Конь
- Автор темы Ficher
- Дата начала
Ficher
Пропретор
В эту ночь Гай, как и обычно, спал на сеновале. Проснулся он от тихого всхрапывания и ощущения чего-то мокрого. Перевернувшись на другой бок, Гай улыбнулся: это был его любимый гнедой конь, ночевавший в этом же сарае. Гнедой уже проснулся и звал хозяина на улицу, усиленно облизывая ему руки.
Быстро поднявшись, Гай повел коня на речку, вначале напоить, а потом и выкупать. Вскоре он, подумав, влез на коня и без седла неспешно поехал к речке. А конь все оборачивался и пытался лизнуть его руку, в ответ Гай ерошил ему челку и гладил морду между глазами, и перед его глазами все вставали старые видения.
Быстро поднявшись, Гай повел коня на речку, вначале напоить, а потом и выкупать. Вскоре он, подумав, влез на коня и без седла неспешно поехал к речке. А конь все оборачивался и пытался лизнуть его руку, в ответ Гай ерошил ему челку и гладил морду между глазами, и перед его глазами все вставали старые видения.
Ficher
Пропретор
Небольшая полуразвалившаяся землянка когда-то была стандартным укреплением в линии окопов. Теперь она битком набита главными военачальниками. Здесь идет обсуждение о возможности прорыва конного красноармейского корпуса, попавшего в окружение под Варшавой. Уже под утро, но решение так и не принято. Слишком тяжелая ситуация, слишком велико численное превосходство поляков. Командиры и «спецы» [1] все возятся около карт-«семиверсток» и усиленно спорят.
В стороне от них, неспешно расхаживает взад-вперед невысокий человек. Продолговатое лицо с немного пухлыми щеками, прическа ежиком и небольшие усы. Когда-то он был учителем в школе и объяснял детям как считать и писать. Но это было давно, теперь он военачальник самого высокого уровня и вовсе не плохо справляется со своим делом. Его конный корпус просто терзал оборону поляков, наступая в день по 50 километров, и не его вина, что на самом последнем этапе немного не хватило сил для решающего рывка.
И вот теперь от него зависит судьба тысяч людей. Но как ни спорят его заместители со штабистами, нет ни одного решения прорыва, ни только хорошего, но даже приемлемого. Внезапно Гаю пришла в голову мысль.
Он подошел к карте – все расступились, уступая ему место. «Мы будем прорываться, - рука скользнула куда-то далеко влево, - здесь» [2].
Все ошалело молчали, такого не ожидал никто. Наконец, один за заместителей Гая, командир второй конной дивизии открыл рот:
- Гай, ты ох…, там же немцы.
Произнесенное грубое слово словно развязало других, сразу заговорило несколько человек.
Один из членов штаба, «военспец» из бывших:
- Уважаемый Гая Дмитриевич, - ишь ты «уважаемый», этим словом щепетильные спецы обычно заменяли запрещенное обращение «господин», - прорваться сквозь силы поляков в данном направлении достаточно затруднительно, и в этом нет никакого смысла, поскольку мы только отдаляемся от своих войск.
Его поддержал начальник штаба, тоже «спец»:
- Конечно, пробиться можно, но немцы сразу нас интернируют. Ни одна страна не допустит нахождения на своей территории большого военного подразделения другой страны. Мы окажемся в концентрационном лагере, а могут и расстрелять. К тому же у Советской России нет дипломатических отношений с Германией.
Гай резко прервал разглагольствования:
- Ничего, бог не выдаст, немец не съест. – И видя, что они еще не согласны, добавил более жестко, - это приказ.
Все по-прежнему качали головами, и негромко поругивались, но хорошо отработанная военная машина, хотя и с трудом прокручиваясь, уже стала работать. «Спецы» отрабатывали план прорыва, тщательно просчитывая свои отряды и возможные силы противника, а красные командиры сгрудились вокруг, внимательно слушая и отпуская время от времени советы.
Через пару часов к рассвету план прорыва в черновых деталях был готов. Гай остался доволен планом: он предусматривал максимальное сосредоточение всех конных сил в одном наиболее удобном месте.
Более подробно планы разрабатывать не стали: всегда лучше полагаться на опыт и знания своих подчиненных, чем прописывать каждое действие. Тем более в такой ситуации.
Гай вышел из землянки. Уже светало, и невдалеке усиленно бегали вестовые, забирая приказы для командиров полков и дивизий. Скоро в путь. Неспешно запрыгнув на своего любимого гнедого коня, Гай поехал вперед. За ним двинулось с десяток ординарцев. Он ехал в том направлении, где должен был совершиться прорыв, но ехал почти один. И если бы начальник штаба видел это, то несмотря на всю свою воспитанность нецензурно выругался и сказал бы, что это чистое безумие.
Через несколько километров, из предрассветной мглы выскользнули конные фигуры. Передний всадник подъехал к Гаю и, поздоровавшись, представился командиром одного из конных полков. Гай в двух словах обратился к бойцам:
- Храбцы [3] мои! Вы должно достойно сражаться за дело революции, за пролетариат и страну Советов … Но слов от волнения не хватало, и он против обыкновения не знал, что сказать еще, и поэтому словно взмахнув шашкой, закончил простым и понятным:
- Вперед, на белополяков, на прорыв.
Выхватив шашку и размахивая ею во все стороны, хотя впереди еще не было противника, Гай бешено поскакал вперед, а полк двинулся за ним. Это была бешеная скачка. Время от времени, откуда-то сбоку появлялись конные отряды, и присоединялись к общей массе, и вот уже земля дрожит от гула и топота нескольких тысяч всадников, а впереди показались укрепления поляков.
Заухали легкие пушки, где-то строчит пулемет, но, не обращая внимания, конная масса все несется вперед. В этот момент Гай против обыкновения стал молиться богу, Действительно, скакать впереди всех, когда вокруг постоянно раздаются взрывы и падают люди, было очень рискованно. Но он знал, что никогда не свернет назад, и просто обязан быть впереди своих конников, чтобы они видели своего командира и верили в него. «А что это я богу молюсь, - внезапно мелькнула мысль, - надо ведь коню молиться, чтобы сил у него хватило, не оступился не вовремя».
Впереди уже виднелись деревянные рогатки и несколько рядов колючей проволоки. Гай зажмурился, понимая, что коню не перепрыгнуть. Но гнедой моментально свернул влево и метров через сто сам нашел место, где не было таких больших препятствий и вот он уже снова на полной скорости мчится вперед, а сзади несутся другие всадники …
В стороне от них, неспешно расхаживает взад-вперед невысокий человек. Продолговатое лицо с немного пухлыми щеками, прическа ежиком и небольшие усы. Когда-то он был учителем в школе и объяснял детям как считать и писать. Но это было давно, теперь он военачальник самого высокого уровня и вовсе не плохо справляется со своим делом. Его конный корпус просто терзал оборону поляков, наступая в день по 50 километров, и не его вина, что на самом последнем этапе немного не хватило сил для решающего рывка.
И вот теперь от него зависит судьба тысяч людей. Но как ни спорят его заместители со штабистами, нет ни одного решения прорыва, ни только хорошего, но даже приемлемого. Внезапно Гаю пришла в голову мысль.
Он подошел к карте – все расступились, уступая ему место. «Мы будем прорываться, - рука скользнула куда-то далеко влево, - здесь» [2].
Все ошалело молчали, такого не ожидал никто. Наконец, один за заместителей Гая, командир второй конной дивизии открыл рот:
- Гай, ты ох…, там же немцы.
Произнесенное грубое слово словно развязало других, сразу заговорило несколько человек.
Один из членов штаба, «военспец» из бывших:
- Уважаемый Гая Дмитриевич, - ишь ты «уважаемый», этим словом щепетильные спецы обычно заменяли запрещенное обращение «господин», - прорваться сквозь силы поляков в данном направлении достаточно затруднительно, и в этом нет никакого смысла, поскольку мы только отдаляемся от своих войск.
Его поддержал начальник штаба, тоже «спец»:
- Конечно, пробиться можно, но немцы сразу нас интернируют. Ни одна страна не допустит нахождения на своей территории большого военного подразделения другой страны. Мы окажемся в концентрационном лагере, а могут и расстрелять. К тому же у Советской России нет дипломатических отношений с Германией.
Гай резко прервал разглагольствования:
- Ничего, бог не выдаст, немец не съест. – И видя, что они еще не согласны, добавил более жестко, - это приказ.
Все по-прежнему качали головами, и негромко поругивались, но хорошо отработанная военная машина, хотя и с трудом прокручиваясь, уже стала работать. «Спецы» отрабатывали план прорыва, тщательно просчитывая свои отряды и возможные силы противника, а красные командиры сгрудились вокруг, внимательно слушая и отпуская время от времени советы.
Через пару часов к рассвету план прорыва в черновых деталях был готов. Гай остался доволен планом: он предусматривал максимальное сосредоточение всех конных сил в одном наиболее удобном месте.
Более подробно планы разрабатывать не стали: всегда лучше полагаться на опыт и знания своих подчиненных, чем прописывать каждое действие. Тем более в такой ситуации.
Гай вышел из землянки. Уже светало, и невдалеке усиленно бегали вестовые, забирая приказы для командиров полков и дивизий. Скоро в путь. Неспешно запрыгнув на своего любимого гнедого коня, Гай поехал вперед. За ним двинулось с десяток ординарцев. Он ехал в том направлении, где должен был совершиться прорыв, но ехал почти один. И если бы начальник штаба видел это, то несмотря на всю свою воспитанность нецензурно выругался и сказал бы, что это чистое безумие.
Через несколько километров, из предрассветной мглы выскользнули конные фигуры. Передний всадник подъехал к Гаю и, поздоровавшись, представился командиром одного из конных полков. Гай в двух словах обратился к бойцам:
- Храбцы [3] мои! Вы должно достойно сражаться за дело революции, за пролетариат и страну Советов … Но слов от волнения не хватало, и он против обыкновения не знал, что сказать еще, и поэтому словно взмахнув шашкой, закончил простым и понятным:
- Вперед, на белополяков, на прорыв.
Выхватив шашку и размахивая ею во все стороны, хотя впереди еще не было противника, Гай бешено поскакал вперед, а полк двинулся за ним. Это была бешеная скачка. Время от времени, откуда-то сбоку появлялись конные отряды, и присоединялись к общей массе, и вот уже земля дрожит от гула и топота нескольких тысяч всадников, а впереди показались укрепления поляков.
Заухали легкие пушки, где-то строчит пулемет, но, не обращая внимания, конная масса все несется вперед. В этот момент Гай против обыкновения стал молиться богу, Действительно, скакать впереди всех, когда вокруг постоянно раздаются взрывы и падают люди, было очень рискованно. Но он знал, что никогда не свернет назад, и просто обязан быть впереди своих конников, чтобы они видели своего командира и верили в него. «А что это я богу молюсь, - внезапно мелькнула мысль, - надо ведь коню молиться, чтобы сил у него хватило, не оступился не вовремя».
Впереди уже виднелись деревянные рогатки и несколько рядов колючей проволоки. Гай зажмурился, понимая, что коню не перепрыгнуть. Но гнедой моментально свернул влево и метров через сто сам нашел место, где не было таких больших препятствий и вот он уже снова на полной скорости мчится вперед, а сзади несутся другие всадники …
Ficher
Пропретор
И они прорвались, как и сквозь следующие укрепления и войска противника, и вот уже конный корпус движется на марше. Многие погибли в затяжных боях под Варшавой, и при прорыве, многие ранены и сквозь бинты из нижнего белья просвечивают кровавые пятна. Но все рады и возбуждены до предела. Человек может перенести очень многое, но как только тяжесть событий и угроза смерти хоть на минуту отступает, он снова оживает и готов для жизни.
И вот уже какой-то красноармеец достал чудом уцелевшую гармошку и начал наяривать «яблочко», а окружающие весело подпевают ему, отбивая ритм ладошками по бокам коней. Гай улыбнулся: что будет дальше неизвестно, но пока он оказался прав.
И вот уже какой-то красноармеец достал чудом уцелевшую гармошку и начал наяривать «яблочко», а окружающие весело подпевают ему, отбивая ритм ладошками по бокам коней. Гай улыбнулся: что будет дальше неизвестно, но пока он оказался прав.
Ficher
Пропретор
Выкупав коня, Гай двинулся к своему дому. Жизнь в городе давно надоела ему, и на все лето он переселялся на подмосковную дачу. Зимой он еще ездил в город, чтобы преподавать там военное искусство в Академии [4]. Но летом это было необязательно, а все свои другие обязанности он переложил на заместителей. Так и жил отшельником в деревянном доме, изредка только встречаясь со старыми друзьями. И сегодня как раз к нему должны были приехать бывший начальник Михаил [5] и старый боевой товарищ Виталий Примаков [6].
Прибыли они, как и обещали около двенадцати. Через поле по разбитой колее подъехали две машины. Из первой вышел Михаил и неспешно обнялся с Гаем, затем показался и Виталий. С удивлением Гай заметил в машине дремлющего на заднем сиденье прославленного маршала Семена Михайловича [7]. Когда они отошли в сторону, Михаил потихоньку шепнул:
- Прилип к нам как банный лист, никак не могли ускользнуть.
Гай уже начал беспокоиться, кто же приехал во второй машине, но оказалось, что это машина Семена, и туда посадили всех ординарцев.
Семен, уже заметно нетрезвый, вылез из машины и с удовольствием потягивался, расшагивая на раскорячку, как бывалые конники. Его многие не любили, ходили слухи, что он нередко пишет доносы Хозяину и своему бывшему другу наркому Климу [8]. Но все же Семена обычно принимали, поскольку несмотря на все он был старым товарищем по боям и отчаянным всадником. Да и доносы писал скорее не со зла, а чтобы самому усидеть наверху и не попасть под горячую руку Хозяина.
Когда подходили к дому, заметили и гнедого.
- А это что за чудо природы, - пренебрежительно сказал Михаил, и затем обернулся к хозяину, - Гай, на хрена ты этого конягу около дома держишь.
Семен тем временем уже подошел к коню, похлопав его по крупу, слазал куда-то руками, и, гладя по морде, заметил:
- Хороший конь был, сейчас уже очень старый, а был хороший. Совсем старый, уже лет двадцать. - И обернувшись к Гаю внезапно спросил, - ты что его с самой войны держишь? – И уважительно добавил, улыбнувшись: ну ты даешь, Гай.
Семен продолжал трепать холку коню, и даже пьяно поцеловал его между глаз. И за это отношение Гай был готов простить ему все грехи, которых у Семена накопилось немало. Особенно с учетом его дикого и бешенного характера. Несколько лет назад во время ссоры с женой Семен выхватил револьвер и застрелил ее в спину. Как герой Гражданской войны, имеющий вход в высшие круга, он не понес никакого наказания, и через несколько лет женился снова, на молодой актрисе [9].
Под яблонями ординарцы накрывали стол. Выставили несколько бутылок водки и немудреную закуску: селедку, черный хлеб, соленые огурцы. Михаил немного пренебрежительно посмотрел на этот стол: «сказал бы, мы бы с собой еду захватили». «Дело не в еде, дело в компании», - ответил Гай, а про себя подумал, что когда-то и такая еда была за великое счастье.
Прибыли они, как и обещали около двенадцати. Через поле по разбитой колее подъехали две машины. Из первой вышел Михаил и неспешно обнялся с Гаем, затем показался и Виталий. С удивлением Гай заметил в машине дремлющего на заднем сиденье прославленного маршала Семена Михайловича [7]. Когда они отошли в сторону, Михаил потихоньку шепнул:
- Прилип к нам как банный лист, никак не могли ускользнуть.
Гай уже начал беспокоиться, кто же приехал во второй машине, но оказалось, что это машина Семена, и туда посадили всех ординарцев.
Семен, уже заметно нетрезвый, вылез из машины и с удовольствием потягивался, расшагивая на раскорячку, как бывалые конники. Его многие не любили, ходили слухи, что он нередко пишет доносы Хозяину и своему бывшему другу наркому Климу [8]. Но все же Семена обычно принимали, поскольку несмотря на все он был старым товарищем по боям и отчаянным всадником. Да и доносы писал скорее не со зла, а чтобы самому усидеть наверху и не попасть под горячую руку Хозяина.
Когда подходили к дому, заметили и гнедого.
- А это что за чудо природы, - пренебрежительно сказал Михаил, и затем обернулся к хозяину, - Гай, на хрена ты этого конягу около дома держишь.
Семен тем временем уже подошел к коню, похлопав его по крупу, слазал куда-то руками, и, гладя по морде, заметил:
- Хороший конь был, сейчас уже очень старый, а был хороший. Совсем старый, уже лет двадцать. - И обернувшись к Гаю внезапно спросил, - ты что его с самой войны держишь? – И уважительно добавил, улыбнувшись: ну ты даешь, Гай.
Семен продолжал трепать холку коню, и даже пьяно поцеловал его между глаз. И за это отношение Гай был готов простить ему все грехи, которых у Семена накопилось немало. Особенно с учетом его дикого и бешенного характера. Несколько лет назад во время ссоры с женой Семен выхватил револьвер и застрелил ее в спину. Как герой Гражданской войны, имеющий вход в высшие круга, он не понес никакого наказания, и через несколько лет женился снова, на молодой актрисе [9].
Под яблонями ординарцы накрывали стол. Выставили несколько бутылок водки и немудреную закуску: селедку, черный хлеб, соленые огурцы. Михаил немного пренебрежительно посмотрел на этот стол: «сказал бы, мы бы с собой еду захватили». «Дело не в еде, дело в компании», - ответил Гай, а про себя подумал, что когда-то и такая еда была за великое счастье.
Ficher
Пропретор
В концентрационном лагере в городе Вюнсдорф, действительно было голодно: в день выдавали по полбуханки хлеба и миску баланды. Красноармейцы промышляли как могли, кто умел, резал из дерева ложки или всякие безделушки. Другие временно уходили из лагеря и, оказывая помощь соседним жителям, приносили потом еду и немного денег.
Но самое тяжелое было не это. Гораздо труднее было оказаться вдали от родины и ощущать свое бездействие. Красноармейцы просто изнывали от скуки и тоски. Карты были замусолены до черноты, а все анекдоты и старые байки рассказаны по сто раз. А с родины не было никаких вестей. Как там Советская Власть, крепко ли стоит против буржуев. Немецкие газеты поступали, но им особенно не верили. А русских было не достать, разве только очень старые.
Гай чувствовал на себе огромную ответственность за моральный дух бойцов и постоянно ходил от одной кучки народу к другой, начиная один и тот же разговор:
- Ничего, братки, не век нам здесь куковать. Товарищ Троцкий наш человек, боевой товарищ. Не то, что паскуда Сталин, который кинул нас под Варшавой. А Троцкий нас выручит, надо только немного подождать, у него дел много очень, да и это не сразу делается. А Троцкий он еще и дипломат хороший, как загнет немчуре салазки по дипломатической части, быстро нас выпустят на родину [10].
Но самое тяжелое было не это. Гораздо труднее было оказаться вдали от родины и ощущать свое бездействие. Красноармейцы просто изнывали от скуки и тоски. Карты были замусолены до черноты, а все анекдоты и старые байки рассказаны по сто раз. А с родины не было никаких вестей. Как там Советская Власть, крепко ли стоит против буржуев. Немецкие газеты поступали, но им особенно не верили. А русских было не достать, разве только очень старые.
Гай чувствовал на себе огромную ответственность за моральный дух бойцов и постоянно ходил от одной кучки народу к другой, начиная один и тот же разговор:
- Ничего, братки, не век нам здесь куковать. Товарищ Троцкий наш человек, боевой товарищ. Не то, что паскуда Сталин, который кинул нас под Варшавой. А Троцкий нас выручит, надо только немного подождать, у него дел много очень, да и это не сразу делается. А Троцкий он еще и дипломат хороший, как загнет немчуре салазки по дипломатической части, быстро нас выпустят на родину [10].
Ficher
Пропретор
Михаил оказался напротив Гая, а сбоку сидел Семен, распушивший свои большие усы и усиленно хряпавший стопку за стопкой то вперед других, то вне очереди. Гай смотрел на своего бывшего командира и соратника. Красивое породистое лицо. Все-таки сказывается древняя дворянская кровь. Но было и другое. На висках появилась легкая седина, а лицо слегка располнело. И главное: в глазах стояла какая-то грусть или тоска, не разобрать сразу.
И действительно, чего хорошего. Михаил достиг высших должностей, какие только могут быть. Высшее воинское звание, заместитель наркома по обороне, слава и почет. Но что он получил взамен: только возможность выполнять приказы Клима и Хозяина. На него постоянно давят сверху, нередко требуя сделать невыполнимое, а сам не может принимать никаких решений [11]. И Гай снова убедился в своем мнении: правильно он ушел из города, от активной работы и карьеры.
- Ну что там нового в Красной Армии? – начал он, уже заранее предчувствуя какой сейчас начнется поток слов.
- Создание новых механизированных дивизий сильно пробуксовывает, с энергией начал Михаил, - некоторые активно выступают против производства и разработки новых видов танков [12].
Сбоку моментально очнулся Семен и даже остановил рюмку с водкой, не донеся до рта:
- Да и на хрена нужны ваши железные коробки, конница себя еще покажет. Всех буржуев к чертовой матери разобьем.
И завязался обычный пьяный спор. Но шел он в одну сторону. Михаил в нем принимал мало участия, больше молчал и с какой-то глубокой грустью глядел на подвыпивших и орущих собеседников. Кроме него спокойствие сохранял только Виталий Примаков, время от времени поправляющий очки на умном интеллигентом лице. Он тоже, как и Гай понимал необходимость создания новых видов оружия, но слишком любил коней, чтобы выступать за сокращение конных частей.
А Семен уже вошел в раж:
- Конная армия – это сила. Как мы в Гражданскую всех рубили. – Семен поднял вверх волосатую руку с растопыренными корявыми пальцами - А надо две Конных Армии – это сто тысяч сабель [13]. – Семен со всей силы ударил кулаком по деревянному столу и рюмки послушно звякнули, как бы соглашаясь, что Конная Армия это действительно сила, а две тем более. – Да мы тогда, - глаза Семена поползли вверх, - всю Европу завоюем, везде революцию устроим и всех буржуев к чертовой матери раскатаем как коровий блин.
АААА, - завопил Гай и не в силах сдерживать эмоции, выхватил шашку и бросился бешено рубить окружающие кусты и деревья.
- Так их, буржуев, руби к едрене фене, - сзади рванул Семен, пьяно размахивая шашкой вправо и влево.
Потом Гай посидел под березой и через полчаса усталый и умиротворенный вернулся за стол. Семена не было, он заснул где-то в стороне, прямо на земле. А Михаил с Виталием неспешно и спокойно, как будто ничего не случилось, вели какой-то военно-научный разговор о преимуществах и недостатках танков на гусеничном и колесном ходу [14].
Гай плюхнулся на лавку и опрокинул стопку. Затем прямо с дерева сзади за спиной сорвал большое зеленое яблоко, и начал остервенело грызть его.
Внимательные глаза Михаила остановились на нем:
- Брось Гай. Нет никакой Америки, нет и Европы, и последняя земля – это Шепетовка, о которую бьются волны Атлантического Океана.
- Как нет Европы, - не понял Гай.
- Это один современный писатель написал, - глаза Михаила хитро сощурились [15].
- Ну и пусть нет, - начал Гай, обдумывая философский смысл этой фразы, - но мы то есть, и родина наша есть.
«Родина, - задумался он, - как много связано с этим словом и как они скучали по Родине тогда».
И действительно, чего хорошего. Михаил достиг высших должностей, какие только могут быть. Высшее воинское звание, заместитель наркома по обороне, слава и почет. Но что он получил взамен: только возможность выполнять приказы Клима и Хозяина. На него постоянно давят сверху, нередко требуя сделать невыполнимое, а сам не может принимать никаких решений [11]. И Гай снова убедился в своем мнении: правильно он ушел из города, от активной работы и карьеры.
- Ну что там нового в Красной Армии? – начал он, уже заранее предчувствуя какой сейчас начнется поток слов.
- Создание новых механизированных дивизий сильно пробуксовывает, с энергией начал Михаил, - некоторые активно выступают против производства и разработки новых видов танков [12].
Сбоку моментально очнулся Семен и даже остановил рюмку с водкой, не донеся до рта:
- Да и на хрена нужны ваши железные коробки, конница себя еще покажет. Всех буржуев к чертовой матери разобьем.
И завязался обычный пьяный спор. Но шел он в одну сторону. Михаил в нем принимал мало участия, больше молчал и с какой-то глубокой грустью глядел на подвыпивших и орущих собеседников. Кроме него спокойствие сохранял только Виталий Примаков, время от времени поправляющий очки на умном интеллигентом лице. Он тоже, как и Гай понимал необходимость создания новых видов оружия, но слишком любил коней, чтобы выступать за сокращение конных частей.
А Семен уже вошел в раж:
- Конная армия – это сила. Как мы в Гражданскую всех рубили. – Семен поднял вверх волосатую руку с растопыренными корявыми пальцами - А надо две Конных Армии – это сто тысяч сабель [13]. – Семен со всей силы ударил кулаком по деревянному столу и рюмки послушно звякнули, как бы соглашаясь, что Конная Армия это действительно сила, а две тем более. – Да мы тогда, - глаза Семена поползли вверх, - всю Европу завоюем, везде революцию устроим и всех буржуев к чертовой матери раскатаем как коровий блин.
АААА, - завопил Гай и не в силах сдерживать эмоции, выхватил шашку и бросился бешено рубить окружающие кусты и деревья.
- Так их, буржуев, руби к едрене фене, - сзади рванул Семен, пьяно размахивая шашкой вправо и влево.
Потом Гай посидел под березой и через полчаса усталый и умиротворенный вернулся за стол. Семена не было, он заснул где-то в стороне, прямо на земле. А Михаил с Виталием неспешно и спокойно, как будто ничего не случилось, вели какой-то военно-научный разговор о преимуществах и недостатках танков на гусеничном и колесном ходу [14].
Гай плюхнулся на лавку и опрокинул стопку. Затем прямо с дерева сзади за спиной сорвал большое зеленое яблоко, и начал остервенело грызть его.
Внимательные глаза Михаила остановились на нем:
- Брось Гай. Нет никакой Америки, нет и Европы, и последняя земля – это Шепетовка, о которую бьются волны Атлантического Океана.
- Как нет Европы, - не понял Гай.
- Это один современный писатель написал, - глаза Михаила хитро сощурились [15].
- Ну и пусть нет, - начал Гай, обдумывая философский смысл этой фразы, - но мы то есть, и родина наша есть.
«Родина, - задумался он, - как много связано с этим словом и как они скучали по Родине тогда».
Ficher
Пропретор
Но все кончается рано или поздно и, наконец, красноармейцев вывели из лагеря, и повели широкой колонной на север к холодному морю. А затем, запихав в несколько полуразваливающихся пароходов, отправили на родину.
Старая посудина была готова пойти на дно в любое мгновение. Но плохо было не это. И даже не то, что она была просто битком набита красноармейцами с их пожитками. Вся палуба и каждый угол был заполонен людьми. Спали прямо на палубе, несмотря на иногда начинающийся дождь и холодную погоду. Все истрепались, и выглядели как нищие босяки в дореволюционной России. То тут, то там лежали котомки с остатками тряпок, кое-кто сохранил буденовки со звездами. И только Гай сберег самое ценное для него, как главный командир он имел на это право. Он сберег своего гнедого коня – молодого трехлетку.
В лагере содержать его было очень сложно. Немцы не раз предъявляли претензии, но Гай вместе с бойцами отвоевал коня. Красноармейцам он напоминал былые походы и стал как бы талисманом, надеждой возвращения на Родину и к былым походам. Все бойцы по очереди лазали за ограждение, чтобы нарвать коню травы, а те, кто ходил на сторону, иногда приносили немного сена. И хотя с трудом, но они смогли прокормить гнедого. Потом Гай очень сильно переживал, как конь перенесет перевоз на пароходе. Но гнедой слишком любил хозяина, и, несмотря на страх, полностью доверяя ему, пошел на трап.
И вот теперь он лежал на палубе и, кося глазом на летающих чаек, думал о чем-то своем, лошадином. А вокруг шатались разболтавшиеся и скучающие бывшие бойцы Красной Армии. Команда судна очень боялась их, и казалось, ничто не может остановить эту дикую вольницу, рвущуюся на Родину. В первый же день двое наиболее отчаянных, или наиболее пьяных прорвавшись в рубку, включили ход на полный. В результате и так старая машина, не выдержала и сломалась.
Потом ее долго чинили, пока пароход дрейфовал в море. И Гай понял, что пора браться за дело и наводить порядок. Он собрал бойцов и долго объяснял им, что команда парохода такой же трудовой пролетариат, как и они, что везде нужно знать свое дело, что помочь матросам можно и нужно, но так как они скажут и укажут.
И дело повернулось совсем по-другому. Еще бы, ведь это было хорошее лекарство от скуки. Бойцы мотались за матросами из команды, а те показывали им что делать, и подробно объясняли, зачем нужна каждая деталь на судне. Энтузиазм красноармейцев проявился в полной мере. Они работали не покладая от рук, ведь это спасало их от скуки и приближало к долгожданной Родине. Несколько человек сами полезли в кочегарку и совершенно добровольно выстаивали там, в жутком горящем аду по несколько часов. Ведь каждая лопата угля, брошенная в топку, приближала их к Родине.
И тот день пришел. Серая земля с кое-где жалкой, еле пробивающейся травкой. Туман и холод. Но все равно эта была родина. Все сгрудились у борта, и с нетерпением смотрели на эту землю. Она казалась неприветливой после теплой Германии, но ведь это родная земля. И тут, кто-то словно осознав до конца, заорал во все горло:
- Братцы, да этож Россия.
И все ожили, бросились обниматься и кричать во все горло. Откуда-то появились винтовки и дикий нестройный салют разорвал небо. Гай молча стоял у палубного ограждения и смотрел на эту землю. Он держал гнедого за повод, а из глаз у него потихоньку текли слезу. Посмотрел вбок на коня. Тот опустил морду и большими выпуклыми смотрел на хозяина, как бы все понимая. «Ну вот, гнедой, мы и дома», погладив раздувающие ноздри, сказал Гай. Конь ткнулся мордой сзади в шею и лизнул его.
Старая посудина была готова пойти на дно в любое мгновение. Но плохо было не это. И даже не то, что она была просто битком набита красноармейцами с их пожитками. Вся палуба и каждый угол был заполонен людьми. Спали прямо на палубе, несмотря на иногда начинающийся дождь и холодную погоду. Все истрепались, и выглядели как нищие босяки в дореволюционной России. То тут, то там лежали котомки с остатками тряпок, кое-кто сохранил буденовки со звездами. И только Гай сберег самое ценное для него, как главный командир он имел на это право. Он сберег своего гнедого коня – молодого трехлетку.
В лагере содержать его было очень сложно. Немцы не раз предъявляли претензии, но Гай вместе с бойцами отвоевал коня. Красноармейцам он напоминал былые походы и стал как бы талисманом, надеждой возвращения на Родину и к былым походам. Все бойцы по очереди лазали за ограждение, чтобы нарвать коню травы, а те, кто ходил на сторону, иногда приносили немного сена. И хотя с трудом, но они смогли прокормить гнедого. Потом Гай очень сильно переживал, как конь перенесет перевоз на пароходе. Но гнедой слишком любил хозяина, и, несмотря на страх, полностью доверяя ему, пошел на трап.
И вот теперь он лежал на палубе и, кося глазом на летающих чаек, думал о чем-то своем, лошадином. А вокруг шатались разболтавшиеся и скучающие бывшие бойцы Красной Армии. Команда судна очень боялась их, и казалось, ничто не может остановить эту дикую вольницу, рвущуюся на Родину. В первый же день двое наиболее отчаянных, или наиболее пьяных прорвавшись в рубку, включили ход на полный. В результате и так старая машина, не выдержала и сломалась.
Потом ее долго чинили, пока пароход дрейфовал в море. И Гай понял, что пора браться за дело и наводить порядок. Он собрал бойцов и долго объяснял им, что команда парохода такой же трудовой пролетариат, как и они, что везде нужно знать свое дело, что помочь матросам можно и нужно, но так как они скажут и укажут.
И дело повернулось совсем по-другому. Еще бы, ведь это было хорошее лекарство от скуки. Бойцы мотались за матросами из команды, а те показывали им что делать, и подробно объясняли, зачем нужна каждая деталь на судне. Энтузиазм красноармейцев проявился в полной мере. Они работали не покладая от рук, ведь это спасало их от скуки и приближало к долгожданной Родине. Несколько человек сами полезли в кочегарку и совершенно добровольно выстаивали там, в жутком горящем аду по несколько часов. Ведь каждая лопата угля, брошенная в топку, приближала их к Родине.
И тот день пришел. Серая земля с кое-где жалкой, еле пробивающейся травкой. Туман и холод. Но все равно эта была родина. Все сгрудились у борта, и с нетерпением смотрели на эту землю. Она казалась неприветливой после теплой Германии, но ведь это родная земля. И тут, кто-то словно осознав до конца, заорал во все горло:
- Братцы, да этож Россия.
И все ожили, бросились обниматься и кричать во все горло. Откуда-то появились винтовки и дикий нестройный салют разорвал небо. Гай молча стоял у палубного ограждения и смотрел на эту землю. Он держал гнедого за повод, а из глаз у него потихоньку текли слезу. Посмотрел вбок на коня. Тот опустил морду и большими выпуклыми смотрел на хозяина, как бы все понимая. «Ну вот, гнедой, мы и дома», погладив раздувающие ноздри, сказал Гай. Конь ткнулся мордой сзади в шею и лизнул его.
Ficher
Пропретор
Уже ночью совершенно пьяного Семена ординарцы отвезли на второй машине обратно в Москву, а Михаил с Виталием после долгого разговора наконец пошли спать. Гай улегся на улице на первом попавшемся стоге сена и, проспав всего пару часов, поднялся на ноги.
Ему приснилась Конная Армия на марше. Тысячи и тысячи коней, гнедых, вороных, саврасых, пегих и самых-самых разных. И все это двигалось одной большой колонной, быстрой рысью. Лица красноармейцев он не разглядел или не запомнил. Да и к чему это, ведь главное – кони.
И сейчас после короткого сна, радостно улыбаясь, довольный и возбужденный, он все не мог решить что делать. Один из ординарцев Семена оказался крепким на выпивку мужиком, и Гай просидел с ним до утра, время от времени наливая в рюмки и беседуя о чем попало, но, все больше о конях. А перед глазами так и стояла конная колонна на марше, и тысячи-тысячи разных коней.
Виталий поднялся на заре и сразу же уехал в город. Михаил встал с утра около восьми часов, долго умывался, а затем в одной зеленой гимнастерке, расстегнутой на шее, сел за стол. Внимательно посмотрел на Гая, но тот глядел куда-то мимо Михаила. Разговаривать почему-то не хотелось, а на душе было еще ощущение, что Михаил прав, а он в чем-то виноват. Непонятно в чем и за что, но все равно стоял в горле какой-то ком.
Не глядя в глаза, Гай разлил по двум рюмкам водку, и опрокинул свою. Но Михаил пить не стал.
- Ну, сколько можно пить родной.
Только сейчас Гай посмотрел в глаза Михаилу, и сразу стало легче. Хотя ощущение вины осталось, но появилось новое чувство, что Михаил понимает его и несмотря ни на что хочет ему добра как лучшему другу.
- Гай, хватит пить, и воевать тоже хватит. Войны уже давно нет, и про перманентную революцию все забыли. Десять лет строим коммунизм в одной стране, и в этом сейчас состоит генеральная линия Партии.
Не зная, что ответить, Гай на секунду задумался, и тут у него мелькнула ассоциация:
- А помнишь, тогда на Красной Площади?
Михаил в ответ улыбнулся.
- Как ты тогда матерился.
И они оба весело рассмеялись.
Ему приснилась Конная Армия на марше. Тысячи и тысячи коней, гнедых, вороных, саврасых, пегих и самых-самых разных. И все это двигалось одной большой колонной, быстрой рысью. Лица красноармейцев он не разглядел или не запомнил. Да и к чему это, ведь главное – кони.
И сейчас после короткого сна, радостно улыбаясь, довольный и возбужденный, он все не мог решить что делать. Один из ординарцев Семена оказался крепким на выпивку мужиком, и Гай просидел с ним до утра, время от времени наливая в рюмки и беседуя о чем попало, но, все больше о конях. А перед глазами так и стояла конная колонна на марше, и тысячи-тысячи разных коней.
Виталий поднялся на заре и сразу же уехал в город. Михаил встал с утра около восьми часов, долго умывался, а затем в одной зеленой гимнастерке, расстегнутой на шее, сел за стол. Внимательно посмотрел на Гая, но тот глядел куда-то мимо Михаила. Разговаривать почему-то не хотелось, а на душе было еще ощущение, что Михаил прав, а он в чем-то виноват. Непонятно в чем и за что, но все равно стоял в горле какой-то ком.
Не глядя в глаза, Гай разлил по двум рюмкам водку, и опрокинул свою. Но Михаил пить не стал.
- Ну, сколько можно пить родной.
Только сейчас Гай посмотрел в глаза Михаилу, и сразу стало легче. Хотя ощущение вины осталось, но появилось новое чувство, что Михаил понимает его и несмотря ни на что хочет ему добра как лучшему другу.
- Гай, хватит пить, и воевать тоже хватит. Войны уже давно нет, и про перманентную революцию все забыли. Десять лет строим коммунизм в одной стране, и в этом сейчас состоит генеральная линия Партии.
Не зная, что ответить, Гай на секунду задумался, и тут у него мелькнула ассоциация:
- А помнишь, тогда на Красной Площади?
Михаил в ответ улыбнулся.
- Как ты тогда матерился.
И они оба весело рассмеялись.
Ficher
Пропретор
Это было на первомайском параде, уже лет восемь назад. На трибуне Мавзолея стояли первые лица страны Советов, а внизу в линию выстроились военачальники. Михаил удостоился чести стоять на трибуне, рядом с наркомом Климом Ворошиловым, а Гай вместе с другими военачальниками внизу готовился салютовать красноармейцам. Сам Хозяин еще не вышел, но уже должен был быть с минуты на минуту.
Как обычно Гай легко относился к своим обязанностям, и вскоре помахивая у пояса ножнами огромной шашки, он уже расхаживал по Красной Площади, рассматривая все интересное, что попадалось вокруг. В этот момент его и заметил Клим.
- Тухачевский, что там твои конники, не на месте разгуливают, как коровы без стада.
Михаил послушно бросился к краю трибуны:
- Гай, сукин сын, ты где шляешься. Живо в строй.
Гай неспешным шагом вразвалочку двинулся обратно, что привело начальника в еще большую ярость.
- Е.. твою мать, ты чего меня перед начальством позоришь. Я сказал, живо в строй.
Наконец Гай устроился между двумя соседями и тут же, как многие бывалые конники картинно выпятил вперед грудь. Но сверху опять неслась ругань, перемежаемая приказами.
- Не выпячивай грудь. Не сбивай строй. Ремень подтяни, сукин сын.
Впрочем, парад потом прошел как обычно.
Как обычно Гай легко относился к своим обязанностям, и вскоре помахивая у пояса ножнами огромной шашки, он уже расхаживал по Красной Площади, рассматривая все интересное, что попадалось вокруг. В этот момент его и заметил Клим.
- Тухачевский, что там твои конники, не на месте разгуливают, как коровы без стада.
Михаил послушно бросился к краю трибуны:
- Гай, сукин сын, ты где шляешься. Живо в строй.
Гай неспешным шагом вразвалочку двинулся обратно, что привело начальника в еще большую ярость.
- Е.. твою мать, ты чего меня перед начальством позоришь. Я сказал, живо в строй.
Наконец Гай устроился между двумя соседями и тут же, как многие бывалые конники картинно выпятил вперед грудь. Но сверху опять неслась ругань, перемежаемая приказами.
- Не выпячивай грудь. Не сбивай строй. Ремень подтяни, сукин сын.
Впрочем, парад потом прошел как обычно.
Ficher
Пропретор
Этот инцидент нисколько не помешал дружбе, и сейчас они вдвоем долго смеялись, вспоминая былое. Наконец, Михаил начал собираться, пора было в Москву, возвращаться к делам. Машина, отвозившая Виталия, уже вернулась. Прощаясь, Михаил добавил:
- И еще, Гай отпусти в табун гнедого коня. Чего ему тут делать. Конь должен в табуне жить, а не с людьми.
Эти слова надолго запомнились Гаю. Он постоянно думал об этом. И постепенно сам уверился, что гнедому там будет лучше. Но Гай все никак не мог решиться на это, слишком он привязался к постоянному присутствию гнедого.
Наконец, на следующее лето он все-таки решился.
- И еще, Гай отпусти в табун гнедого коня. Чего ему тут делать. Конь должен в табуне жить, а не с людьми.
Эти слова надолго запомнились Гаю. Он постоянно думал об этом. И постепенно сам уверился, что гнедому там будет лучше. Но Гай все никак не мог решиться на это, слишком он привязался к постоянному присутствию гнедого.
Наконец, на следующее лето он все-таки решился.
Ficher
Пропретор
Михаил уже очень долго не был на даче у Гая, да и другие старые друзья тоже не заглядывали. Так Гай и жил отшельником. Впрочем, ничего странного здесь он не видел. Михаил – начальник, мало ли у него дел в Наркомате обороны, вот и некогда.
Но в один день Михаил все-таки завернул на дачу. Он выглядел очень нервным и даже немного похудел. Седина все ярче отсвечивала в волосах, а во взгляде появилась сильная озабоченность. Но когда Михаил увидел Гая, даже он удивился.
Гай был похож на полуживого, совершенно больного человека. Михаил сразу же спросил:
- Гай, что с тобой?
Но, не дожидаясь ответа, быстро начал про свое.
- Гай, дело очень серьезное. Виталия арестовали и на него завели дело. Могут начаться большие репрессии. Нам нужно составить письмо товарищу Сталину о некомпетентности Клима Ворошилова в военных делах. У тебя ведь высок авторитет среди красных командиров, поэтому ты должен подписать это письмо вместе с другими. И еще, перебирайся быстрее в Москву, нам твоя помощь пригодится [16].
Но Гай словно не слышал его. Наконец, после порядочной паузы Михаила, когда тот пытался понять, дошли ли его слова, Гай раскрыл рот.
- А у меня на днях гнедой конь умер. Я как раз две недели назад перевел его в табун, и представляешь умер.
Глядя в потускневшие глаза Гая, Михаил все пытался понять, в чем дело. Неужели смерть какого-то коня может оказаться гораздо важнее, чем судьбы друзей, чем то страшное, что надвигается на Красную Армию, чем карьера и свое дело [17]. Или Гай просто выжил из ума.
«А может быть, он действительно прав, - подумалось Михаилу, и эта старая бессловесная животина была для него важнее всех людей. Кто мы, за что мы боремся, все суета сует, и может быть отшельник, который живет в лесу и питается одними сухарями, более счастлив, чем главные лица страны, утопающие в роскоши».
Что-то толкнуло изнутри Михаила, и он, вздрогнув, очнулся. Наваждение прошло: да, Гай ни к чему сейчас не способен, но он-то должен бороться. Ради друзей, ради военного престижа Красной Армии и ради своей карьеры.
- Ну ладно Гай, прощевай, а мне по делам надо дальше ехать.
Также безучастно Гай пожал протянутую руку. Машина уже скрылась из виду, и только с трудом можно было расслышать ее тарахтение, а он все стоял и невидящими глазами смотрел вслед.
Но в один день Михаил все-таки завернул на дачу. Он выглядел очень нервным и даже немного похудел. Седина все ярче отсвечивала в волосах, а во взгляде появилась сильная озабоченность. Но когда Михаил увидел Гая, даже он удивился.
Гай был похож на полуживого, совершенно больного человека. Михаил сразу же спросил:
- Гай, что с тобой?
Но, не дожидаясь ответа, быстро начал про свое.
- Гай, дело очень серьезное. Виталия арестовали и на него завели дело. Могут начаться большие репрессии. Нам нужно составить письмо товарищу Сталину о некомпетентности Клима Ворошилова в военных делах. У тебя ведь высок авторитет среди красных командиров, поэтому ты должен подписать это письмо вместе с другими. И еще, перебирайся быстрее в Москву, нам твоя помощь пригодится [16].
Но Гай словно не слышал его. Наконец, после порядочной паузы Михаила, когда тот пытался понять, дошли ли его слова, Гай раскрыл рот.
- А у меня на днях гнедой конь умер. Я как раз две недели назад перевел его в табун, и представляешь умер.
Глядя в потускневшие глаза Гая, Михаил все пытался понять, в чем дело. Неужели смерть какого-то коня может оказаться гораздо важнее, чем судьбы друзей, чем то страшное, что надвигается на Красную Армию, чем карьера и свое дело [17]. Или Гай просто выжил из ума.
«А может быть, он действительно прав, - подумалось Михаилу, и эта старая бессловесная животина была для него важнее всех людей. Кто мы, за что мы боремся, все суета сует, и может быть отшельник, который живет в лесу и питается одними сухарями, более счастлив, чем главные лица страны, утопающие в роскоши».
Что-то толкнуло изнутри Михаила, и он, вздрогнув, очнулся. Наваждение прошло: да, Гай ни к чему сейчас не способен, но он-то должен бороться. Ради друзей, ради военного престижа Красной Армии и ради своей карьеры.
- Ну ладно Гай, прощевай, а мне по делам надо дальше ехать.
Также безучастно Гай пожал протянутую руку. Машина уже скрылась из виду, и только с трудом можно было расслышать ее тарахтение, а он все стоял и невидящими глазами смотрел вслед.
Ficher
Пропретор
Гай (Бжишкян) Гая Дмитриевич (1887 - 1937). Советский военачальник. Член партии с 1918 года. В Гражданскую войну – начальник 24-й Железной стрелковой дивизии, командующий армией на Восточном фронте, командир конного корпуса в советско-польской войне. С 1933 года – профессор и начальник кафедры истории войн и военного искусства в Военно-воздушной академии им. Жуковского. Комкор (1935). По другой версии, арестован до введения персональных воинских званий в 1935 году. Расстрелян в 1937 году [18].
Ficher
Пропретор
Вот и весь рассказ. Очень рад буду услышать мнения и возможную критику. Хотя хотелось бы услышать критику участников форума не только как специалистов по возможным историческим неточностям (я их и сам целую кучу найти могу 
), но и как обычных читателей по художественным особенностям рассказа.
), но и как обычных читателей по художественным особенностям рассказа.
amir
Зай XIV
Про историческую достоверность ничего сказать не могу. А с точки зрения литературы - ох, ну не сторонник я вот такой композиции. Чтоб через главу чередовалось прошлое и настоящее. Мне как-то больше нравится чтоб по-простому время развивалось, линейно а не зигзагообразно. Ну а в общем ничё так. Раньше даже не знал про такого человека.