. э., а может быть — и со II тысячелетия до н. э. (A p и с т е П. А. Формирование прибалтийско-финских языков и древнейший период их развития. — В кн.: Вопросы этнической истории эстонского народа. Таллин, 1956, с. 15, 21—22.) Язык не мог существовать без племени, которому он принадлежал. Если предполагать, что карельское племя сформировалось из жившего в При-ладожье какого-то общего прибалтийско-финского этнического массива, у этого населения должен был быть другой язык.
2. Карельский эпос явно очень древний и создан в условиях первобытнообщинного строя, до начала его разложения в I тысячелетии н. э. (Евсеев В. Я. Исторические основы карело-финского эпоса. I. M.—Л., 1957, с. 68—128; Куусинен О. В. «Калевала» — эпос карело-финского народа. — В кн.: Труды юбилейной научной сессии, посвященной 100-летию полного издания «Калевалы». Петрозаводск, 1950, с. И—16; Линевский А. М. Руны «Калевалы» как исторический источник. — Там же, с. 122—129 и др.) Эпос не мог быть создан общим предком карел и веси — у вепсов не сохранилось эпических песен калевальского цикла.
3. В пользу большой древности карельского племени говорит и сам факт существования в XII—XIII вв. племени ижора. По своему языку (и по некоторым данным археологии) племя ижора прямо происходит от карел, было обособившейся, отделившейся частью карельского племени (см. ниже). Но для того чтобы в XII—XIII вв. от карел могла отделиться и сформироваться в самостоятельное племя ижора, должно было уже тогда существовать прочно сформировавшееся карельское племя со своим языком и культурой, а для этого требовались столетия. Где жили карелы в I тысячелетии н. э. (и в I тысячелетии до н. э.)? Где сложилось карельское племя с его языком и культурой? Это совершенно неясно. Если не на Карельском перешейке, то где же были карелы одно-полтора тысячелетия?
Мы все же думаем, что корни карел, решение проблемы происхождения карел археологам надо искать на Карельском перешейке, там их древняя родина. Некоторые данные археологии (К о ч к у р к и н а С. И. Контакты населения северо-западного Приладожья с Эстонией и Финляндией в I—нач. II тыс. н. э. — В кн.: Скандинавский сборник, XXIII. Таллин, 1978, с. 137—139.) и эпоса говорят в пользу подобного мнения. Но этот вопрос может быть решен только на основании археологических исследований.
И.И.Муллонен. Прибалтийско-финские народы России М.
Наука 2003
http://www.vottovaara.ru/joomla/territoriy...-xix-xx-vv.html
Территория расселения. В настоящее время вепсы расселены тремя основными группами на территории Межозерья - между Ладожским, Онежским и Белым озерами. Одна группа северных (или прионежских) вепсов живет на юго-западном побережье Онежского озера, при устьях впадающих в него небольших рек, вторая - в верховьях южных притоков Свири и в северном Белозерье, третья - в верховьях р. Лидь.
В прошлом вепсский ареал был значительно обширнее. Древняя весь сформировалась, как позволяют считать археологические и лингвистические материалы, на территории южного Приладожья. Позже, в I тысячелетии н.э. вследствие продвижения на Север славян весь была оттеснена в восточном направлении (Седов, 1997; Itkonen Т. I., 1983). Для реконструкции древнего вепсского ареала немалую роль играют топонимические данные, которые нами рассматриваются подробнее.
Один из ранних этапов формирования вепсской территории можно установить по ареалу наименований поселений с суффиксом -L (Rahkoil, Mul'jeil, Haragal, Karhil, Pecoil и т.д.), которые достаточно последовательно передаются на русский язык в Присвирье и Обонежье названиями, оформленными суффиксом -ИЧИ/-ИЦЫ (Рахковичи, Мульевичи, Харагиничи, Каргиничи, Печеницы и т.д.). Эта топонимическая модель с общими прибалтийско-финскими истоками проявляется уже в самом раннем из известных документов, касающихся территории юго-восточного Приладожья - в приписке к Уставу Ярослава "О мостех" XIII в. При этом, видимо, уже к XIV в. L-модель утрачивает продуктивность в означенном вепсском ареале (Муллонен, 1996). Для установления хронологии данного топонимического типа существенно также то обстоятельство, что его границы в значительной степени коррелируют с археологическим ареалом курганов юго-восточного Приладожья начала II тысячелетия. При этом совпадение ареалов происходит не только в юго-восточном Приладожье - на реках Ояти, Капше, Паше и в среднем Посвирье, но и в маргинальных ареалах: в северном Обонежье (Кайбиницы, Кургеницы, Койкиницы, Тайгиничи, Типиницы, Пижи-ничи), в Водлозерье (Рахкойла, Керкола, Кургила и др.) (Муллонен, 1996), а также в верховьях р. Лидь, где в последние годы обнаружены курганы приладожского типа (Башенькин, 1994). Ареал названной модели свидетельствует о том, что на ранних этапах интересы вепсов были связаны с юго-восточным Приладожьем, а также водными путями, ведущими из Обонежья на север - в Беломорье и на северо-восток - по р. Водле за восточные пределы Обонежья, где определенное вепсское топонимическое наследие обнаруживается, в частности, в Кенозерье, в низовьях р. Онеги и районах, расположенных к западу от нее (Матвеев, 1979. С. 6-8). Знаменательно в этой связи отсутствие L-овой топонимии вдоль водного пути из Онежского озера в Белое и в целом на Онежско-Белозерском водоразделе, за восточными пределами Присвирья. Это обстоятельство на фоне относительно хорошей сохранности в этом районе неприбалтийско-финской субстратной топонимии и лексики можно рассматривать как следствие в целом более позднего проникновения вепсов в этот район, чем в Присвирье. При этом вепсское освоение, очевидно, не носило здесь массового характера, и вепсская топонимия не перекрыла предшествующий субстрат. Следует добавить, что регион Белозерья и Онежско-Белозерский водораздел насыщены гидронимами неприбалтийско-финского происхождения, причем ареалы этих гидронимов не выходят на запад, за пределы Свирско-Белозерского водораздела. Это разрешает предположить, что продвижению вепсов на восток, в Белозерье, препятствовало некое местное население, возможно, с верхневолжскими истоками.
Из тех ареалов, которые входят в территорию современного вепсского расселения, еще один - это вепсское Прионежье, ареал расселения северных вепсов - также, видимо, был освоен позже Присвирья и водных путей, ведущих из Обонежья в Беломорье и Заволочье. К такому выводу на основе анализа материалов писцовых книг Обонежской пятины XV-XVI вв. пришел В.В. Пименов: он считает, что вепсское освоение юго-западного побережья Онежского озера началось не ранее XIV в. (Пименов, 1965). Видимо, это объясняется тем, что ландшафтно-географические особенности этой территории - скалистое побережье Онежского озера, водораздельные болота и малоплодородие почв - не благоприятны для ведения земледелия, в отличие от более западных районов Онежско-Ладожского (Олонецкого) перешейка, освоенных вепсами значительно раньше. В принципе это согласуется с отсутствием здесь ойкономии L-ового типа. Однако подтверждением былого вепсского присутствия в западных районах перешейка служит бесспорный вепсский субстрат в ливвиковском, и особенно в людиковском, диалектах карельского языка, распространенных сейчас на Олонецком перешейке. Карельское население, продвигавшееся на эту территорию из северо-западного Приладожья начиная с XIII столетия, постепенно поглотило вепсов (Бубрих, 1947. С. 37). Следует отметить, что особенно значительная роль в проникновении вепсов из Присвирья на север принадлежала р. Важинке: именно по ней идет людиковско-ливвиковская граница на южном участке. Карельское языковое воздействие, распространявшееся с верховьев р. Шуи на восток вниз по реке, заметно слабее в ее низовьях. Это происходит, видимо, потому, что здесь столкнулись два различных потока освоения территории. Первый поток шел из карельского Приладожья, вниз по Шуе к Онежскому озеру, а второй - из вепсского Присвирья, по северному притоку Свири - Важинке и южному притоку Шуи - Святреке и затем к Онежскому озеру. Очевидно, на втором пути вепсское воздействие продолжало ощущаться и после того, как началось освоение Олонецкого перешейка карелами. Именно вепсская миграция и могла служить своего рода препятствием для ровного и поступательного карельского продвижения вниз по Шуе, что и отразилось в формировании людиковского языкового ареала. Существование описанного водного пути со Свири через Важинку и Святреку в бассейн Шуи подтверждается вепсскими топонимическими моделями, сохраняющимися вдоль этого пути (Орфинский, Гришина, Муллонен, 1997). Экспансия карел на восток, на территорию Олонецкого перешейка, заставила вепсов, отступавших из Присвирья на север под натиском древнерусской колонизации, двинуться на обойденную ими прежде территорию юго-западного побережья Онежского озера. Освоение Прионежья проходило, с одной стороны, с верховий р. Ивины, с другой - непосредственно вдоль побережья Онежского озера. На это косвенным образом указывает вхождение данной территории в состав двух средневековых погостов Обонежской пятины — Остречинско-го и Мегорского, связь административных центров которых с вепсским Прио-Нежьем осуществлялась по названным выше водным путям (Муллонен, 1994. С. 128-129). Исторические судьбы вепсов определялись во многом тем, что древнерусская колонизация Севера в значительной степени проходила по водным путям, уже освоенным вепсами, и вслед за вепсами. Это закономерно вело к ассимиляции вепсского населения, осевшего вдоль водных путей, и к вытеснению его на верховья рек и водоразделы. Есть определенные основания утверждать, что границы административных образований, складывавшиеся на ранних этапах древнерусской государственности, восходили к более ранним территориальным подразделениям местного вепсского населения. Границы погостов Обонежской пятины, к примеру, во многих местах проходили по озерам и рекам, в названиях которых закрепилась вепсская лексема puha. Последняя в прибалтийско-финской гидронимии выступала в значении 'ограда, граница' и закреплялась на рубеже тысячелетий в наименованиях пограничных водных объектов, отмечавших пределы родовой территории (Suvanto, 1972. S. 54; Муллонен, 1995). Видимо, и границы более крупных административных образований сохраняли традиции, сложившиеся в прибалтийско-финской, в нашем случае - в вепсской среде: вепсская территория довольно последовательно ложится в границы Обонежской пятины XV-XVI вв. Правда, к середине II тысячелетия значительная часть этого ареала (например, на западе пятины и вдоль основных водных путей) уже, видимо, подверглась значительному русскому, а в Приладожье - карельскому воздействию.
Таким образом, в ходе времени сложились три названные выше группы вепсов, каждая из которых имела определенные различия в традиционной культуре и говорила на особом диалекте.
В ходе последних ста лет шло довольно быстрое сокращение всех трех групп вепсов - сокращалась как их численность, так и территория расселения.
Данные различных письменных источников позволяют определить, что в конце XIX в. северновепсский ареал доходил еще до самой Свири. В Списке населенных мест от 1873 г. "чудскими" названы расположенные на северном берегу Свири села Княжбор, Яннаволок, Пенгойручей, Нимпельду, т.е. участок от истока Свири до устья р. Ивины, а также села Остречины и Ивина в ее низовьях. Поселения верхнего течения Ивины, села Ладва и Таржеполь, были в 1870-е годы, по сведениям того же источника, русскими. Однако в прошлом, причем относительно недавнем, здесь несомненно жили вепсы, что подтверждается как особенностями здешних русских говоров, так и исключительно хорошо сохранившейся микротопонимией с вепсскими истоками (Муллонен, 1989).
Катастрофическому разрушению подверглась восточная часть средневепсского ареала, т.е. территория, расположенная на Онежско-Белозерском водоразделе. Судя по письменным источникам конца XIX - середины XX в., здесь активно шло обрусение вепсских поселений, коснувшееся деревень Ундозерской, Куштозерской, а еще ранее - Исаевской волостей (Йоалайд, 1989. С. 78). Есть сведения также о том, что в начале XX в. вепсская речь звучала и в нескольких поселениях, расположенных при впадении рек Колошмы и Ножемы в р. Суду (Верхний Конец, Керчаково, Нечаеве, Морозове, Харино, Янишево, Киино, Нижний Конец) (Tunkelo, 1946. S. 8-9). В результате волюнтаристских действий властей в конце 1950-х годов было проведено массовое переселение жителей нескольких сельсоветов (Шимозерского, Пелкасковского, Торосозерского, Нажмозерского, Кривозерского). К началу 1960-х годов в этом районе вепсов практически не осталось. Последних носителей вепсского языка составителям "Словаря вепсского языка" удалось застать в начале 1960-х годов только в Д. Керчаково. В целом языковые данные говорят об относительно недавнем обрусении значительной части населения южного Обонежья. По свидетельству М.Э. Рут жители Вытегорского района «хорошо ощущают наличие вепсского по происхождению пласта лексики в своем говоре и постоянно подчеркивают это в беседах. Данный факт - явное свидетельство "неостывшего" контакта народов» (Рут, 1982. С. 21).
Оба названных процесса — исчезновение и обрусение вепсских поселений засвидетельствованы на протяжении последних ста лет и в западной части средневепсского ареала. Элиас Лённрот, посетивший эти места в 1840-е годы, отмечал, что население одинаково свободно владеет как вепсским, так и русским языком (Lonnrotin..., 1902. S. 221). Примерно такие же сведения для несколько более позднего времени мы находим у этнографа В.Н. Майкова (Майков, 1877. С. 43) и фольклориста Е.В. Барсова (Барсов, 1894. С. 174). В конце XIX в. финляндским исследователям удается еще записать здесь некоторые образцы вепсской речи (Tunkelo, 1946. S. 174). А уже в 1920-е годы местные жители за редким исключением говорили только по-русски (Малиновская, 1930. С. 166). В 1950-е годы исследователь вепсского языка М.М. Хямяляйнен застал в с. Печеницы последнего носителя своеобразного вепсского говора (Хямяляйнен, 1958). В послевоенные годы опустевают многие небольшие вепсские деревни, располагавшиеся в верховьях р. Капши (Нойдала, Чидово, Рябов Конец) и р. Ояти (Долгозеро, Сарозеро, Азмозеро и др.), на водоразделе рек Капши и Паши. В свою очередь и на Свирско-Оятском водоразделе активно шло обрусение вепсских поселений (села Варбиничи, Мульевичи, Печеницы, Кукас, Руссконицы, Шапша).
Границы южновепсского ареала еще в начале XX столетия шли значительно южнее. Известно, во всяком случае, что в 1916 г. Аугуст Алквист записывал образцы вепсской речи в д. Пятино современного Бокситогорского района Ленинградской области, ныне считающейся русской (Йоалайд, 1989. С. 78).
Этнонимы вепсов. Особенности формирования вепсов и их расселения отражаются в отсутствии у них единого самоназвания. Этноним вепсы (vepslaized, bepslaized) известен лишь в части вепсских говоров. Он распространен в основном у южных вепсов (в форме bepslaane) и у части средних вепсов на верхнем течении Ояти. В прошлом этот этноним имел явно более широкий ареал. Об этом свидетельствует, например, то, что паданские карелы называют вепсами (vepsad) своих южных соседей - карел-людиков. В пограничной зоне расселения карел-людиков и собственно-карел в северо-западном Обонежье сосредоточена и группа топонимов с основой veps-вenc-, что отмечает границу былого распространения вепсов в северо-западном Обонежье. Следы этого этнонима обнаруживаются и в топонимии восточного Обонежья, а также в северо-западном Приладожье и в восточной Финляндии, где термин vepsa-вепся хорошо известен также в качестве антропонимной основы, закрепившейся в целом ряде финских фамилий. Финский этнограф Нийло Валонен склонен связывать распространение этнонима в этих местах с вепсской экспансией (Valonen, 1980. S. 74), что, однако, не находит убедительных лингвистических и археологических подтверждений. В связи с этим интересно предположение о карельском-ливвиковском посредничестве в распространении названий, в которых выступает вариант vepsu- (Griinthal, 1997. S. 101).
Прионежские вепсы, а также часть приоятских вепсов (западные говоры) Называют себя так же, как и карелы-людики, людиками (liidinik, ludilaine), a свой язык соответственно людиковским (ср.: pagista ludiks - 'говорить по-вепсски'). Этот этноним с явными русскими истоками (Бубрих, 1971) распространился, видимо, вдоль Свири и вытеснил здесь самоназвание вепсы (vep- slaine), сохранившееся на окраинах прежнего ареала - на территории, удаленной от Свири. Активное функционирование этнонимов характерно для зон межэтнического контактирования. Там же, где контакты были ограничены, этнонимическая система не получила особого развития. Эта закономерность особенно наглядно проявляется в восточновепсском ареале, в глухом углу Онежско-Белозерского водораздела, где у вепсов никакого особого самоназвания нет. Они называют себя и соплеменников просто tahine, tagalaine 'здешний', а его язык характеризуют словами meide kartte pagizeb - 'по нашему говорит', tou kel'uu pagizeb - 'на этом языке говорит' (Setala, 1917. S. 941-942)(По данным СВЯ, этноним vepslaine известен в Пондале, однако на фоне отсутствия его в других населенных пунктах этого ареала запись из Пондалы выглядит поздней, секундарной, связанной с официальным употреблением этнонима "вепсы".).
На южной границе вепсского ареала в качестве самоназвания бытует этноним чухарь (cuhar, мн. ч. cuharid), воспринятый из смежных русских говоров. Этноним чухаръ проник на восток из Новгородской земли, очевидно, по южным окраинам вепсской территории вдоль того пути новгородской колонизации, который шел из Приильменья в Белозерье.
Термин чухаръ известен и на других вепсских территориях, однако не в качестве самоназвания, а как пренебрежительное прозвище в среде русских соседей. Русские соседи называли вепсов также кайванами и чудью (Пименов, Строгалъщикова, 1989. С. 7; СРГК, 1996). Последний этноним широко использовался в XIX - начале XX в. в научной и справочной литературе о вепсах. Лишь в 1920-1930-е годы, в период национально-государственного и языкового строительства, в литературе, а также в сознании носителей вепсского языка постепенно утвердилось единое название народности вепсы (Пименов, Строгалъщикова, 1989. С. 7).
Традиционно считается, что в исторических источниках вепсы известны и как чудь, и как весь. Функционирование двух терминов связано, очевидно, с тем, что западная часть вепсской территории тяготела к Приладожью (чудь), в то время как восточная - к Белозерью (весь), и вследствие этого народ различно назывался их соседями с запада и востока (Бубрих, 1947). В действительности это, видимо, слишком упрощенное представление, и литература, освещающая проблему древних этнонимов, полна противоречивых, взаимоисключающих представлений. В древнерусских документах весь устойчиво связывается с Белым озером. Видимо, вследствие того, что в период зарождения Древнерусского государства Белозерский ареал играл благодаря волжской торговле более важную роль, чем Приладожье, в документах упоминается именно белозерская весь (Бубрих, l941;ItkonenT.L, 1971).
Несмотря на то, что в литературе традиционно признается связь между древнерусским этнонимом весь и прибалтийско-финским термином vepsa, для языковедов это далеко не очевидно. Крупнейший специалист в области исторической фонетики прибалтийско-финских языков Э.Н. Сетяля считал эту связь фонетически не обоснованной (Setala, 1917. S. 505). Проблематичность тождества весь-вепсы, выражается и в том, что филологически неясно, какой вариант первичен: восходит ли рус. весь к приб.-фин. vepsa (SKES) или, наоборот, приб.-фин. vepsa к рус. весь (Богданов, 1958. С. 63). Не помогает в разрешении проблемы на сегодняшний день и этимология, не существует сколько-нибудь надежной этимологической интерпретации этнонима. Среди исследователей достаточно широкое признание получила так называемая "теория клина" (фин. vaaja-teoria), которая исходит из того, что в ряде прибалтийско-финских и саамских этнонимов отражается лексема, обозначающая клинообразный родовой знак (vepsa < саам, vuowje 'плавник рыбы') (SKES; также ср.: Валонен, 1982. С. 74-82). Однако в последние годы она подвергается серьезной и достаточно обоснованной критике (Koivulehto, 1997; Grunthal, 1997).
Чрезвычайно сложна также проблема отражения этнонима весь в топонимике, поскольку в целом ряде случаев, особенно относящихся к территории исторической Водской пятины (ср. топонимы Сорольская весь, Меглинская весь и др.), скрывается древнерусская лексема весь - 'деревня' (Попов, 1973. С. 81-82). Иными, неонимическими, могут быть по мнению исследователей истоки элемента весь в белозерских топонимах типа Череповесь, Мадовесь, Арбужевесь, Луковесь и др.
Упоминания о веси известны также в западноевропейских (Vasinabronkas, Wizzi, visunnus) и арабских (вису, ису) источниках, хотя связь последних с белозерской весью в последние десятилетия подвергается сомнению (Lytkin, 1970. С. 467; Макаров, 1990. С. 131). Речь идет скорее о населении, проживавшем значительно восточнее, в верховьях Камы и Северной Двины. Предлагается и компромиссное решение, исходящее из того, что арабские источники отразили продвижение белозерской веси на восток (Griinthal, 1997. S. 107).
Приведенные выше противоречивые представления трудно поддаются суммированию. Во-первых, этноним vepsa имеет в прибалтийско-финском мире узкое распространение и известен только в карельском и финском. При этом считается, что он проник в эти языки в результате относительно поздних контактов с вепсами. Во-вторых, следует принять во внимание, что этноним представлен в основном на востоке вепсского ареала. Наконец, необходимо учесть, что в письменных источниках весь устойчиво привязывается к Белозерью. Принимая все это во внимание, резонно предполагать восточные, неприбалтийско-финские корни этого этнонима, распространившегося в прибалтийско-финской языковой среде вместе с тем восточным этнокультурным воздействием, которое исследователи склонны усматривать на разных срезах вепсской культуры. Это в свою очередь дает основание ставить вопрос об этнических корнях белозерской веси древних источников, которые приводили ее в одном ряду с верхневолжскими племенами мерей и муромой, возможно, не только из-за географической, но и этнической близости. Не исключено, что весь - это особый этнос, оставивший во многом загадочную топонимию, которой изобилует Белозерье.
Не менее запутаны и судьбы исторической чуди. Аргументами в пользу того, что за летописной чудью скрываются вепсы, является официальное употребление этнонима применительно к вепсам в России, а также то, что вепсы сами идентифицируют себя с чудью. Немаловажно, что в ряде письменных источников XIII-XIV вв. применительно к вепсам использован этноним чудь. С другой сторон, в более ранних документах связь между чудью и вепсами не столь очевидна; наряду с этим термин чудъ употреблялся и к эстонцам, и к води, а также к древнему населению Верхней Руси, говорившему на восточном прибалтийско-финском прадиалекте, отразившемся в целом ряде позднейших прибалтийско-финских языков.
Спорна и этимология этнонима чудь. Наиболее продуктивной нам представляется мысль Д.В. Бубриха о том, что этноним был принесен на территорию Верхней Руси славянами. Последние усвоили его в древности в результате контактов с германцами (древнеслав. tjudjь 'чужой народ'), а затем, при продвижении в Приильменье и на Волхов, стали использовать его применительно к тамошнему местному прибалтийско-финскому населению (Бубрих 1947. С. 22-26). По мере древнерусского освоения Севера ареал употребления этнонима расширялся. Из русского языка этноним, видимо, вошел и в саамский, и в коми языки. Некоторые фонетические сложности, возникающие в связи с последним утверждением, в принципе преодолимы, если предположить, что термин мог распространяться в качестве своеобразного "бродячего" слова, проникающего из языка в язык вместе с фольклорными сюжетами (Grunthal, 1997. S. 169), что как раз свойственно для саамского cuhti ~ сuрре 'чудь, враг' и зырянского t'sud 'древний народ, обитавший некогда на зырянской территории.
Наука 2003
http://www.vottovaara.ru/joomla/territoriy...-xix-xx-vv.html
Территория расселения. В настоящее время вепсы расселены тремя основными группами на территории Межозерья - между Ладожским, Онежским и Белым озерами. Одна группа северных (или прионежских) вепсов живет на юго-западном побережье Онежского озера, при устьях впадающих в него небольших рек, вторая - в верховьях южных притоков Свири и в северном Белозерье, третья - в верховьях р. Лидь.
В прошлом вепсский ареал был значительно обширнее. Древняя весь сформировалась, как позволяют считать археологические и лингвистические материалы, на территории южного Приладожья. Позже, в I тысячелетии н.э. вследствие продвижения на Север славян весь была оттеснена в восточном направлении (Седов, 1997; Itkonen Т. I., 1983). Для реконструкции древнего вепсского ареала немалую роль играют топонимические данные, которые нами рассматриваются подробнее.
Один из ранних этапов формирования вепсской территории можно установить по ареалу наименований поселений с суффиксом -L (Rahkoil, Mul'jeil, Haragal, Karhil, Pecoil и т.д.), которые достаточно последовательно передаются на русский язык в Присвирье и Обонежье названиями, оформленными суффиксом -ИЧИ/-ИЦЫ (Рахковичи, Мульевичи, Харагиничи, Каргиничи, Печеницы и т.д.). Эта топонимическая модель с общими прибалтийско-финскими истоками проявляется уже в самом раннем из известных документов, касающихся территории юго-восточного Приладожья - в приписке к Уставу Ярослава "О мостех" XIII в. При этом, видимо, уже к XIV в. L-модель утрачивает продуктивность в означенном вепсском ареале (Муллонен, 1996). Для установления хронологии данного топонимического типа существенно также то обстоятельство, что его границы в значительной степени коррелируют с археологическим ареалом курганов юго-восточного Приладожья начала II тысячелетия. При этом совпадение ареалов происходит не только в юго-восточном Приладожье - на реках Ояти, Капше, Паше и в среднем Посвирье, но и в маргинальных ареалах: в северном Обонежье (Кайбиницы, Кургеницы, Койкиницы, Тайгиничи, Типиницы, Пижи-ничи), в Водлозерье (Рахкойла, Керкола, Кургила и др.) (Муллонен, 1996), а также в верховьях р. Лидь, где в последние годы обнаружены курганы приладожского типа (Башенькин, 1994). Ареал названной модели свидетельствует о том, что на ранних этапах интересы вепсов были связаны с юго-восточным Приладожьем, а также водными путями, ведущими из Обонежья на север - в Беломорье и на северо-восток - по р. Водле за восточные пределы Обонежья, где определенное вепсское топонимическое наследие обнаруживается, в частности, в Кенозерье, в низовьях р. Онеги и районах, расположенных к западу от нее (Матвеев, 1979. С. 6-8). Знаменательно в этой связи отсутствие L-овой топонимии вдоль водного пути из Онежского озера в Белое и в целом на Онежско-Белозерском водоразделе, за восточными пределами Присвирья. Это обстоятельство на фоне относительно хорошей сохранности в этом районе неприбалтийско-финской субстратной топонимии и лексики можно рассматривать как следствие в целом более позднего проникновения вепсов в этот район, чем в Присвирье. При этом вепсское освоение, очевидно, не носило здесь массового характера, и вепсская топонимия не перекрыла предшествующий субстрат. Следует добавить, что регион Белозерья и Онежско-Белозерский водораздел насыщены гидронимами неприбалтийско-финского происхождения, причем ареалы этих гидронимов не выходят на запад, за пределы Свирско-Белозерского водораздела. Это разрешает предположить, что продвижению вепсов на восток, в Белозерье, препятствовало некое местное население, возможно, с верхневолжскими истоками.
Из тех ареалов, которые входят в территорию современного вепсского расселения, еще один - это вепсское Прионежье, ареал расселения северных вепсов - также, видимо, был освоен позже Присвирья и водных путей, ведущих из Обонежья в Беломорье и Заволочье. К такому выводу на основе анализа материалов писцовых книг Обонежской пятины XV-XVI вв. пришел В.В. Пименов: он считает, что вепсское освоение юго-западного побережья Онежского озера началось не ранее XIV в. (Пименов, 1965). Видимо, это объясняется тем, что ландшафтно-географические особенности этой территории - скалистое побережье Онежского озера, водораздельные болота и малоплодородие почв - не благоприятны для ведения земледелия, в отличие от более западных районов Онежско-Ладожского (Олонецкого) перешейка, освоенных вепсами значительно раньше. В принципе это согласуется с отсутствием здесь ойкономии L-ового типа. Однако подтверждением былого вепсского присутствия в западных районах перешейка служит бесспорный вепсский субстрат в ливвиковском, и особенно в людиковском, диалектах карельского языка, распространенных сейчас на Олонецком перешейке. Карельское население, продвигавшееся на эту территорию из северо-западного Приладожья начиная с XIII столетия, постепенно поглотило вепсов (Бубрих, 1947. С. 37). Следует отметить, что особенно значительная роль в проникновении вепсов из Присвирья на север принадлежала р. Важинке: именно по ней идет людиковско-ливвиковская граница на южном участке. Карельское языковое воздействие, распространявшееся с верховьев р. Шуи на восток вниз по реке, заметно слабее в ее низовьях. Это происходит, видимо, потому, что здесь столкнулись два различных потока освоения территории. Первый поток шел из карельского Приладожья, вниз по Шуе к Онежскому озеру, а второй - из вепсского Присвирья, по северному притоку Свири - Важинке и южному притоку Шуи - Святреке и затем к Онежскому озеру. Очевидно, на втором пути вепсское воздействие продолжало ощущаться и после того, как началось освоение Олонецкого перешейка карелами. Именно вепсская миграция и могла служить своего рода препятствием для ровного и поступательного карельского продвижения вниз по Шуе, что и отразилось в формировании людиковского языкового ареала. Существование описанного водного пути со Свири через Важинку и Святреку в бассейн Шуи подтверждается вепсскими топонимическими моделями, сохраняющимися вдоль этого пути (Орфинский, Гришина, Муллонен, 1997). Экспансия карел на восток, на территорию Олонецкого перешейка, заставила вепсов, отступавших из Присвирья на север под натиском древнерусской колонизации, двинуться на обойденную ими прежде территорию юго-западного побережья Онежского озера. Освоение Прионежья проходило, с одной стороны, с верховий р. Ивины, с другой - непосредственно вдоль побережья Онежского озера. На это косвенным образом указывает вхождение данной территории в состав двух средневековых погостов Обонежской пятины — Остречинско-го и Мегорского, связь административных центров которых с вепсским Прио-Нежьем осуществлялась по названным выше водным путям (Муллонен, 1994. С. 128-129). Исторические судьбы вепсов определялись во многом тем, что древнерусская колонизация Севера в значительной степени проходила по водным путям, уже освоенным вепсами, и вслед за вепсами. Это закономерно вело к ассимиляции вепсского населения, осевшего вдоль водных путей, и к вытеснению его на верховья рек и водоразделы. Есть определенные основания утверждать, что границы административных образований, складывавшиеся на ранних этапах древнерусской государственности, восходили к более ранним территориальным подразделениям местного вепсского населения. Границы погостов Обонежской пятины, к примеру, во многих местах проходили по озерам и рекам, в названиях которых закрепилась вепсская лексема puha. Последняя в прибалтийско-финской гидронимии выступала в значении 'ограда, граница' и закреплялась на рубеже тысячелетий в наименованиях пограничных водных объектов, отмечавших пределы родовой территории (Suvanto, 1972. S. 54; Муллонен, 1995). Видимо, и границы более крупных административных образований сохраняли традиции, сложившиеся в прибалтийско-финской, в нашем случае - в вепсской среде: вепсская территория довольно последовательно ложится в границы Обонежской пятины XV-XVI вв. Правда, к середине II тысячелетия значительная часть этого ареала (например, на западе пятины и вдоль основных водных путей) уже, видимо, подверглась значительному русскому, а в Приладожье - карельскому воздействию.
Таким образом, в ходе времени сложились три названные выше группы вепсов, каждая из которых имела определенные различия в традиционной культуре и говорила на особом диалекте.
В ходе последних ста лет шло довольно быстрое сокращение всех трех групп вепсов - сокращалась как их численность, так и территория расселения.
Данные различных письменных источников позволяют определить, что в конце XIX в. северновепсский ареал доходил еще до самой Свири. В Списке населенных мест от 1873 г. "чудскими" названы расположенные на северном берегу Свири села Княжбор, Яннаволок, Пенгойручей, Нимпельду, т.е. участок от истока Свири до устья р. Ивины, а также села Остречины и Ивина в ее низовьях. Поселения верхнего течения Ивины, села Ладва и Таржеполь, были в 1870-е годы, по сведениям того же источника, русскими. Однако в прошлом, причем относительно недавнем, здесь несомненно жили вепсы, что подтверждается как особенностями здешних русских говоров, так и исключительно хорошо сохранившейся микротопонимией с вепсскими истоками (Муллонен, 1989).
Катастрофическому разрушению подверглась восточная часть средневепсского ареала, т.е. территория, расположенная на Онежско-Белозерском водоразделе. Судя по письменным источникам конца XIX - середины XX в., здесь активно шло обрусение вепсских поселений, коснувшееся деревень Ундозерской, Куштозерской, а еще ранее - Исаевской волостей (Йоалайд, 1989. С. 78). Есть сведения также о том, что в начале XX в. вепсская речь звучала и в нескольких поселениях, расположенных при впадении рек Колошмы и Ножемы в р. Суду (Верхний Конец, Керчаково, Нечаеве, Морозове, Харино, Янишево, Киино, Нижний Конец) (Tunkelo, 1946. S. 8-9). В результате волюнтаристских действий властей в конце 1950-х годов было проведено массовое переселение жителей нескольких сельсоветов (Шимозерского, Пелкасковского, Торосозерского, Нажмозерского, Кривозерского). К началу 1960-х годов в этом районе вепсов практически не осталось. Последних носителей вепсского языка составителям "Словаря вепсского языка" удалось застать в начале 1960-х годов только в Д. Керчаково. В целом языковые данные говорят об относительно недавнем обрусении значительной части населения южного Обонежья. По свидетельству М.Э. Рут жители Вытегорского района «хорошо ощущают наличие вепсского по происхождению пласта лексики в своем говоре и постоянно подчеркивают это в беседах. Данный факт - явное свидетельство "неостывшего" контакта народов» (Рут, 1982. С. 21).
Оба названных процесса — исчезновение и обрусение вепсских поселений засвидетельствованы на протяжении последних ста лет и в западной части средневепсского ареала. Элиас Лённрот, посетивший эти места в 1840-е годы, отмечал, что население одинаково свободно владеет как вепсским, так и русским языком (Lonnrotin..., 1902. S. 221). Примерно такие же сведения для несколько более позднего времени мы находим у этнографа В.Н. Майкова (Майков, 1877. С. 43) и фольклориста Е.В. Барсова (Барсов, 1894. С. 174). В конце XIX в. финляндским исследователям удается еще записать здесь некоторые образцы вепсской речи (Tunkelo, 1946. S. 174). А уже в 1920-е годы местные жители за редким исключением говорили только по-русски (Малиновская, 1930. С. 166). В 1950-е годы исследователь вепсского языка М.М. Хямяляйнен застал в с. Печеницы последнего носителя своеобразного вепсского говора (Хямяляйнен, 1958). В послевоенные годы опустевают многие небольшие вепсские деревни, располагавшиеся в верховьях р. Капши (Нойдала, Чидово, Рябов Конец) и р. Ояти (Долгозеро, Сарозеро, Азмозеро и др.), на водоразделе рек Капши и Паши. В свою очередь и на Свирско-Оятском водоразделе активно шло обрусение вепсских поселений (села Варбиничи, Мульевичи, Печеницы, Кукас, Руссконицы, Шапша).
Границы южновепсского ареала еще в начале XX столетия шли значительно южнее. Известно, во всяком случае, что в 1916 г. Аугуст Алквист записывал образцы вепсской речи в д. Пятино современного Бокситогорского района Ленинградской области, ныне считающейся русской (Йоалайд, 1989. С. 78).
Этнонимы вепсов. Особенности формирования вепсов и их расселения отражаются в отсутствии у них единого самоназвания. Этноним вепсы (vepslaized, bepslaized) известен лишь в части вепсских говоров. Он распространен в основном у южных вепсов (в форме bepslaane) и у части средних вепсов на верхнем течении Ояти. В прошлом этот этноним имел явно более широкий ареал. Об этом свидетельствует, например, то, что паданские карелы называют вепсами (vepsad) своих южных соседей - карел-людиков. В пограничной зоне расселения карел-людиков и собственно-карел в северо-западном Обонежье сосредоточена и группа топонимов с основой veps-вenc-, что отмечает границу былого распространения вепсов в северо-западном Обонежье. Следы этого этнонима обнаруживаются и в топонимии восточного Обонежья, а также в северо-западном Приладожье и в восточной Финляндии, где термин vepsa-вепся хорошо известен также в качестве антропонимной основы, закрепившейся в целом ряде финских фамилий. Финский этнограф Нийло Валонен склонен связывать распространение этнонима в этих местах с вепсской экспансией (Valonen, 1980. S. 74), что, однако, не находит убедительных лингвистических и археологических подтверждений. В связи с этим интересно предположение о карельском-ливвиковском посредничестве в распространении названий, в которых выступает вариант vepsu- (Griinthal, 1997. S. 101).
Прионежские вепсы, а также часть приоятских вепсов (западные говоры) Называют себя так же, как и карелы-людики, людиками (liidinik, ludilaine), a свой язык соответственно людиковским (ср.: pagista ludiks - 'говорить по-вепсски'). Этот этноним с явными русскими истоками (Бубрих, 1971) распространился, видимо, вдоль Свири и вытеснил здесь самоназвание вепсы (vep- slaine), сохранившееся на окраинах прежнего ареала - на территории, удаленной от Свири. Активное функционирование этнонимов характерно для зон межэтнического контактирования. Там же, где контакты были ограничены, этнонимическая система не получила особого развития. Эта закономерность особенно наглядно проявляется в восточновепсском ареале, в глухом углу Онежско-Белозерского водораздела, где у вепсов никакого особого самоназвания нет. Они называют себя и соплеменников просто tahine, tagalaine 'здешний', а его язык характеризуют словами meide kartte pagizeb - 'по нашему говорит', tou kel'uu pagizeb - 'на этом языке говорит' (Setala, 1917. S. 941-942)(По данным СВЯ, этноним vepslaine известен в Пондале, однако на фоне отсутствия его в других населенных пунктах этого ареала запись из Пондалы выглядит поздней, секундарной, связанной с официальным употреблением этнонима "вепсы".).
На южной границе вепсского ареала в качестве самоназвания бытует этноним чухарь (cuhar, мн. ч. cuharid), воспринятый из смежных русских говоров. Этноним чухаръ проник на восток из Новгородской земли, очевидно, по южным окраинам вепсской территории вдоль того пути новгородской колонизации, который шел из Приильменья в Белозерье.
Термин чухаръ известен и на других вепсских территориях, однако не в качестве самоназвания, а как пренебрежительное прозвище в среде русских соседей. Русские соседи называли вепсов также кайванами и чудью (Пименов, Строгалъщикова, 1989. С. 7; СРГК, 1996). Последний этноним широко использовался в XIX - начале XX в. в научной и справочной литературе о вепсах. Лишь в 1920-1930-е годы, в период национально-государственного и языкового строительства, в литературе, а также в сознании носителей вепсского языка постепенно утвердилось единое название народности вепсы (Пименов, Строгалъщикова, 1989. С. 7).
Традиционно считается, что в исторических источниках вепсы известны и как чудь, и как весь. Функционирование двух терминов связано, очевидно, с тем, что западная часть вепсской территории тяготела к Приладожью (чудь), в то время как восточная - к Белозерью (весь), и вследствие этого народ различно назывался их соседями с запада и востока (Бубрих, 1947). В действительности это, видимо, слишком упрощенное представление, и литература, освещающая проблему древних этнонимов, полна противоречивых, взаимоисключающих представлений. В древнерусских документах весь устойчиво связывается с Белым озером. Видимо, вследствие того, что в период зарождения Древнерусского государства Белозерский ареал играл благодаря волжской торговле более важную роль, чем Приладожье, в документах упоминается именно белозерская весь (Бубрих, l941;ItkonenT.L, 1971).
Несмотря на то, что в литературе традиционно признается связь между древнерусским этнонимом весь и прибалтийско-финским термином vepsa, для языковедов это далеко не очевидно. Крупнейший специалист в области исторической фонетики прибалтийско-финских языков Э.Н. Сетяля считал эту связь фонетически не обоснованной (Setala, 1917. S. 505). Проблематичность тождества весь-вепсы, выражается и в том, что филологически неясно, какой вариант первичен: восходит ли рус. весь к приб.-фин. vepsa (SKES) или, наоборот, приб.-фин. vepsa к рус. весь (Богданов, 1958. С. 63). Не помогает в разрешении проблемы на сегодняшний день и этимология, не существует сколько-нибудь надежной этимологической интерпретации этнонима. Среди исследователей достаточно широкое признание получила так называемая "теория клина" (фин. vaaja-teoria), которая исходит из того, что в ряде прибалтийско-финских и саамских этнонимов отражается лексема, обозначающая клинообразный родовой знак (vepsa < саам, vuowje 'плавник рыбы') (SKES; также ср.: Валонен, 1982. С. 74-82). Однако в последние годы она подвергается серьезной и достаточно обоснованной критике (Koivulehto, 1997; Grunthal, 1997).
Чрезвычайно сложна также проблема отражения этнонима весь в топонимике, поскольку в целом ряде случаев, особенно относящихся к территории исторической Водской пятины (ср. топонимы Сорольская весь, Меглинская весь и др.), скрывается древнерусская лексема весь - 'деревня' (Попов, 1973. С. 81-82). Иными, неонимическими, могут быть по мнению исследователей истоки элемента весь в белозерских топонимах типа Череповесь, Мадовесь, Арбужевесь, Луковесь и др.
Упоминания о веси известны также в западноевропейских (Vasinabronkas, Wizzi, visunnus) и арабских (вису, ису) источниках, хотя связь последних с белозерской весью в последние десятилетия подвергается сомнению (Lytkin, 1970. С. 467; Макаров, 1990. С. 131). Речь идет скорее о населении, проживавшем значительно восточнее, в верховьях Камы и Северной Двины. Предлагается и компромиссное решение, исходящее из того, что арабские источники отразили продвижение белозерской веси на восток (Griinthal, 1997. S. 107).
Приведенные выше противоречивые представления трудно поддаются суммированию. Во-первых, этноним vepsa имеет в прибалтийско-финском мире узкое распространение и известен только в карельском и финском. При этом считается, что он проник в эти языки в результате относительно поздних контактов с вепсами. Во-вторых, следует принять во внимание, что этноним представлен в основном на востоке вепсского ареала. Наконец, необходимо учесть, что в письменных источниках весь устойчиво привязывается к Белозерью. Принимая все это во внимание, резонно предполагать восточные, неприбалтийско-финские корни этого этнонима, распространившегося в прибалтийско-финской языковой среде вместе с тем восточным этнокультурным воздействием, которое исследователи склонны усматривать на разных срезах вепсской культуры. Это в свою очередь дает основание ставить вопрос об этнических корнях белозерской веси древних источников, которые приводили ее в одном ряду с верхневолжскими племенами мерей и муромой, возможно, не только из-за географической, но и этнической близости. Не исключено, что весь - это особый этнос, оставивший во многом загадочную топонимию, которой изобилует Белозерье.
Не менее запутаны и судьбы исторической чуди. Аргументами в пользу того, что за летописной чудью скрываются вепсы, является официальное употребление этнонима применительно к вепсам в России, а также то, что вепсы сами идентифицируют себя с чудью. Немаловажно, что в ряде письменных источников XIII-XIV вв. применительно к вепсам использован этноним чудь. С другой сторон, в более ранних документах связь между чудью и вепсами не столь очевидна; наряду с этим термин чудъ употреблялся и к эстонцам, и к води, а также к древнему населению Верхней Руси, говорившему на восточном прибалтийско-финском прадиалекте, отразившемся в целом ряде позднейших прибалтийско-финских языков.
Спорна и этимология этнонима чудь. Наиболее продуктивной нам представляется мысль Д.В. Бубриха о том, что этноним был принесен на территорию Верхней Руси славянами. Последние усвоили его в древности в результате контактов с германцами (древнеслав. tjudjь 'чужой народ'), а затем, при продвижении в Приильменье и на Волхов, стали использовать его применительно к тамошнему местному прибалтийско-финскому населению (Бубрих 1947. С. 22-26). По мере древнерусского освоения Севера ареал употребления этнонима расширялся. Из русского языка этноним, видимо, вошел и в саамский, и в коми языки. Некоторые фонетические сложности, возникающие в связи с последним утверждением, в принципе преодолимы, если предположить, что термин мог распространяться в качестве своеобразного "бродячего" слова, проникающего из языка в язык вместе с фольклорными сюжетами (Grunthal, 1997. S. 169), что как раз свойственно для саамского cuhti ~ сuрре 'чудь, враг' и зырянского t'sud 'древний народ, обитавший некогда на зырянской территории.
Кочкуркина. Народы Карелии: история и культура.
Петрозаводск 2004
http://www.vottovaara.ru/joomla/ves.html
На рубеже I-II тысячелетий н.э. юго-восточное Приладожье (Ленинградская область) и южная часть Карелии были заселены прибалтийско-финским народом, названным в письменных источниках весью. Литература, посвященная истории народа и его происхождению, обширна. Еще русский историк Н.М. Карамзин (1989, с.98) в конце XIX в. писал, что Весь, как и Меря и Мурома, «обратились в Славян, приняв их обычаи, язык и Веру». В 40-50-е гг. XX в. об «исчезнувшем народе веси» и его полной ассимиляции продолжали писать в научной и учебной литературе.
Согласно теории возникновения вепсского народа, сформулированной языковедом Д.В. Бубрихом (1947), прибалтийско-финское племя Vepsii сформировалось около IX в. в юго-восточном Приладожье в районе устьев рек Волхова и Свири, а затем стало заселять Белое и Онежское озера, Заволочье и Олонецкий перешеек. Предположение, основанное только на языковых материалах, не могло удовлетворить исследователей.
В обобщающем исследовании В.В. Пименова «Вепсы» (1965), базировавшемся на анализе и синтезе данных различных гуманитарных наук, изложены взгляды на ключевые моменты вепсского этногенеза, которые в основных своих чертах не потеряли своего значения и сейчас. По мнению исследователя, «...до сих пор этот народ продолжает представлять собою до известной степени историко-этнографическую загадку»; его формирование протекало за пределами Межозерья, «возможно, за Волховом, ближе к Прибалтике, где-то на ее восточной периферии».
В последующие годы в работах археологов, антропологов, топонимистов, этнологов проблема истории веси-вепсов рассматривалась комплексно, с учетом современных научных достижений в различных областях знаний. Выяснилось, что различные группы древних вепсов, расселившиеся на большой территории, в зависимости от этнического окружения, историко-культурных связей и других обстоятельств существенно отличались друг от друга. Но и сегодня утверждать, что найдены ответы на все загадки, в том числе и по происхождению летописного народа весь, мы не можем.
Рассмотрим круг источников, которыми в настоящее время располагают исследователи. Письменные свидетельства. В известной нам самой ранней русской летописи «Повесть временных лет» (начало ее создания положено в XI в.) при перечислении финно-угорских племен упомянуты весь («На Белоозере седять весь»), первая, по информации летописца, заселившая эту территорию, за ней - меря на Ростовском и Клещине озерах и мурома на р.Оке. В списке говорящих на нерусских языках («инии языци») и платящих дань Руси весь помещена между мерей и муромой, т.е., как было уже подмечено (Бубрих Д.В., 1947, с.24-25), между волжскими этническими образованиями. События, связанные с весью, записаны в летописи под 859 и 862 гг.: вначале группа северных племен сообща выступает против варягов, а затем вновь призывает их (об этом подробно рассказывалось ранее). Упоминается весь как участница состоявшегося в 882 г. похода на Киев, возглавляемого князем Олегом. В этом походе кроме веси были представители варягов, чуди, словен, мери и кривичей.
Скудные и лаконичные сообщения западноевропейских источников по сути малонадежны. Готский историк Иордан (VI в.) в перечне племен упоминает Vasinabronkas или Vas (Иордан, 1960, с. 150), что означает, как полагают исследователи, весь. Адам Бременский, немецкий хронист (XI в.), сообщает: «Ibi (in Ruzzia) sunt etian qui dicuntur Alani vel Albani (var Albini), qui lingua eorum Wizzi dicuntu» - «там (на Руси) есть еще такие, которых называют Alani или Albani (Albini) и которые на своем языке называются Wizzi». Датский хронист Саксон Грамматик (XIII в.) упоминает visinnus (цит.по: Пименов В.В., 1965, с.27-28).
В свое время большое внимание уделялось отождествлению летописной веси с вису и ису арабских источников (А.П. Смирнов, В.В. Пименов, Л.А. Голубева). Однако отсутствие серьезных доказательств, кроме похожести этнонимов, сформировало у нового поколения исследователей, в данном конкретном случае, критическое отношение к вольным и далеким от реальности сведениям арабских географических сочинений (Макаров Н.А., 1990, с.131). Отсутствие в дальнейшем упоминаний о веси связано, видимо, с разными обстоятельствами и, в первую очередь, с славяно-русским освоением территории и с последующими процессами ассимиляции. Например, в событии, касающемся Белозерья и помещенном в летописи под 1071 г., вместо этнонима «весь» использован термин «белозерцы» в соответствии с их местом жительства. Возможно, что какая-то часть веси стала выступать на страницах русских письменных источников под собирательным именем «чудь».
Петрозаводск 2004
http://www.vottovaara.ru/joomla/ves.html
На рубеже I-II тысячелетий н.э. юго-восточное Приладожье (Ленинградская область) и южная часть Карелии были заселены прибалтийско-финским народом, названным в письменных источниках весью. Литература, посвященная истории народа и его происхождению, обширна. Еще русский историк Н.М. Карамзин (1989, с.98) в конце XIX в. писал, что Весь, как и Меря и Мурома, «обратились в Славян, приняв их обычаи, язык и Веру». В 40-50-е гг. XX в. об «исчезнувшем народе веси» и его полной ассимиляции продолжали писать в научной и учебной литературе.
Согласно теории возникновения вепсского народа, сформулированной языковедом Д.В. Бубрихом (1947), прибалтийско-финское племя Vepsii сформировалось около IX в. в юго-восточном Приладожье в районе устьев рек Волхова и Свири, а затем стало заселять Белое и Онежское озера, Заволочье и Олонецкий перешеек. Предположение, основанное только на языковых материалах, не могло удовлетворить исследователей.
В обобщающем исследовании В.В. Пименова «Вепсы» (1965), базировавшемся на анализе и синтезе данных различных гуманитарных наук, изложены взгляды на ключевые моменты вепсского этногенеза, которые в основных своих чертах не потеряли своего значения и сейчас. По мнению исследователя, «...до сих пор этот народ продолжает представлять собою до известной степени историко-этнографическую загадку»; его формирование протекало за пределами Межозерья, «возможно, за Волховом, ближе к Прибалтике, где-то на ее восточной периферии».
В последующие годы в работах археологов, антропологов, топонимистов, этнологов проблема истории веси-вепсов рассматривалась комплексно, с учетом современных научных достижений в различных областях знаний. Выяснилось, что различные группы древних вепсов, расселившиеся на большой территории, в зависимости от этнического окружения, историко-культурных связей и других обстоятельств существенно отличались друг от друга. Но и сегодня утверждать, что найдены ответы на все загадки, в том числе и по происхождению летописного народа весь, мы не можем.
Рассмотрим круг источников, которыми в настоящее время располагают исследователи. Письменные свидетельства. В известной нам самой ранней русской летописи «Повесть временных лет» (начало ее создания положено в XI в.) при перечислении финно-угорских племен упомянуты весь («На Белоозере седять весь»), первая, по информации летописца, заселившая эту территорию, за ней - меря на Ростовском и Клещине озерах и мурома на р.Оке. В списке говорящих на нерусских языках («инии языци») и платящих дань Руси весь помещена между мерей и муромой, т.е., как было уже подмечено (Бубрих Д.В., 1947, с.24-25), между волжскими этническими образованиями. События, связанные с весью, записаны в летописи под 859 и 862 гг.: вначале группа северных племен сообща выступает против варягов, а затем вновь призывает их (об этом подробно рассказывалось ранее). Упоминается весь как участница состоявшегося в 882 г. похода на Киев, возглавляемого князем Олегом. В этом походе кроме веси были представители варягов, чуди, словен, мери и кривичей.
Скудные и лаконичные сообщения западноевропейских источников по сути малонадежны. Готский историк Иордан (VI в.) в перечне племен упоминает Vasinabronkas или Vas (Иордан, 1960, с. 150), что означает, как полагают исследователи, весь. Адам Бременский, немецкий хронист (XI в.), сообщает: «Ibi (in Ruzzia) sunt etian qui dicuntur Alani vel Albani (var Albini), qui lingua eorum Wizzi dicuntu» - «там (на Руси) есть еще такие, которых называют Alani или Albani (Albini) и которые на своем языке называются Wizzi». Датский хронист Саксон Грамматик (XIII в.) упоминает visinnus (цит.по: Пименов В.В., 1965, с.27-28).
В свое время большое внимание уделялось отождествлению летописной веси с вису и ису арабских источников (А.П. Смирнов, В.В. Пименов, Л.А. Голубева). Однако отсутствие серьезных доказательств, кроме похожести этнонимов, сформировало у нового поколения исследователей, в данном конкретном случае, критическое отношение к вольным и далеким от реальности сведениям арабских географических сочинений (Макаров Н.А., 1990, с.131). Отсутствие в дальнейшем упоминаний о веси связано, видимо, с разными обстоятельствами и, в первую очередь, с славяно-русским освоением территории и с последующими процессами ассимиляции. Например, в событии, касающемся Белозерья и помещенном в летописи под 1071 г., вместо этнонима «весь» использован термин «белозерцы» в соответствии с их местом жительства. Возможно, что какая-то часть веси стала выступать на страницах русских письменных источников под собирательным именем «чудь».
Поделиться: