веранна
Претор
О, да, талантливый поэт всегда современен. Удивительно напоминает портрет другого Д.Б. - Дмитрия Быкова, разве что бант на груди выцвел...
Воистину, история повторяется два раза - сначала как трагедия , потом как фарс.
Комические стихи
- Автор темы pavel
- Дата начала
Воистину, история повторяется два раза - сначала как трагедия , потом как фарс.
Длинно, не всегда остроумно, но политически верно: Юлий Гуголев
* * *
Чем дольше живу я в России,
чем больше работаю с ней,
тем чую острее в разы я
и многое вижу ясней.
Чем дольше сижу я на Яме,
чем дольше читаю “Life News”,
спокойнее тем и упрямей,
я сдержанней, блин, становлюсь.
C улыбкой спокойной и жуткой,
какая под стать мсье Верду,
«Омич изнасиловал утку»
я без содроганья прочту.
(Я не шелохнусь и подавно,
не всхлипну ни разу, узнав,
что в Дании, этой Гуантанамо,
растерзан безвинный жираф.
Едва ли мой пульс участится
в пандан кровожадной молве,
когда плоть жирафа, – частица
одна, – воссияет во льве,
очнётся во льве, как во гробе,
чего-то там чем-то поправ...
Послушай, далёко, во львиной утробе
обглоданный бродит жираф…)
Глазами, видавшими виды,
видавшими Вия в 3 D,
кошмары Прямого эфира ,
смотрю, как буддист – варьете,
где желчи моей не тревожа,
пусты, как словесный портрет,
такие сгущаются рожи,
которым и имени нет.
Мудями трясут, сикелями,
массируют жвала свои.
Слова их текут киселями,
а в горле сипят соловьи.
Одетые в латекс и ботокс,
скрывая слюну и хитин,
транслируют радость и бодрость,
но я, сука, невозмутим.
Какое мне, в сущности, дело
до всех Будапештов и Праг.
Дано, повторюсь, мне лишь тело,
которым заведует страх;
которое все уверяют:
пространство, как хочешь, крои! –
ведь все эти хаты, что с краю,
они же от веку – твои.
Так здравствуйте, сёстры и братья,
одной уж ступнувши ногой…
Земля размыкает объятья,
суля вам приют и покой.
Должно быть, не знали, ребят, вы…
Вы ж просто не знали, ребят,
какие же клейкие клятвы
нам всем ещё здесь предстоят.
В какие весёлые игры
предложит сыграть нам братва.
Не просто в обычного тигра,
а сразу в «жирафа и льва».
Мы ж сами расчистили путь им,
не скажем теперь « А мы чо?»
Мы все обязательно будем! –
кто – уткой, а кто – омичом.
Не важно, чи девка, чи парень,
но в логике Судного дня
я, тля, буду, всем благодарен
за всё, чем кормили меня:
кто – стоном подземным, кто – эхом,
на память, наощупь живя, –
нутром земляного ореха,
путём дождевого червя.
Неважно, кто канет, кто сгинет,
каких средь слоёв и пород,
но мужество нас не покинет
(в том случае, если придёт),
в том случае, коль всё пожрётся
всё той же утробой земной,
последнее, что остаётся:
пусть что-то пожрётся и мной!
Мы – те же, ни лучше ни хуже.
Кровавые сопли утри.
Пока она жрёт нас снаружи,
Мы гложем её изнутри.
Не факт, что не сдамся без бою,
поскольку её до хрена.
Но я остаюся собою,
родная моя сторона.
* * *
Чем дольше живу я в России,
чем больше работаю с ней,
тем чую острее в разы я
и многое вижу ясней.
Чем дольше сижу я на Яме,
чем дольше читаю “Life News”,
спокойнее тем и упрямей,
я сдержанней, блин, становлюсь.
C улыбкой спокойной и жуткой,
какая под стать мсье Верду,
«Омич изнасиловал утку»
я без содроганья прочту.
(Я не шелохнусь и подавно,
не всхлипну ни разу, узнав,
что в Дании, этой Гуантанамо,
растерзан безвинный жираф.
Едва ли мой пульс участится
в пандан кровожадной молве,
когда плоть жирафа, – частица
одна, – воссияет во льве,
очнётся во льве, как во гробе,
чего-то там чем-то поправ...
Послушай, далёко, во львиной утробе
обглоданный бродит жираф…)
Глазами, видавшими виды,
видавшими Вия в 3 D,
кошмары Прямого эфира ,
смотрю, как буддист – варьете,
где желчи моей не тревожа,
пусты, как словесный портрет,
такие сгущаются рожи,
которым и имени нет.
Мудями трясут, сикелями,
массируют жвала свои.
Слова их текут киселями,
а в горле сипят соловьи.
Одетые в латекс и ботокс,
скрывая слюну и хитин,
транслируют радость и бодрость,
но я, сука, невозмутим.
Какое мне, в сущности, дело
до всех Будапештов и Праг.
Дано, повторюсь, мне лишь тело,
которым заведует страх;
которое все уверяют:
пространство, как хочешь, крои! –
ведь все эти хаты, что с краю,
они же от веку – твои.
Так здравствуйте, сёстры и братья,
одной уж ступнувши ногой…
Земля размыкает объятья,
суля вам приют и покой.
Должно быть, не знали, ребят, вы…
Вы ж просто не знали, ребят,
какие же клейкие клятвы
нам всем ещё здесь предстоят.
В какие весёлые игры
предложит сыграть нам братва.
Не просто в обычного тигра,
а сразу в «жирафа и льва».
Мы ж сами расчистили путь им,
не скажем теперь « А мы чо?»
Мы все обязательно будем! –
кто – уткой, а кто – омичом.
Не важно, чи девка, чи парень,
но в логике Судного дня
я, тля, буду, всем благодарен
за всё, чем кормили меня:
кто – стоном подземным, кто – эхом,
на память, наощупь живя, –
нутром земляного ореха,
путём дождевого червя.
Неважно, кто канет, кто сгинет,
каких средь слоёв и пород,
но мужество нас не покинет
(в том случае, если придёт),
в том случае, коль всё пожрётся
всё той же утробой земной,
последнее, что остаётся:
пусть что-то пожрётся и мной!
Мы – те же, ни лучше ни хуже.
Кровавые сопли утри.
Пока она жрёт нас снаружи,
Мы гложем её изнутри.
Не факт, что не сдамся без бою,
поскольку её до хрена.
Но я остаюся собою,
родная моя сторона.
веранна
Претор
Историческое.
Жил граф Родериго с графиней Эльвирой
Под самою крышей именья родного,
А рядом в хибаре за ихней хавирой
Жила одинокая некто Петрова.
Графиня была, словно пташка, невинна,
Не знала ни грязи, ни туфты грошовой,
А граф был повеса и в общем - скотина,
И быстренько спутался с этой Петровой.
Она не жалела ни брошек, ни пудры,
Что день — то другая какая обнова...
А граф пробирался до этой лахудры
И все ей нашептывал: «Ух ты, Петрова!»
Однажды с мечом подойдя к кабинету,
Графиня сказала ужасно сурово:
«Герба на тебе, на мучителе, нету!
Отстань, умоляю, от этой Петровой!»
Но граф был как будто в чаду алкогольном
(Точнее сказать, был под мухой слоновой) —
Он сбросил графиню свою с антресоли,
А после потопал до этой Петровой.
Графини роскошное, пышное тело
Лежало в пыли на дорожке ковровой,
Шептала она языком онемелым:
- Гляди же, попомню тебе я Петрову!
Ее хоронили роскошно и пышно,
Граф пролил слезу на скамейке дерновой...
Весь день его не было видно и слышно,
А ночью поперся до энтой Петровой.
Но в полночь графиня восстала из гроба
И с крышкой явившись мореной дубовой,
Она таки съездила этого жлоба,
А после заехала этой Петровой!
Вот так богачи разлагались и жили,
Теперь уж давно не бывает такого...
Давно похоронены в братской могиле
И граф, и графиня, и эта Петрова.
Жил граф Родериго с графиней Эльвирой
Под самою крышей именья родного,
А рядом в хибаре за ихней хавирой
Жила одинокая некто Петрова.
Графиня была, словно пташка, невинна,
Не знала ни грязи, ни туфты грошовой,
А граф был повеса и в общем - скотина,
И быстренько спутался с этой Петровой.
Она не жалела ни брошек, ни пудры,
Что день — то другая какая обнова...
А граф пробирался до этой лахудры
И все ей нашептывал: «Ух ты, Петрова!»
Однажды с мечом подойдя к кабинету,
Графиня сказала ужасно сурово:
«Герба на тебе, на мучителе, нету!
Отстань, умоляю, от этой Петровой!»
Но граф был как будто в чаду алкогольном
(Точнее сказать, был под мухой слоновой) —
Он сбросил графиню свою с антресоли,
А после потопал до этой Петровой.
Графини роскошное, пышное тело
Лежало в пыли на дорожке ковровой,
Шептала она языком онемелым:
- Гляди же, попомню тебе я Петрову!
Ее хоронили роскошно и пышно,
Граф пролил слезу на скамейке дерновой...
Весь день его не было видно и слышно,
А ночью поперся до энтой Петровой.
Но в полночь графиня восстала из гроба
И с крышкой явившись мореной дубовой,
Она таки съездила этого жлоба,
А после заехала этой Петровой!
Вот так богачи разлагались и жили,
Теперь уж давно не бывает такого...
Давно похоронены в братской могиле
И граф, и графиня, и эта Петрова.
Rzay
Дистрибьютор добра
Rzay
Дистрибьютор добра
Если завтра война, если враг нападет,
Если место пустует в окопе,
То, едва патриот на работу придет,
Эта новость окажется в топе!
На лирушке, в жеже и вконтакте
Наш ответ однозначен и прост:
Если завтра война, если завтра хана –
Перепост! Перепост! Перепост!
Супостату в ответ загудит интернет,
Повсеместно завинтятся гайки,
Набежит хомячьё, налетит школиё
И посыплются щедрые лайки!
Перепост полетит, понесется ретвит,
Зафигачатся грозные луки.
Только тот победит, кто себя не щадит,
Регулярно вещая в фейсбуке!
С девяти до шести по просторам сети
С вентилятора брызжет гуано.
Мы любую вражину готовы смести
Малой кровью, решительным баном!
На земле, в небесах и на море
Очевиден печальный конец:
Если завтра война, если завтра в поход –
Всем трындец, всем трындец, всем трындец.
Филологесса Алена
Если место пустует в окопе,
То, едва патриот на работу придет,
Эта новость окажется в топе!
На лирушке, в жеже и вконтакте
Наш ответ однозначен и прост:
Если завтра война, если завтра хана –
Перепост! Перепост! Перепост!
Супостату в ответ загудит интернет,
Повсеместно завинтятся гайки,
Набежит хомячьё, налетит школиё
И посыплются щедрые лайки!
Перепост полетит, понесется ретвит,
Зафигачатся грозные луки.
Только тот победит, кто себя не щадит,
Регулярно вещая в фейсбуке!
С девяти до шести по просторам сети
С вентилятора брызжет гуано.
Мы любую вражину готовы смести
Малой кровью, решительным баном!
На земле, в небесах и на море
Очевиден печальный конец:
Если завтра война, если завтра в поход –
Всем трындец, всем трындец, всем трындец.
Филологесса Алена
Rzay
Дистрибьютор добра
Пластилиновый мёд
("Вересковый мёд" на мотив "Пластилиновой вороны")
Из вереска напиток
А может – не напиток
Сейчас и не проверишь - забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
А может быть – сгущёнки
А если и не слаще, то крепче всё равно!
В котлах его варили
А может быть – тушили
А может даже жарили, но точно не пекли
Малютки-медовары
А может – виноделы
А может – планокуры, а мёд из конопли
Пришел король шотландский,
А может – принц уэлсский
А может – хан монгольский, безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
А может быть – ацтеков
А может – туарегов к скалистым берегам.
На вересковом поле
А может быть – свекольном,
А может поле минном, и очень боевом
Лежал живой на мертвом,
А может – коматозном,
А может быть – контуженном, но всё ещё живом.
В стране настало лето,
А может быть – не лето,
Но дождик прекратился, почти на полчаса
Зацвёл повсюду вереск
А может, и не вереск:
Сварить пытались мёду, а вышла колбаса
В своих могилках тесных,
А может быть – просторных
А может быть – трёхкомнатных, с раздельным санузлом
Малютки-медовары
А может – растаманы
Лежат и курят вереск, а мёд варить им влом.
Король по склону едет
А может волочится
По скалам головою, упавши из седла
А рядом реют чайки
А может – кружат мухи
А может, пролетает над морем камбала
Король глядит угрюмо
(Видать, ушибся больно)
И грустно размышляет: "Опять в краю моем
Цветет медвяный вереск,
А может – гладиолус
Но что бы не цвело там, а меда мы не пьем!"
Но вот его вассалы
А может быть – нукеры
А может – хунвейбины приметили двоих
Последних диких пиктов
А может - каледонцев
А может быть Мак-Лаудов, оставшихся в живых:
Старик – горбатый карлик
А может и не карлик
Искавший чью-то "прелесссссть" в печали и тоске
И очень странный мальчик
А может и не мальчик
С мохнатыми ногами, без пальца на руке.
Король на берег моря
А может быть – Лох-Несса
А может быть – Шанона привёл их на допрос
Но ни один из пленных
Не произнес ни слова
А может непечатно всё, что он произнёс.
Король промолвил гневно:
А может быть – печально,
"По доброму не выйдет, обоих пытка ждет,
Покуда не сдадут нам
Все явки и пароли,
А заодно не скажут, как варят ихний мед!"
Палач принёс волынку
И заиграл "du hast mic"
Таких кошмарных звуков не слыхивал никто
Тогда старик промолвил:
"Заткните этот ужас!
Я, так и быть, со следствием сотрудничать готов!
Боится смерти старость
А может и не старость
Склероз заел, не .помню… мне сколько нынче лет?
Куплю я жизнь изменой…
А может быть – подставой…
А может, выдам тайну… А может быть и нет…
Давно б я вам ответил
На главные вопросы:
Что делать со страною, и кто же виноват
Но не могу при сыне
А может быть – при внуке:
Ну стыдно при ребёнке переходить на мат!
Пускай его повяжут
А может быть - отпустят
А может, с аквалангом забросят в бездну вод,
Я научу шотландцев
А может даже русских
Варить из табуретки священный пиктский мед!"
Шотландский сильный воин
А может – добрый клирик
А может маг премудрый, а может – хитрый вор
Связал мальчонку скотчем
А может – просто сбросил
Ведь плавают все пикты примерно как топор
Над ним сомкнулись волны
А может не сомкнулись
А может быть в полёте поймал его орёл
Тогда старик промолвил
А может не промолвил
А показал всё жестами, чтоб лучше смысл дошёл:
- Послушайте шотландцы,
СкоттЫ из клана СкОттов
А может вы Мак-Дональдов коварный, злобный клан?
Мой план сработал точно
А может – безупречно
Вот только я не помню… в чём заключался план?
Я ждал беды от сына…
А может то племянник?...
Таким кольцо покажешь – с кольчугою сопрут
Не верю в стойкость юных,
А может – в мудрость древних
Я никому не верю: ведь все на свете врут!
А мне костер не страшен
А может быть и дыба
Я всё равно ни слова не пророню из уст!
Хотите – четвертуйте
Хотите – освежуйте
Но только не бросайте меня в терновый куст!
Пускай умрёт со мною
А может – не со мною
А лучше если с вами мучительно умрёт
Моя святая тайна
А может и не тайна
О том, какая гадость наш вересковый мед!"
отсюда
("Вересковый мёд" на мотив "Пластилиновой вороны")
Из вереска напиток
А может – не напиток
Сейчас и не проверишь - забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
А может быть – сгущёнки
А если и не слаще, то крепче всё равно!
В котлах его варили
А может быть – тушили
А может даже жарили, но точно не пекли
Малютки-медовары
А может – виноделы
А может – планокуры, а мёд из конопли
Пришел король шотландский,
А может – принц уэлсский
А может – хан монгольский, безжалостный к врагам,
Погнал он бедных пиктов
А может быть – ацтеков
А может – туарегов к скалистым берегам.
На вересковом поле
А может быть – свекольном,
А может поле минном, и очень боевом
Лежал живой на мертвом,
А может – коматозном,
А может быть – контуженном, но всё ещё живом.
В стране настало лето,
А может быть – не лето,
Но дождик прекратился, почти на полчаса
Зацвёл повсюду вереск
А может, и не вереск:
Сварить пытались мёду, а вышла колбаса
В своих могилках тесных,
А может быть – просторных
А может быть – трёхкомнатных, с раздельным санузлом
Малютки-медовары
А может – растаманы
Лежат и курят вереск, а мёд варить им влом.
Король по склону едет
А может волочится
По скалам головою, упавши из седла
А рядом реют чайки
А может – кружат мухи
А может, пролетает над морем камбала
Король глядит угрюмо
(Видать, ушибся больно)
И грустно размышляет: "Опять в краю моем
Цветет медвяный вереск,
А может – гладиолус
Но что бы не цвело там, а меда мы не пьем!"
Но вот его вассалы
А может быть – нукеры
А может – хунвейбины приметили двоих
Последних диких пиктов
А может - каледонцев
А может быть Мак-Лаудов, оставшихся в живых:
Старик – горбатый карлик
А может и не карлик
Искавший чью-то "прелесссссть" в печали и тоске
И очень странный мальчик
А может и не мальчик
С мохнатыми ногами, без пальца на руке.
Король на берег моря
А может быть – Лох-Несса
А может быть – Шанона привёл их на допрос
Но ни один из пленных
Не произнес ни слова
А может непечатно всё, что он произнёс.
Король промолвил гневно:
А может быть – печально,
"По доброму не выйдет, обоих пытка ждет,
Покуда не сдадут нам
Все явки и пароли,
А заодно не скажут, как варят ихний мед!"
Палач принёс волынку
И заиграл "du hast mic"
Таких кошмарных звуков не слыхивал никто
Тогда старик промолвил:
"Заткните этот ужас!
Я, так и быть, со следствием сотрудничать готов!
Боится смерти старость
А может и не старость
Склероз заел, не .помню… мне сколько нынче лет?
Куплю я жизнь изменой…
А может быть – подставой…
А может, выдам тайну… А может быть и нет…
Давно б я вам ответил
На главные вопросы:
Что делать со страною, и кто же виноват
Но не могу при сыне
А может быть – при внуке:
Ну стыдно при ребёнке переходить на мат!
Пускай его повяжут
А может быть - отпустят
А может, с аквалангом забросят в бездну вод,
Я научу шотландцев
А может даже русских
Варить из табуретки священный пиктский мед!"
Шотландский сильный воин
А может – добрый клирик
А может маг премудрый, а может – хитрый вор
Связал мальчонку скотчем
А может – просто сбросил
Ведь плавают все пикты примерно как топор
Над ним сомкнулись волны
А может не сомкнулись
А может быть в полёте поймал его орёл
Тогда старик промолвил
А может не промолвил
А показал всё жестами, чтоб лучше смысл дошёл:
- Послушайте шотландцы,
СкоттЫ из клана СкОттов
А может вы Мак-Дональдов коварный, злобный клан?
Мой план сработал точно
А может – безупречно
Вот только я не помню… в чём заключался план?
Я ждал беды от сына…
А может то племянник?...
Таким кольцо покажешь – с кольчугою сопрут
Не верю в стойкость юных,
А может – в мудрость древних
Я никому не верю: ведь все на свете врут!
А мне костер не страшен
А может быть и дыба
Я всё равно ни слова не пророню из уст!
Хотите – четвертуйте
Хотите – освежуйте
Но только не бросайте меня в терновый куст!
Пускай умрёт со мною
А может – не со мною
А лучше если с вами мучительно умрёт
Моя святая тайна
А может и не тайна
О том, какая гадость наш вересковый мед!"
отсюда
Н. Р. Эрдман
Случай в трамвае
Должны быть вежливы всегда мы,
Везде, читатель дорогой!
Вот раз в трамвай вошли две дамы,
Одна беременней другой.
В трамвае том сидел пижон
И был их видом поражен.
Беременность не звук пустой,
И, не теряя времени,
Он уступает место той,
Которая беременней.
Поступок вежливый пижона
Стал украшением вагона.
Читатель, помни это, знай,
И так же транспорт украшай.
Случай с гипопотамом
Раз к венерологу пришел гипопотам.
— Ай, больно! — он кричал.
— Где больно, друг мой?
— Там!
Мораль сей басни в том,
что к незнакомым дамам
Ходить не нужно и гипопотамам.
В долине Чатыр-дага
Лежала раз наждачная бумага.
Привел однажды в ту долину
Один влюбленный курд свою кузину.
Ну, то да сё, она сдалась невольно,
Но вдруг вскричала:- Ай, мне больно!
Смысл этой басни краток, но хорош:
Кладя, смотри на что кладешь!
Случай в трамвае
Должны быть вежливы всегда мы,
Везде, читатель дорогой!
Вот раз в трамвай вошли две дамы,
Одна беременней другой.
В трамвае том сидел пижон
И был их видом поражен.
Беременность не звук пустой,
И, не теряя времени,
Он уступает место той,
Которая беременней.
Поступок вежливый пижона
Стал украшением вагона.
Читатель, помни это, знай,
И так же транспорт украшай.
Случай с гипопотамом
Раз к венерологу пришел гипопотам.
— Ай, больно! — он кричал.
— Где больно, друг мой?
— Там!
Мораль сей басни в том,
что к незнакомым дамам
Ходить не нужно и гипопотамам.
В долине Чатыр-дага
Лежала раз наждачная бумага.
Привел однажды в ту долину
Один влюбленный курд свою кузину.
Ну, то да сё, она сдалась невольно,
Но вдруг вскричала:- Ай, мне больно!
Смысл этой басни краток, но хорош:
Кладя, смотри на что кладешь!
Да, действительно. В ЖЖ под ником elfiyahu.
веранна
Претор
Свежий взгляд на античную историю
Леонид и три сотни спартанцев,
Возвращаясь в подпитии с танцев,
В Фермопильском ущелье
Долго били с похмелья
Подвернувшихся там иностранцев.
Ахиллесу ахейские бабы
Поднесли в день рождения сабо -
Их отверг сын Фетиды:
Нету должного виду
И пята защищается слабо.
Угодить великану непросто:
Мало быть подходящего роста!
Педантичный Прокруст
Обрезал зад и бюст:
90-60-90!
Грозный Зевс рассердился на Фидия:
"На скульптуру давалась субсидия,
А в итоге колосс
И нечёсан, и бос,
И в какой-то несвежей хламиде я!"
Автор лимериков Olga Alex
Леонид и три сотни спартанцев,
Возвращаясь в подпитии с танцев,
В Фермопильском ущелье
Долго били с похмелья
Подвернувшихся там иностранцев.
Ахиллесу ахейские бабы
Поднесли в день рождения сабо -
Их отверг сын Фетиды:
Нету должного виду
И пята защищается слабо.
Угодить великану непросто:
Мало быть подходящего роста!
Педантичный Прокруст
Обрезал зад и бюст:
90-60-90!
Грозный Зевс рассердился на Фидия:
"На скульптуру давалась субсидия,
А в итоге колосс
И нечёсан, и бос,
И в какой-то несвежей хламиде я!"
Автор лимериков Olga Alex
В продолжение:
Василевсу служил Велизарий,
Ждал, как манны, его приказаний,
Отодвинул померии
Византийской империи,
Так германцев они наказали.
Автор лимерика Alaricus Rex.
Rzay
Дистрибьютор добра
И. Крылов
Сочинитель и разбойник
В жилище мрачное теней на суд предстали пред Судьёй
В один и тот же час: «Грабитель»…
[Он по большим дорогам разбивал, и в петлю, наконец, попал];
Другой был славою покрытый «Сочинитель»:
Он тонкий разливал в своих творениях яд,
Вселял безверие, укоренял разврат,
Был, как Сирена, сладкогласен
И, как Сирена, был опасен.
В аду обряд судебный скор;
Нет проволочек бесполезных:
В минуту сделан приговор.
На страшных двух цепях железных
Повешены больших чугунных два котла:
В них виноватых рассадили,
Дров под «Разбойника» большой костёр взвалили;
Сама Мегера их зажгла
И развела такой ужасный пламень,
Что трескаться стал в сводах адских камень.
Суд к «Сочинителю», казалось, был не строг;
Под ним, сперва, чуть тлелся огонёк;
Но там, чем далее, тем боле разгорался.
Вот веки протекли, огонь не унимался.
Уж под «Разбойником» давно костёр погас:
Под Сочинителем он злей с часу на час.
Не видя облегчения,
«Писатель», наконец, кричит среди мученья,
Что справедливости в богах нимало нет.
Что славой он наполнил свет
И ежели писал немножко вольно,
То слишком уж за то наказан больно;
Что он не думал быть Разбойника грешней.
Тут перед ним, во всей красе своей,
С шипящими между волос змеями,
С кровавыми в руках бичами,
Из адских трёх сестёр явилась одна.
«Несчастный! – говорит она, –
Ты ль Провидению пеняешь?
И ты ль с Разбойником себя равняешь?
Перед твоей, ничто его вина.
По лютости своей и злости,
Он вреден был, пока лишь жил;
А ты... уже твои давно истлели кости,
А солнце разу не взойдет,
Чтоб новых от тебя не осветило бед.
Твоих творений яд не только не слабеет,
Но, разливаясь, век от веку лютеет.
Смотри [тут свет узреть она ему дала],
Смотри на злые все дела
И на несчастия, которых ты виною!
Вот дети, стыд своих семей, –
Отчаянье отцов и матерей:
Кем ум и сердце в них отравлены? – тобою.
Кто, осмеяв, как детские мечты,
Супружество, начальства, власти,
Им причитал в вину людские все напасти
И связи общества рвался расторгнуть? – ты.
Не ты ли величал безверье просвещением?
Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облёк
И страсти и порок?
И вон, опоена твоим ученьем,
Там целая страна полна
Убийствами и грабежами,
Раздорами и мятежами
И до погибели доведена тобой!
В ней каждой капли слёз и крови – ты виной.
И смел ты на богов хулой вооружиться?
А сколько впредь ещё родится
От книг твоих на свете зло!
Терпи ж; здесь по делам тебе и казни мера!» –
Сказала гневная Мегера и крышкою захлопнула котёл.
Сочинитель и разбойник
В жилище мрачное теней на суд предстали пред Судьёй
В один и тот же час: «Грабитель»…
[Он по большим дорогам разбивал, и в петлю, наконец, попал];
Другой был славою покрытый «Сочинитель»:
Он тонкий разливал в своих творениях яд,
Вселял безверие, укоренял разврат,
Был, как Сирена, сладкогласен
И, как Сирена, был опасен.
В аду обряд судебный скор;
Нет проволочек бесполезных:
В минуту сделан приговор.
На страшных двух цепях железных
Повешены больших чугунных два котла:
В них виноватых рассадили,
Дров под «Разбойника» большой костёр взвалили;
Сама Мегера их зажгла
И развела такой ужасный пламень,
Что трескаться стал в сводах адских камень.
Суд к «Сочинителю», казалось, был не строг;
Под ним, сперва, чуть тлелся огонёк;
Но там, чем далее, тем боле разгорался.
Вот веки протекли, огонь не унимался.
Уж под «Разбойником» давно костёр погас:
Под Сочинителем он злей с часу на час.
Не видя облегчения,
«Писатель», наконец, кричит среди мученья,
Что справедливости в богах нимало нет.
Что славой он наполнил свет
И ежели писал немножко вольно,
То слишком уж за то наказан больно;
Что он не думал быть Разбойника грешней.
Тут перед ним, во всей красе своей,
С шипящими между волос змеями,
С кровавыми в руках бичами,
Из адских трёх сестёр явилась одна.
«Несчастный! – говорит она, –
Ты ль Провидению пеняешь?
И ты ль с Разбойником себя равняешь?
Перед твоей, ничто его вина.
По лютости своей и злости,
Он вреден был, пока лишь жил;
А ты... уже твои давно истлели кости,
А солнце разу не взойдет,
Чтоб новых от тебя не осветило бед.
Твоих творений яд не только не слабеет,
Но, разливаясь, век от веку лютеет.
Смотри [тут свет узреть она ему дала],
Смотри на злые все дела
И на несчастия, которых ты виною!
Вот дети, стыд своих семей, –
Отчаянье отцов и матерей:
Кем ум и сердце в них отравлены? – тобою.
Кто, осмеяв, как детские мечты,
Супружество, начальства, власти,
Им причитал в вину людские все напасти
И связи общества рвался расторгнуть? – ты.
Не ты ли величал безверье просвещением?
Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облёк
И страсти и порок?
И вон, опоена твоим ученьем,
Там целая страна полна
Убийствами и грабежами,
Раздорами и мятежами
И до погибели доведена тобой!
В ней каждой капли слёз и крови – ты виной.
И смел ты на богов хулой вооружиться?
А сколько впредь ещё родится
От книг твоих на свете зло!
Терпи ж; здесь по делам тебе и казни мера!» –
Сказала гневная Мегера и крышкою захлопнула котёл.
веранна
Претор
Кого, интересно, Крылов имел ввиду?
Rzay
Дистрибьютор добра
В комментариях пишут, что скорее всего Вольтера. Во всяком случае что современники так поняли.
веранна
Претор
О... так Крылов клеет ему прям Великую французскую революцию?
А вроде ж он с Екатериной Вел. друзьями по переписке были и та даже на его собрание сочинений подписалась?