Монголы и народы Сибири

[Kryvonis]

АНДРЭ ТЕВЭ
ВСЕМИРНАЯ КОСМОГРАФИЯ

COSMOGRAPHIE UNIVERSELLE

По ту сторону Печоры (Petzora) и Щугорa 1 (Stzuchogora) по направлению к горам «Каменный Пояс» (Camenipoiaz) как на берегу моря, так и на близлежащих островах живут различные народы, которых русские, однако, зовут одним общим именем самоеды 2, что значит люди, себя пожирающие (Samoged, qui signifie se mangeant soy mesme), по той причине, что эти народы весьма неизобильны чем бы то ни было и тем не менее они имеют много всякой птицы, различных пород и цветов, и зверей с красивым мехом, как, напр., соболей, куниц, бобров, горностаев, бурых медведей, волков и диких лошадей, а также большое количество зайцев. Среди водящихся у них зверей находится один, которого они зовут росомаха 3 (Rossomaka), величиной с восьмимесячного теленка и столь же коварный, как львы или тигры африканских пустынь. Случается нередко, что, поймав оленя или другую какую-нибудь дичь, росомаха так обжирается ею, что бывает принуждена для того, чтобы освободить и прочистить свое брюхо, поместиться между двумя деревьями, по возможности близко растущими друг от друга; протискиваясь между ними, она так бывает сдавлена ими, что выбрасывает на землю пищу, не переварив ее, в том виде, в каком она поглотила ее и пожрала. Там водятся также рыбы-амфибии, логовища которых находятся на земле, в море, озерах и реках; они имеют чудовищный вид и чрезвычайно опасны; самый же опасный их род тот, который тамошние люди называют Colkeof 4; величиною они с английского дога и столь же хорошо вооружены зубами. В этом самом море находится такое большое изобилие других рыб, что это прямо кажется чудесным; притом они так безобразны, что подобных им неводится больше где бы то ни было [143] в другом месте на земле. Страны, расположенные ниже, ближе к Америке, гораздо холоднее; ими владеют и повелевают вышеупомянутые московиты. Люди же, там живущие, ростом в полтора фута, а иногда и выше и толще, так что кто бы их увидел, подумал, что это великаны, подобные тем 5, которые живут в другой части света по реке Ла-Плате. Кажется прямо удивительным, что такая большая страна повинуется Московиту, так как расстояние от Щугора (Suchogore) до реки Пояс (здесь города и области называют по именам рек) более чем двадцать дней пути; оттуда вы доходите до горы Камень 6 (Kamen), подъем на которую занимает три дня; опускаясь по ней в восточном направлении, доходят до реки Artavuischa, затем до Сибута (Sibut), где расположена крепость Лепин 7 (Lepin), оттуда же до реки Сосвы (Sosse); народы, живущие вдоль по этой реке, называются вогуличи 8 (Vuogulices). Оставив Сосву в стороне, идут до реки Обь (Оbу), которая вытекает из Китайского [озера] 9 (Kitaisko), и эта Обь так велика, что имеет двенадцать лье в ширину, правда только в некоторых местах, а не на всем своем протяжении. На Оби расположена крепость Обея (Оbеа), а также Иером (Jerom) и Тюмень 10 (Tumen), владетели которых являются подданными и данниками московитов; от этой страны до Китая 11 (Catai) расстояние более чем в 60 дней пути. Между реками Обью и Югрой (Juhri) расположена область, носящая название Югра 12, откуда, как это достоверно известно, вышли первые гунны, от которых произошли венгерцы и которые вышли отсюда в лето господне 367-ое, заставив много говорить о себе в нашей Франции; также нет сомнения, что это были скифы и притом особенно северные и наиболее отдаленные от нашего Запада. Кстати, по соседству с рекою Обью живут Лукоморы 13 (Lucomories), народ, ютящийся в лесах и около моря, так как Лукоморье обозначает морское побережье (lieu maritime), подобно тому, как у русских и другие названия составляются в зависимости от качества и расположения местности; так, напр., высокий мыс Hoc (Nosz) назвали они так потому, что он выдается в море и походит на нос человека, а вышеупомянутые высокие горы — по той причине, что они, по их мнению, окружают землю, — зовут они «Земной пояс» 14 (Zemnoi — Poiaz), так как Poiaz по-московски значит «пояс» (Ceinture)... Возвращаясь к морю, вы находите бесконечное количество народов, то язычников, то магометан, не столь упрямых, как те, что живут в Барберии и Малой Азии, то, наконец, довольно грубых христиан, которые повинуются московиту и платят ему дань, несмотря на то, что каждый народ имеет собственных князей; живя в отдалении от тирана, они не боятся, что он прогонит их с их земли, которая тоже, по правде сказать, не слишком-то прибыльна, чтобы могла вызвать к себе зависть...
Комментарии

1. Щугора] р. Щугор — приток Печоры; искаженное вогульское слово «Сакур», именно так произносимое зырянами.

2. самоеды]. Новейшие писатели (начиная с XVIII в.) большей частью опровергают мнение, что самоеды были людоедами и пытаются имя самоед возвести не к словам «сам» и «есть», как это делали прежде. Различные этимологии слова см.: в статье Д.Н. Анучина («Древности», XIV, стр. 263-264); Огородников. Прибрежья Ледовитого и Белого морей с их притоками по Книге Большого Чертежа. - Зап. Геогр. Общ. по отд. этнограф. 1879. т. VII, стр. 37-41; Е. Замысловский. Герберштейн, стр. 416 и след…). «Что касается до производства названия самоедов от сам и ед, то я считаю совершенно излишним доказывать эту нелепость, ибо никакие предания не доказывают, чтобы они друг друга пожирали», — замечает еще Ф. Белявский («Поездка к Ледовитому морю». М., 1833. стр. 154). Однако некоторые этнографы полагали, что людоедство самоедов в древние времена факт возможный. На людоедство как на характерный usus азиатцев указал уже Геродот в своем рассказе о массагетах, говоривший о том: «Если у них кто-нибудь состарится, сходятся его родные, убивают и варят с мясом разных животных и потом съедают»; подобные же предания имеются и о «педиях» — индийских кочевниках (Н. Баталин. Сказание об Индейском царстве. Воронеж, 1876, стр. 36-38). Позже, по замечанию Анучина, «с расширением пределов известного мира, местопребывание антропофагов переносилось все далее — к северу и востоку; русские же люди, по-видимому, с давних пор отождествили их с самоедами». Культовое людоедство, после обряда убийства дряхлых стариков, засвидетельствовано также у многих народов, стоящих на низкой ступени развития (см. напр. статью В. В. Каллаша. «Положение неспособных к труду стариков в первобытном обществе» — Этногр. Обозр.» 1889 III, стр. 142-151). По-видимому, этот обряд существовал также и у самоедов. Интересное свидетельство на этот счет находим у Ю. И. Кушелевского (Северный полюс и земля Ялмал. Путевые записки. СПб. 1868, стр. 52-53): «В беседах с самоедами (Тазовской губы), я спрашивал их: отчего им дали такое название? Единолично почти все отозвались, что это не название их, ибо их зовут хaзово (человек), а что самоедин — слово бранное, которым их предков поносили русские», однако «в преданиях самоедов и остяков еще в настоящее время сохранилось в памяти следующее обыкновение самоедческих предков; удрученный летами самоедин, когда чувствовал себя неспособным к промыслам и езде на оленях, когда жизнь свою считал в тягость потомству... приказывал себя убить в честь счастливой жизни своего потомства и тело свое съесть. Этот обряд отцеубийства исполняли дети при шаманстве с особенным благоговением и тело съедали». Далее Кушелевский рассказывает, что «в преданиях остяков сохранилась еще быль, как одного казачьего сотника Какаулина, приехавшего с самоедом за сбором ясака, самоедский старшина, желая угостить прилично, убил дочь свою, и, отрезав у нее груди, вынув сердце, положил то и другое в котел, чтобы поподчивать казака этим блюдом, но тот, испугавшись, убежал из чума». Ср. самоедское предание, записанное также на Ямале: Б. М. Житков, Полуостров Ямал. СПб. 1913, стр. 245. Если подобные предания существовали еще в половине XIX в., то тем вероятнее существование их в более ранние времена. Во всяком случае, писатели XVI-XVII вв. упоминали о людоедстве самоедов большею частью со ссылкой на русских; Герберштейн толкует слово Samoged как «сами себя ядущие»; Флетчер говорит, что «самоиты» (Samoits) «носят такое название (по словам русских) от того, что они едят самих себя, ибо в прежние времена они жили как людоеды и ели друг друга. Что это правдоподобно, можно заключить из того, что они и теперь еще едят всякое сырое мясо, даже падаль, валяющуюся в ямах»; тоже сообщает Петрей («Samiedi — es ist em solch Volk, das sich selber frist») и Олеарий: русские назвали самоедов так, потому что «они действительно ели человеческое мясо и даже тела своих умерших друзей, которые они смешивали с дичиной» (Д. Анучин. op. cit. стр. 274). Англичанин Ричард Джемс в своих недавно опубликованных заметках о русском севере (1618-1620 гг.) утверждает, в свою очередь: «Самоед (Samoed — народ этот так зовут русские — как будто самоеды (autoborox), что правдоподобно, — как те, которых мы там видели пожирающими, как то: сырые внутренности собак, лисиц и медведей» (П.К. Симони. Заметки Рич. Джемса о чуди, лопарях, самоедах и черемисах. «Сборник Ленинградского О-ва Исследователей Культуры Финно-угорских народностей». Лгр., 1929, I, стр. 127-128).

3. Росомаха]. Приблизительно то же рассказывают о росомахе и позднейшие писатели. См., напр.: Е. Замысловский. Герберштейн, стр. 271-273; … М. Поло, s. v. erculin; Страленберг (Historie der Reisen. Lpz. s.a. S. 360-361) рассказывает, что лучшие росомахи идут из Сибири; у Миллера (Samml. Russ. Gesch., III, 495 f.) мы встречаем указание, что меха росомах идут из всей Сибири, но спрос на них не так велик, как в прежние годы; в Китай же они сбываются охотно.

4. Тамошние люди называют Colkeof]. Трудно догадаться, какое животное Тевэ может иметь в виду; несомненно, однако, что все, что он рассказывает о «рыбах-амфибиях» относится к моржам и тюленям. Colkeof — вероятно, именно какое-либо название моржа, искаженное до неузнаваемости.

5. Великаны, подобные тем...]. Тевэ, вероятно, имеет в виду патагонцев.

6. До горы Камень]. Под словом «Камень» в XVI-XVIII вв. и в Северной России, и в Сибири разумелся всякий горный хребет (ср., напр.: Списки населенных мест Росс. Имп. Вологодск. губ. СПб., 1866, стр. XXXV; Н.Н. Козьмин «Открытая книга природы», в сборн. «Северные Зори» М., 1916, стр. 240), но в данном случае несомненно имеется в виду одна из гор Урала. Воеводы Петр Ушатый и Семен Курбский шли в 1501 г. «через Камень щелью, а камени в облаках не видати... и убили воеводы на Камени самоедов 50 человек и взяли оленей. От Камени шли неделю до первого городка Ляпина...». «Расспрашивая вогулов, стариков этого края, — пишет К.Д. Носилов («По следам кн. Курбского: Из путешествия по Северному Уралу», в книге «У вогулов: Очерки и наброски». СПб., 1904, стр. 217), — я узнал, что путь его был сначала по реке Щугору, притоку реки Печоры, и только потом уже через Уральский хребет по одной замечательно низкой долинке, которая прямо и вывела его на притоки реки Сыгвы, к Ляпинскому городку, откуда уже недалеко была самая река Обь со своим обширным бассейном».

7. До реки Artavuischa, затем до Сибута, где расположена крепость Лепин]. Эти имена заимствованы из Герберштейна (Замысловский, Герберштейн, стр. 150). Artavuischa — б. может, искаженное название Иртыша; J. Baddeley (Russia, Mongolia, China. Lond., I, p. CIX) видит здесь р. Тавду; то же название фигурирует на карте мира Г. Меркатора 1569г. (Artawische fl.); куда оно попало из того же Герберштейна; на карте Гастальдо, приложенной к итальянскому изданию «Записок» Герберштейна, обозначено Artanuza или Artaniza; под Сибутом подразумевают р. Сыгву; крепость Лепин — вероятно, Ляпин-городок при р. Сыгве, впадающей в Сосву. Этот городок упомянут уже в описании пути, пройденном русской ратью от Печоры к Оби в 1499—1501 гг. Беляев («О географических сведениях в древней России». Зап. И.Р.Г.О. 1852, кн. VI, стр. 250), «стараясь согласить северное направление движения отряда Курбского и Ушатого к устьям Оби со сравнительно скорым прибытием этих воевод при переходе через Урал-городок в Ляпин», допускает, кроме исторически известного городка Ляпина, еще существование другого Ляпина — Обдорского, находившегося «где-нибудь по течению Соби». Но такое предположение не выдерживает критики. Е. Замысловский (Герберштейн, стр. 436-437) замечает, что по свидетельству Герберштейна, русские с Печоры двигались не по р. Усе, а ниже, по тем притокам ее, которые отделяются Уральским хребтом от речной области Сосвы: «А в реку Сосву, левый приток Оби, впадает с левой стороны р. Сыгва, берущая начало с восточного склона Северного Урала; при слиянии с этой рекой рукава Сорах (Сукер-я) и находится остяцкая деревня Ляпина (Ломпус-пауль), Березовского округа, Тобольской губ. На месте этой-то деревни находился Ляпин "Югорский", южнее мнимого Ляпина "Обдорского"». Ср.: А.В. Оксенов Политич. отношения Моск. Государства к Югорской земле, Ж.М.Н.Пр. 1891, № 2, стр. 262-263. Г. Миллер сообщает (Samml. Russ. Gesch., VI, S. 404-405; «Описание Сибирского царства», 2-ое изд. 1787, стр. 162-164, 200-205): «Ляпин при р. Сыгве, впадающей в Сосву, расстоянием ок. 30 верст от устья оной, при малой речке, именуемой Ляпина, по-вогульски Лопинг-Соим, по которой и бывший там городок назван Лопинг или Лопинг-уш» (ср.: В. Радлов. Сибирские древности. Т. I, вып. 3, стр. 119). Д.И. Иловайский (Верхнеюрские аммониты. М., 1917, стр. 17-18) упоминает, однако, что «вогульское название р. Ляпина: "Сакья", означающее, вероятно, "реку-кормилицу", и что оно перешло у зырян в "Сыгва"». Путь через Уральский хребет от р. Щугора к юртам Ляпинским см. в «Топографическом описании Северного Урала и его рек» Зап. РГО, 1852, VI, стр. 309-313; ср.: St. Sommier. Un' estate in Siberia, etc. Firenze, 1885, p. 187.

8. Называются вогуличи]. «По данным наших летописей и актов, — замечает Е. Замысловский (Герберштейн и его историко-географические сведения о России. - СПб., 1884. — С. 418), — вогуличи, заметно выступающие на историческое поприще только в XV в., обитали в это время в области, которая граничила с землями "Вятскою, Пермскою и Угорскою, по обоим склонам Уральских гор, в области р. Оби"». Столь широкое расселение вогулов действительно засвидетельствовано многими источниками (Кеппен П. Хронологический указатель материалов для истории инородцев Европейской России. — СПб., 1861. — С. 64—68; Патканов. Статистические данные, показывающие племенной состав Сибири, язык и роды инородцев — СПб., 1912. — С. 41). Это финское племя, представляющее собою вместе с родственными им остяками остаток народа — угров, или югров (Schloezer A. Нестор: Russische Annalen. — Gottingen, 1805. — Bd 2. — S. 344—345; Mueller J.H. Der ugrische Volkstamm. - Berlin, 1839. - 2. - S. 109; Европеус Д.П. // ЖМНП. -1868, — 4 139.— C. 339; Павловский В. Вогулы. — Казань, 1907. — С. 6-7), под именем вогулов появляется в документах не ранее конца XIV в.". под годом смерти Стефана Пермского (1396) между инородцами, жившими около Перми, упоминаются гогуличи, т.е. вогулы (Кеппен П. Указ. соч. — С. 65); в выписке, приведенной Карамзиным из сибирских летописцев, говорится, что князь Ивак или Он, из ногайцев, управлял многими татарами, остяками и вогулами (История государства Российского. — М., 1903. — Т.9. — Прим. 644). По Лербергу, они получили свое название от зырян (Wagol) либо от р. Вогулья (приток Оби) или Вогулки (приток Чусовой) (Untersuchungen zur Erlaeuterung der aelteren Geschichte Russlands. — SPb., 1816. — S. 22), нужно думать, однако, наоборот, что указанные реки названы были по их обитателям. Правдоподобна догадка, что слово вогул перешло к русским от зырян, которые называют их вогул или логул, т.е. «презренными, злыми, ненавистными» (Кориков Л. Сосьвинские и ляпинские вогулы Березовского округа. — Тюмень, 1898. — С. 4). Сами вогулы называют себя маньси.

9. из Китайского озера]. See Chitaisko; Kitaia Lacus. Упоминание Герберштейном Китайского озера и помещение его на приложенной к книге карте в виде огромного озера, из которого вытекает р. Обь, было географической ошибкой, которая, однако, с тех пор прочно держалась в западно-европейской литературе и картографии вплоть до начала XVIII в. Возможно, что представление об этом озере возникло у Герберштейна под влиянием карты Фра-Мауро (1459 г.), на которой близ озера, куда впадает fl. Amu, стоит: Chatajo и Cambalech; быть может, Герберштейн воспользовался также указанием хорошо известной ему карты Ант. Вида (1542), где за Обью на Севере есть надпись Kideisco, ниже по-русски: Китаiско, не приуроченная ни к какому определенному пункту; по-видимому, она обозначает просто «китайское владение» (Берг Л. Аральское море: Опыт физико-географической монографии. — СПб., 1908. — С. 29—31). Во всяком случае, Герберштейн понимал смысл приводимого им географического названия (в другом месте книги он пишет: «Lacus Kithai — quo magnus Chan de Chattaia, quem Mosci Czar Kithaiski appellant, nomen habet») и ввел его и в текст книги, и на свою карту вполне сознательно; следовательно, он располагал какими-то данными об озерах Средней Азии. Было сделано много попыток объяснить причину ошибки Герберштейна и доискаться того, какое озеро он мог иметь в виду. Лерберг (Untersuchungen zur Erlaeuterung der aelteren Geschichte Russlands. — SPb., 1846. — S. 38—40) высказал предположение, что Китайское озеро — Телецкое озеро на Алтае; эту точку зрения поддерживал и Д.Н. Анучин (Древности. — М., 1879. — № 14. — С. 305), подчеркивавший, что из Телецкого озера вытекает р. Бия, по соединении с Катунью составляющая Обь, что и дало повод к их смешению. Против этого, однако, возражал А. Мидаендорф (Указ. соч. — Ч. 1, отд. 1. — С. 31—32): «Лерберг, — писал он, — желая найти Герберштейновых Grustinzi на р. Томи, естественно должен был допустить, что Герберштейн под верховьями своей Оби разумел настоящую Обь, а не Иртыш. Но в таком случае Герберштейново Китайское озеро можно принимать только за Телецкое озеро. Но это мне кажется маловероятным по незначительности этого небольшого нагорного озера, из которого, притом, Обь не вытекает». По собственному предположению Миддендорфа под Китайским озером разумелось «Озеро (лор) Дзайсанг или Зайсан, называвшееся у русских китайским», из которого вытекает Иртыш, так что Герберштейн мог принимать Иртыш за верхнюю часть Оби. По мнению А.Н. Пыпина (История русской этнографии. — СПб., 1892. — Т. 4. — С. 202—203. — Прим.), этому объяснению мешает только то, что у Герберштейна р. Иртыш означена особо, как небольшой приток гораздо севернее Китайского озера (ср.: Зверинский В. Списки населенных мест Российской империи: Тобольская губерния. СПб., 1871. - С. LXI; Зомысловский Е. // ЖМНП. - 1891.-№ 7. -Июнь. — С. 335). Н. Michow, ссылаясь на А. Дженкинсона, на карте которого (1562) также фигурирует это озеро, высказал догадку, что это — Аральское море (Die aeltesten Karten von Russland. — Hamburg, 1884. — S. 47-48). Дженкинсон заимствовал свое Китайское озеро, вероятно, из карты Герберштейна, но во всяком случае «знал по литературе о существовании оз. Kythay; слыша в Хиве о том, что к северу находится озеро, в которое впадает "Аму" и "Сыр", он заключил, что это именно и есть Kitaia Lacus; знакомство с картой Мауро могло только убедить Дженкинсона в таком предположении» (Берг Л. Указ. соч. — С. 2). Акад. Бэр (Beitraege zur Kenntniss d. Russ. Reich. — SPb., 1872. — S. 154), а за ним и Михов догадывались, что Дженкинсон был введен в заблуждение созвучием названий Синее море (как Аральское море называется в «Книге Большого Чертежа» и др.) и Sina, Tzin (Китай), но все это построение искусственно и мало правдоподобно, как потому что Синим морем могло называться любое море и озеро (не только Аральское), но в особенности потому что, по справедливому замечанию В.В. Бартольда, «Дженкинсон и его современники не подозревали, что Sina и Kathay — есть синонимы» (Берг Л. Указ. соч. — С. 29). Наконец, еще одну догадку, пожалуй, наиболее правдоподобную, высказал Henning (Reiseberichte ueber Sibirien von Herberstein bis Ides // Mitteilunger des Vereins fuer Erdkunde zu Leipzig. — 1905. — S. 263—265): по его мнению, Китайское озеро — это озеро Упса (Убса-нор) в Северной Монголии. В слове Китайское озеро следует понимать не Китай в современном его значении, а Кара-Китай (Kara Cathay), страну черных монголов: государство кара-китаев было основано в XII столетии выходцами из Северного Китая, бежавшими от нашествия чжурчженей, или кин (d'Ohsson. Histoire des mongols. — Paris, 1834. — Vol. 1. — P. 3), и занимало значительную часть территории от нынешнего китайского и русского Туркестана, от Лоб-нора до среднего течения Сыр-Дарьи и от Хотана до Балкаша (Richthofen. China. Ergebnisse eigner Reisen. — Berlin, 1877. — Bd 1. — S. 479). Имя кара-китаев сохранялось вплоть до XVII в.; оно-то, по мнению Гэннинга, и дало основание для названия озера Китайским. С догадкой, что под Китайским озером Герберштейна следует понимать залив Пи-чи-ли в Китае, недавно выступил J. Baddeley (Russia, Mongolia, China. — London, 1919. — Vol. I. — P. LIX); это предположение, однако, представляется мне мало обоснованным.

С легкой руки Герберштейна Китайское озеро прочно вошло в западно-европейскую литературу: его упоминает Барберини, оно значится на карте Г. Меркатора (1594), на копии ее, снятой Класом Фишером (в 1651 г.), на карте Исаака Массы (1633), на копии, снятой с этой карты в конце XVII в. Аллардом, и на многих других картах вплоть до начала XVIII b. Еще Н. Витсен (1692) искал Китайское озеро в одном из озер, расположенных в верховьях Оби, исток которой и в его время был неизвестен, и, однако, именно этому почтенному амстердамскому географу мы обязаны тем, что легенда о Китайском озере была устранена из специальной литературы; в отдельных случаях эта легенда могла, впрочем, и возрождаться, особенно в популярной литературе (см. Г. Штаден), но с нею уже никто не считался, когда настоящие истоки Оби были описаны и изучены.

10. Крепость Обея, а также Иером и Тюмень]. Обский городок, Верхотурье и Тюмень.

11. До Китая]. Слово «Китай» (Cathay), обозначающее то же, что и Sina, China в западноевропейских языках, и употребляемое, помимо русского, также в языках греческом, персидском и в различных диалектах Туркестана, произошло от монгольского Китат и служило первоначально для обозначения Китая, завоеванного монголами. Монголы же слово «китат» произвели от народа китанов, маньчжурской расы, обитавшего на северо-востоке Северного Китая. Около 1125 г. названия Китан, Китат или Китай стали прилагаться уже к Китаю в целом; позднее основание государства кара-китаев, завоеванного китайцами, способствовало утверждению этого имени для всего Китая у его западных соседей (Breitschneider. Mediaeval Researches I, 204, 225, 232; II, 280-281, note 1104; H. Yule. Cathay and the way thither, Hakl. Soc. Sec. Series № 38, London, 1915. vol. I, p. 146-147; F. v. Richthofen. China, I. S. 520). Под именем «Китая» (Cathay) европейцы XV-XVI вв. понимали преимущественно именно Северный Китай, часто смешивая Cathay и China. Слово же China, Sine, по мнению Рихтхофена, явилось у западных народов через посредство малайского языка, причем зайти в Европу оно могло двумя путями — или через Персию и Малую Азию, или благодаря морским путешествиям в Индию («О происхождении западно-европейского названия Китая». Изв. Р.Г.Общ. т. XI, 1875, стр. 236-237), A. v. Gutschmied (Kleinere Schriften, III. S. 606) показал также, что различие между двумя этими терминами было «не столько пространственное, сколько хронологическое».

12. область, носящая название Югра]. Помпоний называет уграми и венгерцев, и восточных финнов Югорской земли. В лекциях по Флору П. Лэт упоминает, что угры приходили вместе с готами в Рим и участвовали в разгромлении его Аларихом. «На обратном пути часть их осела в Паннонии и образовала там могущественное государство, часть вернулась на родину, к Ледовитому океану, и до сих пор имеет какие-то медные статуи, принесенные из Рима, которым поклоняется, как божествам». В. Забугин (Указ. соч. — С. 97-98) замечает: «Трудно сказать, идет ли тут дело о народном поверье или об ученом домысле». И прибавляет, что в «связи с этой легендой, по-видимому, стоит известие Герберштейна о статуях и мраморных изображениях близ устьев малого Танаиса», но не нужно ли здесь видеть одно из ранних европейских известий о «Золотой бабе»? (см. ниже: Герберштейн). Вопрос о юграх и Югорской земле давно занимал историческую науку. Трудность вопроса заключалась в согласовании ряда свидетельств, противоречащих друг другу. Поэтому мнения об этом историков весьма разнообразны. Некоторые помещали Югру на р. Юге (Татищев и Болтин), другие — на Вычегде (Шлецер), третьи — от берегов Белого моря через Урал до Оби (Георги); А.Х. Лерберг в своей старой, но не потерявшей доныне значения работе «О географическом положении и истории Югорския земли» (Исследования, служащие к объяснению древней русской истории. — СПб., 1819. — С. 1—82) полагал местожительство древней Югры за Уралом, по обоим берегам р. Оби и далее до берегов р. Аяна на восток. В русской летописи Югра показана крайним северо-восточным населением в Заволочье; кроме того, ее упоминает известный рассказ Гюряты Роговича: «Послах отрок свой в Печеру, люди, яже суть дань дающе Новугороду; и пришедшю отроку моему к ним и оттуда иде в Югру. Югра же людье есть язык нем и седят с самоядью на полунощных странах» (Лаврентьевская летопись. — Л., 1926. — Вып. 1. — С. 107). «По прямому смыслу этого известия, — замечает Н.П. Барсов (Очерки русской исторической географии: География начальной летописи. — Варшава, 1873. — С. 52-53), — Югорская земля представляется лежащею за Новгородскими владениями на Печоре, к северу от этого племени; но если верно, что эти последние занимали область между Камою и Вычегдою, то в таком случае югорско-самоедские поселения или кочевья следовало бы полагать далее на север, за Вычегдой, до тундр Поморья, по восточным притокам Двины, по Мезени и по Печоре». Новейшие исследования еще точнее определяют географическое положение Югры приуральской — на р. Вычегде, где-либо около нынешнего Усть-Кулома, либо около г. Турея, на р. Выми (Мартюшев A.M. Коми-народ в первый период его исторической известности // Коми-му. — 1928. — № 2. — Февр. — С. 41; Шляпин В.П. Из истории заселения нашего края // Зап. Северо-Двинского о-ва изучения местного края. — 1928. — Вып. 5. — С. 34-35). Такие предположения подтверждают как ономастические сопоставления географических имен, так и анализ известий о сношениях и столкновениях Руси с Югрою в XI—XIV вв. Известия о сношениях Новгорода с Югрой в XII—XIV вв. «указывают на близкое знакомство Югры, с одной стороны, с Печорой, с другой — с Устюгом и Двинской областью». «Югра управлялась своими князьями, вела с данщиками упорную борьбу, из которой новгородцы выходили не всегда с успехом и, — явление общее для всех инородцев в их столкновениях со славянством — отступали. В течение нескольких столетий они постепенно передвинулись за Урал, на берега Иртыша и Оби, где и застает их XV век и где они были покорены уже московскими войсками» (Барсов Н. Указ. соч. — С. 55-56; Дмитриев А. Пермская старина. — Пермь, 1924. — Вып. 5. — С. 12-13; Адрианов. Отчет о 87 присуждении премии Уварова. — СПб., 1897. — С. 287-289; Оксенов А.В. //Литературный сборник. — СПб.: Восточное обозрение, 1885. — С. 425—445; Он же. Политические отношения Московского гос.-ва к Югорской земле // ЖМНП. — 1891. — № 2. — С. 246—272; Маркое А.В. Беломорская былина о походе новгородцев на Югру в XIV в. // Сборник в честь В.Ф. Миллера. — М., 1900. — С. 150-163). Шведский офицер P. Schonstrom, бывший в плену в России в 1741 г., записал у сибирских вогулов предание, что они некогда жили по эту сторону Урала на реках Двине и Югре «и назывались тогда — югорские» (Jugorski) (Mueller. Der Ugrische Volkstamm. — Berlin, 1839. — Bd 1. — S. 153 ff.), что лишний раз подтверждает родство сибирских вогулов с Заволочской Югрой. Гипотеза о переселении Югры за Уральский хребет может в настоящее время считаться общепринятой (Середонин С.М. Историческая география. — Пг., 1916. — С. 201-202; Огородников В.И. Очерк истории Сибири до начала XIX ст. — Иркутск, 1925. — Ч. 1: История дорусской Сибири. — С. 9 и след.; Финно-угорский сборник. - Л., 1928. - С. 256-257).

Все это, однако, не разрешает вопроса о том, где лежит Югра, упоминаемая Л этом, на запад или на восток от Урала. Венгерский ученый Zoltan Gombocz в своей работе о «Венгерской прародине и национальной традиции», помещенной в венгерском журнале «Научно-лингвистические сообщения» (A magyar oshata es a nemzeti hagyomani // Nyelvtudomanyi Kozlemenyek. — 1923-1926. — Bd. 45, 46) собрал все западно-европейские известия о местоположении Югрии; в числе их приводит он и известия Помпония Лэта (Op. cit. — Bd. 46. — S. 178). Несомненно, что под уграми Лэт понимает вогулов, однако мнение Гомбоца, что Югра расположена была в Зауралье, в цитате из Лэта наталкивается на некоторые возражения, которые формулирует Е. Moor (Anschauungen von der Urheimat der Ungarn im Mittelalter und bei den Humanisten // Ungarische Jahrbuecher. — 1928. — Bd 7. — S. 422—449); защищая теорию, по которой Югра еще в XV в. находилась на западе от Урала, Мор ссылается на слова веронского путешественника 1447 г. в «Asiatica Scythica non longe a Tanai», приведенные в «Космографии» Энея Сильвия и упомянутые во введении к настоящему тексту, указывает на то, что слова веронца цитированы также у Bonfinius'a, что о переселении венгров из «Европейской Сарматии» говорит Ransanus (1420-1492) в своей «Венгерской истории» и что, наконец, венгерский король Матфей от «русских купцов» узнал о «венграх Угрии»; в числе своих доказательств Мор ссылается также на слова Помпония Лэта (Op. cit. — S. 448) и обращает внимание на то, что его угры — «лесные жители», тогда как якобы «Зауральская Югория была в значительной степени безлесной»; это не соответствует истине и не решает вопроса; в пользу противоположного мнения говорит прежде всего то обстоятельство, что «заволочан» Лэт как будто противополагает «ближайшим» соседям угров, но главным образом то, что Лэту известно уже и слово Сибирь. Таким образом, я склоняюсь к мнению, что «люди, жившие у истоков Танаиса», рассказывали Лэту о вогулах восточных склонов Приуралья. Как известно, по вопросу об отношении древних югров к современным вогулам и остякам существует три группы мнений: «одни считают югров предками нынешних вогулов и остяков вместе; другие только вогулов, а третьи только одних остяков; большинство ученых XIX—XX вв. склоняется к последнему взгляду» (Финно-угорский сборник. — Л., 1928. — С. 257). Вопрос этот, однако, еще не является окончательно решенным. Шегрен свидетельствует, что зыряне называют уральских остяков Jogra — jass (Siogren Waru und wie ward Sawolotschije russisch. — S. 525; ср.: Европеус Д.П. К вопросу о народах, обитавших в северной и средней России // ЖМНП. — 1868. — Т. 3. — С. 58); по словам Н.К. Чупина (Географический и статистический словарь Пермской губернии. — Пермь, 1873. — С. 339), зыряне называют вогул, известных еще под именем «остяков ляпинского наречия», «Егра, Иогра», «да и самое слово "вогул" может быть рассматриваемо, как видоизменение слова угр или югр» (Павловский В. Вогулы. — Казань, 1907. — С. 6-7).

13. Живут Лукоморы]. Это известие взято у Герберштейна.

Лукоморье — морской залив. По мнению Лерберга (Op. cit. — S. 44), под Лукоморскими горами Герберштейн разумел «малый Алтай», следовательно, грустинцы и серпоновцы посещали прибрежную страну Дальнего Севера. С моей точки зрения, под Лукоморскими горами лучше понимать северную часть Приуралья (ср. в известном летописном рассказе Гюряты о Югре и поморской части Северного Урала: «Суть горы, зайдуче луку моря, им же высота аки до небесе...» (Барсов И.М. Очерки русской исторической географии: География начальной летописи. — Варшава, 1873. — С. 53)). Герберштейна буквально повторяют Гваньини, А. Тевэ и еще Рейтенфельс (1673), говоря об области Лукоморье, «с которою граничат дружеские с русским народом Grustini и Serpоnovci, живущие близ Китайского озера (!), из которого вытекает Обь, и которым индийцы привозят на продажу разные товары и драгоценные камни» (ЧОИДР. — 1906. — № 3. - С. 209).

14. Земной пояс]. Земной пояс — Уральский хребет. «Земной пояс, — замечает Замысловский, — может быть, было переводом названия инородческого и потому дано было хребту, принимаемому за естественную грань двух частей света, что он тянется на весьма значительном расстоянии от юга к северу, между тем как ширина его сравнительно ничтожна» (Замысловский Е. Герберштейн и его историко-географические сведения о России. – СПб., 1884. — С. 128—130 и Нитboldt A. Asie Central. — Paris, 1843. — Т. I. — P. 412, 471-472; Sommier St. Un estate in Siberia etc. - Firenze, 1885. - P. 271-272).

(пер. М. П. Алексеева)
Текст воспроизведен по изданию: Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей. Т. I. Иркутск. Крайгиз. 1932.

 

[Kryvonis]

ДЖОН МИЛЬТОН
ГЛАВА II.

О стране Самоедов, о Сибири и о других странах, лежащих к северо-востоку и подвластных Москвитянам.

К северо-востоку от Poccии, при реке Оби, лежит страна Самоедов; первый ее открыл один Русский по имени Оника (Oneke), который первый завел с Самоедами торговлю и, добывая от них богатые меха, нажил большое богатство и узнал их страну, а в последствии, дав знать о своем открытии Борису, Правителю Федора, указал, сколь полезно будет для Государства приобрести эту страну. Борис отправил к Самоедам пышное посольство и миролюбивыми средствами достиг того, что они отдались в подданство России, с обязанностью ежегодной поголовной дани, состоящей из двух богатейших собольих шкур. Гонцы Борисовы, проехав двести миль к востоку за Обь, донесли, что там красивая страна, изобилующая лесами и источниками, и что жители ездят верхом на оленях и лосях, другие же в санях, запряженных оленями, а иные еще на собаках, столь же прытких, как и олени. Самоеды, приехавшие с этими гонцами, на возвратном пути их в Москву, удивлялись красоте этого города и возбуждали равное удивление своею стрельбою, попадая без промаха в цель величиною в деньгу, на таком расстоянии, что ее едва можно различить.

По донесениям Русских река Обь так широка, что переправа через нее занимает целый летний день, но она наполнена островами и мелями, которые безлесны и, до последнего времени, не были обитаемы. Из реки Оби переправляются в реку Таз (Tawze). С тех пор, как Самоеды покорились Русским, там находится двое Воевод, с тремя, или четырьмястами стрельцов; Pyccкиe также построили селения и несколько небольших крепостей; всю эту местность они называют Maнгазея (Mongozey или Molgomsay). Далее во внутренности страны ими также построены другие деревянные города, заселенные преимущественно Поляками, Татарами, или Русскими из беглых, или из осужденных преступников; таковы города: Верхотурье (Vergateria), Сибирь (Siber), по имени коего называется вся страна, Тюмень (Tinna), потом Тобольск (Tobolsca), по сю [12] сторону Оби, на реке Иртыш, и Тоболе (Tobol), главное местопребывание Русского Воеводы, выше Сургут (Zergolta) на острове реки Оби, где находится таможня, далее на другой стороне Оби Нарым (Narim), и Томск (Tooina), сделавшийся теперь значительным городом. В странах этих построено также несколько церквей, но никто не терпит принуждения в Вере. За Нарымом, на восток, на реке Telta, построена крепость Соmgoscoi. Пocтроение этих городов и многих других, им подобным, началось с 1590 года. Из этих-то стран и привозятся соболи и дорогие меха.

Самоеды не имеют городов или постоянных мест пребывания, но кочуют там, где найдут мох для своих оленей. Они живут обществами миролюбиво, и управляются несколькими из старейших между ними; впрочем, они идолопоклонники. Они стреляют удивительно искусно; ocтрие их стрел делается из заостренных камней, или рыбьих костей; рыбьи кости употребляются ими также для иголок, а вместо ниток они употребляют жилы некоторых маленьких животных, и жилами этими сшивают меха, которыми, одеваются: летом они носят шкуры мехом наружу, зимой мехом внутрь. Они имеют по несколько жен, а дочерей своих продают тому, кто их купит дороже. Если жена не понравится, то муж возвращает ее родным, возвращая только отцу издержки на свадебный пир. При родах мужья помогают своим женам, которые встают на другой день послe родин. Самоеды не обрабатывают земли, но питаются мясом диких зверей, за которыми охотятся Они суть единственные проводники для тех, которые зимою путешествуют по Югории, Сибири и какой-либо другой из этих северо-восточных стран. Путешествия эти совершаются на санях, везомых оленями, которые мчатся днем и ночью, если только ночь месячная. Живут Самоеды на снеге, под навесами из оленьих шкур, останавливаясь в тех местах, где довольно белого мха для корма упряжных оленей, которые, будучи пущены на свободу, сами вырывают его из-под глубокого снега. Кто-нибудь из Самоедов приносит из ближнего леса дров, чтобы развести огонь, кругом которого остальные располагаются со своими шатрами, имеющими сверху отверстие для прохода дыма; таким образом шатры эти столь же жарки, как печки в Poccии. Запас мяса путешественники возят с собой, [13] пользуясь также птицами и дичью, которые могут быть убиты их проводником-Самоедом на пути, пьют они только снег. Два оленя, впряженные в сани, при скорой езде, в сутки, не отдыхая, везут двести миль, с поклажей провезут тридцать миль в двенадцать часов.
ГЛАВА III.

О Тунгусии (Tingoesia) и других, прилегающих с востока странах до самого Катая.

В 1605 году солдаты Нарымского и гарнизонов, посланные далее по распоряжению Русского Воеводы, нашли много прекрасных необитаемых стран, много обширных пустынь и рек. Но наконец, после десятинедельного пути, они увидали несколько хижин и толпы людей, которые пришли к ним с почтительностью и объяснили Самоедам и Татарам, служившим проводниками Русским солдатам, что они зовутся Тунгусами (Tingoesi) и обитают на великой реке Енисее. Река эта, говорят, гораздо более реки Оби, от устья которой находится на расстоянии четырех суток плавания и с которою впадает в одну и туже Губу Нарымскую (Sea of Naramzie). К востоку от Енисея находятся высокие горы, из которых некоторые огнедышащие, к западу плоская и плодородная страна, которая в весеннее время заливается рекою на пространстве около семидесяти миль; в продолжение этого разлива жители удаляются в горы, а по окончании его возвращаются со своим скотом на равнину. Тунгусы народ очень кроткий: они имеют большие распухлые зобы, подобно жителям Альп в Италии. По убеждению Самоедов, они немедленно покорились Русскому Правительству и, по просьбе, их, отправившись на следующий год для дальнейших открытий на восток, пришли наконец к реке, которую туземные дикие называли Pisida и которая несколько менее Енисея. Слыша за этим местом частый звон медных колоколов, а иногда шум людей и лошадей, они не посмели идти далее. Они видели там также вдалеке несколько парусов четвероугольной формы, и по тому предположили, что эти паруса похожи на Индейские, или Катайские, [14] тем более, что, по их рассказам, слышны был выстрелы из больших пушек, стоявших на судах. Они были восхищены красотою этой страны в Апреле и в Мае месяцах, когда она наполнена множеством редких деревьев, растений и цветов, животных и птиц. Некоторые полагают, что здесь граница Тангута на севере Китая.

Около 1610 года некоторые из этих Самоедов продолжали свой путь, пока не увидали Белого города, в котором им слышался большой звон колоколов: они рассказывали, что к ним вышли с ног до головы вооруженные железом люди.

А в 1611 году несколько жителей Катая и другие, посланные от Царя Алтына (Alteen Czar), который называет себя “Золотым Царем”, прибыли на реку Обь в Сургут (Zergolta or Surgoot), и торговали там, привезя с собою плиты серебра.

Вследствие сего Русский Царь Михаил Федорович, в 1619 году, послал несколько лиц от себя из Томска (Tooma) к Алтыну и в Катай, которые возвратились с Посланниками от этих Государей. По рассказам этих лиц, они ехали от Томска десять дней с половиной до Царя Алтына (Alteenking or king of Alty), ехав в это время три дня по озеру, в котором растут рубины и сапфиры, землей Царя Алтына ехали они пять недель до земли Мугальской (Sheromugaly or Mugalla), где царствовала Царица Манчика (Manchica), оттуда в четыре дня доехали они до пределов Катая, обнесенных каменной стеной, в пятнадцать сажен (fathom) вышиной; вдоль по этой стене, около которой лежит много красивых городов, принадлежащих Царице Манчике, они ехали десять дней, не видавши никого на стене, покуда не подъехали к воротам, у которых они увидали очень большие пушки и три тысячи человек на страже. Тамошние жители производят с другими народами мену у этих ворот и очень немногим позволяют входить зараз. От Томска Царские посланные ехали до этих ворот двенадцать недель, а оттуда до столицы Катая десять дней. По прибытии туда, они были отведены на Посольское подворье; немного дней спустя к ним приехал Секретарь Царя Тамбура (king Tambur), в сопровождении двухсот хорошо одетых людей, ехавших верхами на ослах. Он угостил разными винами, спросил о причине их приезда. Но так как они не привели се собою никаких подарков, то и не были допущены к Царю, [15] но возвратились, как уже сказано (?) в Тобольск (Tobolska), с его письмом к их Государю.

Они говорят, что земля Мугальская простирается от Бухары (Boghar) до Северного моря; что в ней много крепостей, построенных из камня, четырехугольниками, с башнями, крытыми муравленой черепицей, по углам; и что в воротах висят большие набатные или вестовые колокола, весом фунтов в двадцать. Дома также построены из камня, и потолки в них искусно расписаны разноцветными цветами. Жители идолопоклонники, страна чрезвычайно плодоносна. Там есть ослы и лошаки, но лошадей нет. Жители Катая говорят, что великая стена простирается на протяжении четырех недель пути, от Бухары до Северного моря, что на ней беспрестанно есть башни на расстоянии небольшого выстрела одна от другой, что на каждой башне спереди есть огни, и что самая стена служит границею между Магуллой и Катаем; в стене всего пять ворот, которые узки и до того низки, что всадник, сидя прямо верхом, не может в них въехать. Около самой стены находится город Shirokalga; в нем есть крепость, вооруженная короткими пушками и небольшими орудиями, из которых ежедневно, при захождении и восхождении солнца, производится тройной выстрел людьми, содержащими стражу у ворот, на башнях и на стенах. Город этот изобилует богатыми товарами, бархатами, камками, золотою парчою, разными тканями, и разными сортами сахара. Таков же и город Yara, в котором рынки благоухают пряностями, а город Taytte еще богаче, но Shirooan и того великолепнее, длиною в полдня проезда и чрезвычайно населен. Оттуда до столичного города Катая два дня пути: этот город построен из белого камня, четвероуголен, имеет в окружности четыре дня обхода; по углам его стоят четыре белые, очень высокие и большие башни, вдоль по стене находятся другие башни, очень красивые, попеременно белые и голубые, и бойницы, уставленные пушками. В средине этого белого города стоит крепость, построенная из магнита, в которой живет Царь в великолепном дворце с позолоченной крышей. Город стоит на равнине, которою обтекает река Youga, на расстоянии семи дней от моря. Жители oчень кротки, но не воинственны и чрезвычайно склонны к торговле. [16]

Эти известия внесены сюда, потому что мы их имеем от Русских, которые также рассказывают, что за Обью есть море, до того теплое, что в окрестностях его живут всякого рода морские птицы и зимою и летом. Таковы вкратце сведения о море и о странах между Poccией и Катаем.

 

[Kryvonis]

Копипасты из книги Соловьева о вооружении народов Западной Сибири
http://history.novosibdom.ru/?q=node/26
Сибирские князья и дружина (VIII-XII вв.)
С высоты сегодняшнего дня таёжный мир выглядит очагом стабильности в том огненном «котле», что бурлил на открытых просторах Северной Азии в эпохи бронзы, раннего железа и раннего средневековья. Лесной край остался в стороне от могучих миграционных волн на его южной периферии, которые катились дальше по степям Евразии, смывая одни археологические культуры и порождая другие. «Большой лес» поглощал без остатка попадавшие туда племена скотоводов — они растворялись среди его обитателей, перенимая их навыки ведения традиционного хозяйства и, в свою очередь, делясь технологическими достижениями и духовными ценностями собственной культуры. Высокая степень консервативности и стабильности таёжной экономики, непрерывность в развитии местных культур (как минимум, с эпохи бронзы) позволяют без труда перебросить мостик в далёкое прошлое. Нынешние аборигены региона (ханты и манси, селькупы и лесные ненцы) являются прямыми потомками кулайцев эпохи раннего железа, потчевашцев, усть-ишимцев, релкинцев эпохи средневековья.
Ещё недавно эти народы имели свои военно-политические объединения, именовавшиеся «княжествами»: Кодское у хантов, Пелымское у манси, Пегая орда у селькупов... В глубинах тайги по-прежнему спрятаны культовые места со священными амбарчиками — такими же или почти такими, как столетия назад. Старики, хранители этих мест, в своём далеком детстве слушали у костров былинные песни о героических делах предков, о божествах своего народа. Они — живые носители вековой традиции, которую вряд ли можно назвать окончательно изжитой.
В Западной Сибири героический эпос столь географически конкретен, что невольно провоцирует проверить степень его правдивости. Конечно, героические предания не тождественны исторической хронике, но фольклор аккумулировал в себе память о событиях важных, с точки зрения средневекового человека. Многие из них попадали в легенды не как типичные, а, скорее, как выдающиеся. Внедрившись, таким образом, в сознание людей, они сами теперь диктовали норму поведения, рождали образцы для подражания. Так формировалась народная этика.
Угорские княжества часто дробились между членами княжеской семьи: в одном и том же «государстве» княжили одновременно несколько князей — два или три брата или дядя и племянник. Каждый имел своих людей, своё войско, но один из них при этом признавался главным князем. Центрами маленьких княжеств были городки, укреплённые валами и палисадами. В них обитали княжеский род, простые люди и немногочисленные рабы, преимущественно, княжеские.

Очень похожими на угорские княжества выглядели объединения селькупов. Они тоже состояли из князей, воинов, рядовых общинников, рабов. У князей существовала собственная иерархия. Наряду с «большими князьями» — марг-коками — были и мелкие, так называемые мюты-кокы («военные князья»). Отличались они лишь бъёмом власти. Мюты-коки вместе с подвластными им населением и территорией («маленькими княжествами») ходили в большое объединение, возглавляемое «большим» князем. Совпадает даже такая деталь: нередко княжеством управляет не один князь, а братья. Это явление, кстати, характерно и для других средневековых народов (вспомним хотя бы первых легендарных киевских князей-братьев Кия, Щека и Хорива).

«Большому князю» подчинялись и «богатыри» — главы родовых ополчений, собиравшихся при появлении врага или при подготовке собственного похода на соседей. Ограниченный по численности коллектив выставлял, соответственно, небольшой отряд. Богатыри вынужденно мирились с властью «большого» князя, вместе с мюты-коками соглашаясь быть его «вассалами». Подобные объединения распадались сразу же после того, как опасность миновала.

Сибирские народы общинных вождей называли по-разному: селькупы — «сенгира», ханты — «урт», манси — «отер». Однако, смысл этих слов был один — «богатыри».
В случае особо грозной опасности на борьбу поднималось всё население княжества. О селькупах, например, известно, что в старину, при крайней необходимости, в ополчение включались женщины и подростки.

Помимо родовых военных отрядов, в таёжное войско ходили и собственные дружины князя. Правда, его воины не были ещё профессионалами в полном смысле того слова, так как в мирное время вели собственное хозяйство — охотились и ловили рыбу. В русских летописях они называются «служилыми остяками», а в устной радиции — «ляками» (что значит «воин», «стрелок»). Во время походов и набегов ляки обязывались нести военную службу. В серьёзных военных акциях они часто возглавляли небольшие отряды ополчения. Набирались они, как правило, исключительно из племени, которое объединяло в «княжество» различные родоплеменные группы.

Все кодские ханты, жители первоначальной «вотчины» князей Алачевых, были «служилыми» — в отличие от населения впоследствии присоединенных территорий. Подобная картина наблюдалась и в селькупских княжествах. Но стать воином князя мог не каждый. Желающий, кроме физического здоровья, проверялся на соответствие целому ряду требований. Строжайшим образом следили за тем, чтобы у претендента на воинское звание были личные духи-покровители, культ которых устойчиво связывался с родовой территорией. Лица, в силу каких-то причин утратившие связь с землёй предков и вошедшие в состав любого соседнего образования, в дружину князя не принимались.


Ловкость, физическая сила, выносливость, совершенное владение оружием, столь необходимые воину и охотнику, формировались у средневековых таежников с самого раннего возраста. Г. Новицкий в «Кратком описании о народе остяцком» писал, что у мальчиков в тайге только «едино рукоделие — стреляние». Взрослые своих детей «...от младых ногтей приноравливают к стрелянию из лука...». При этом подростки «...ничем бо иным через все житие свое не упражняются, яко сим единым промыслом, и таково хитростно в своем рукоделии изучены, яко всяк в младости своей изучился... и наикрепчайшего зверя: медведя, лосей, оленя убивают, и даже... птиц всяких не только по воде плавающих, но и по воздуху летающих в самом летании стрелами улучают».


Среди многочисленных игр-тренировок была и такая: необходимо было сбить шесть палочек, воткнутых в землю по три в ряд. Попавший приближался к цели на длину лука. В случае промаха стрелу забирал противник. Выигрывал тот, кто первым добирался до своей дощечки.

Иногда подобные тренировки были довольно жестокими. Чтобы юноша учился уходить от стрел противника, его ставили на открытое место и стреляли в него из лука тупыми стрелами. «Сперва тихонько пускают стрелы, потом больше, больше. Когда он совершеннолетний станет (15—16 лет — А. С), он уже полностью всё знает. Это по всей нашей национальности было...» — свидетельствует устная селькупская традиция. Остроту зрения проверяли следующим образом: «Если на ковше (Большой Медведицы — А. С.) в середине видит звезду — значит, хорошее зрение». Зазевавшегося ребенка могли бестрепетно обжечь раскалённым железом, добиваясь, чтобы он при малейшем шорохе или прикосновении мгновенно отскакивал в сторону. Мальчиков посылали рубить дрова тупым топором. Надо было ударить сперва одной рукой, потом перебросить топор в другую руку — и так без устали, пока не перерубишь большое бревно. Старики следили, чтобы не было простоя. Ручка топора стирала в кровь руки, зато потом ладонь «разительно напоминала черепаший панцирь. Кожу на ладони было невозможно промять. На ребре ладони белели мозоли. Ороговевшие бугры покрывали всю ладонь, которая при этом гнулась, и все пальцы выглядели нормально».

А.И. Соловьёв

 

[Kryvonis]

http://history.novosibdom.ru/node/67
Большое внимание уделяли бегу, бегу с грузом, прыжкам, метанию камней, копий, ношению тяжестей (камней, брёвен), многочасовым пляскам под ритмичные удары бубна — все это приучало к выносливости, вырабатывало особую манеру двигаться, что было важно в рукопашных схватках. Порой для поддержания «спортивной формы» мужчины ходили на охоту в панцирях. В фольклоре есть сведения о состязаниях и военных играх на особых площадках возле городищ и поселений — в таких «забавах» иногда участвовали и чужеземные богатыри, присматриваясь к возможному неприятелю.

Взрослые мужчины любили соревноваться в стрельбе, в прыжках в высоту через ремни, натянутые меж двух столбов, в борьбе, в беге на лыжах, в толкании ногой каменных глыб или в сталкивании друг друга с места, в ломании голыми руками крупных костей животных. «Богатырь, особенно отличившийся в каком-нибудь из этих воинских упражнений, — писал собиратель эпоса остяков Прииртышья С. К. Патканов, — нередко получал особое прозвище; оно, таким образом, увековечивало его подвиги». К примеру, один из эмдерских богатырей назывался — «Богатырь, разломавший долго сушеное конское бедро».

Боевому воспитанию воинов в немалой степени способствовали героизация подвигов легендарных воинов и многочисленные военизированные культы и обряды, посвящённые духам-охранителям и божествам высшего ранга.

Например, пляски с оружием. Вот как выглядит этот обряд в описании очевидца (конец XIX века). Церемония, которую В. Шавров видел в остяцком (хантыйском) селении, длилась с вечера до глубокой ночи. В жилище, где находилось изображение духа, постепенно сходились жители деревни. Каждый, войдя в дом, трижды поворачивался перед «кумиром». «Наконец, как все собрались, шаман загремел саблями и копьями железными... лежавшими над кумиром на мостках, каждому из предстоящих... дал или саблю, или копье, а сам, взяв по сабле в ту и другую руку, стал спиной к кумиру По получении означенных сабель и копий остяки стали вдоль юрты рядами... повернулись все вдруг по три раза, держа перед собою сабли и копья. Шаман ударил своими саблями одна о другую, и тогда, по команде его, разными голосами вдруг заголосили, кланяясь из стороны в сторону. Гайкали то редко, то вдруг очень часто, то опять редко, не отставая один от другого, и при каждом повторении «гай» переваливались то направо, то налево, осаживая копья и сабли несколько книзу и подымая вверх... Остяки чем более кричали и качались, тем более, казалось, приходили в некоторый род исступления и, наконец, так, что я без ужаса не мог глядеть на лица их, кои весьма много сначала меня занимали». Подобный акт военной магии предпринимался, очевидно, накануне военных действий. Впрочем, и в мирное время такая церемония оказывала сильнейшее эмоциональное воздействие на ее участников. К сожалению, в письменных свидетельствах не расшифровывается собственно воинский смысл движений. Их авторы просто не обращали на это внимание. Ясно лишь, что аборигены активно применяли раскачку корпуса, вращательные движения и различные способы владения оружием на разных уровнях и в разных плоскостях.
Лошади в лесу были редкими, преимущественно транспортными животными. За этими «славными крылоногими животными» совершались дальние экспедиции в полуденные страны. Так, например, делали богатыри «Города на Стерляжьей протоке» — Кары поспат-урдат-Вош. Лошадей, особенно светлой масти, приносили в жертву Мир-сусне-хуму.
Лучшим средством передвижения мобильных военных отрядов в таёжных условиях были лыжи (зимой) и юркие лодки (летом). Именно эти средства обеспечивали внезапность атаки, гарантирующую ее успех.

Чтобы уберечься от таких нападений, аборигены тайги всячески маскировали свои жилища. Попасть в некоторые из них, по преданиям, можно было только по подземному ходу. Весь строительный и бытовой мусор прятался или уничтожался. Таежники создали даже целую систему оповещения и сигнализации. Например, натягивали низко над водой, поперек реки или протоки, веревки с шумящими подвесками. Налетевшая на них лодка поднимала звон, обнаруживая себя. Подобные преграды устраивались вокруг городков и на суше. На тайных тропах устанавливались настороженные самострелы. Тишина ассоциировалась с безопасностью — резкие крики ворон или стрекотание сорок, шумные взлеты куликов, гнездившихся у берегов речных проток и озер, были для чутких таёжников сигналом тревоги.

С пассивной системой оповещения и охраны совмещались активная и визуальная. Предания повествуют о «дальнозорких и чутких ухом» сторожевых, выставляемых на дальних подступах к поселению. Караульные, по материалам сказаний, иногда находились в самом городке — на помостах, поднятых на высокие столбы. В том случае, когда между несколькими городками заключался военный союз, жители подвергшегося нападению селения сигнализировали о беде красными флажками — для этого служили специальные высокие шесты. «Сообщение» быстро передавалось по «беспроволочному телеграфу» — рыболовами и охотниками — и доходило до союзников.

Залогом успешного похода против неприятеля были скрытное и быстрое передвижение, которое осуществлялось даже ночью, тихое и незаметное выслеживание противника. Так, один из военных предводителей давал следующие наставления своему отряду: «Когда вы, мои триста мужей, пойдете, пусть не шевелится соринка, пусть не шевелится былинка! Не делайте столько шума, сколько комар (делает)!» При несоблюдении этих условий отряд рисковал остаться ни с чем или попасть в засаду. На марше отряды старательно избегали встреч с рассеянными по тайге промысловиками, захватывая, впрочем, по мере необходимости, языков.
Устраиваясь на ночлег, вокруг лагеря выставляли караульных. Атмосфера такого ночлега оживает в сказании «Про двоих сыновей мужа с размашистой рукой и тяпарской женщины»: «Всякий раз на одной стороне (один) муж ложится, на другой стороне (один) муж бодрствует, как только спящий муж пробуждается,бодрствующий муж ложится. На чужой стороне, на чужих водах ими вследствие неизвестности овладевает страх». В походах немногочисленные тяжеловооруженные воины и во сне не расставались со своими доспехами.
Даже если предварительно посылался вызов на войну, таёжники всегда стремились напасть внезапно. При этом не считалось великим грехом перебить спящих. Вообще, умение перехитрить противника и напасть врасплох превозносилось как доблесть. Яркий образец такой тактики дает летописец, повествующий о посягательстве вогуличей на епископа Питирима Пермского. Получив необходимую информацию о планах владыки, вогульский князец Асыка «велел набросать на плоты множество срубленных елей, которых густые ветви скрывали его войско, так что вооруженные смертью плоты... издали имели вид плавучих деревьев, будто подмытых напором воды», что часто, добавим от себя, встречалось в ещё девственной природе Пермского края. Когда же груды деревьев подплыли к мысу, внезапно из-под них «толпы вогуличей выскочили на берег и яростно устремились на Питирима».

 

[Kryvonis]

Сильного врага заманивали в засады, которые были очень эффективны даже при борьбе с технически превосходящим противником. Вот один из случаев нападения верхотазовских самоедов на служилых людей. «Во время сбора ясака, зарядя ружья», служилые люди ехали дорогою, «а по той же дороге с обе стороны кусты». Внезапно из них с обеих сторон посыпались стрелы. Захваченные врасплох и окружённые многочисленными врагами, служилые люди не смогли оказать сопротивления и были перебиты. Только один из них, «ухватя пищаль свою, стрелял по юракам однажды и ранил-де одного юрака в руку».
Таёжники умели ввести в заблуждение по поводу численности своих отрядов. Они ставили позади себя снопы травы, выдавая их за войско (селькупы). Использовали для таких целей и тела убитых, как это сделал один из героев вогульского предания. Берегаевский богатырь Чулым, спасаясь от преследования, рассадил у костра чучела и спрятал свой отряд в кустах. Когда обманутые враги подкрались и напали на «лагерь», воины из засады расстреляли чужаков. В иных случаях противника хитростью выманивали из укрытия, заставляя приблизиться на расстояние верного выстрела.
Применялись хитрости и психологического плана. Например, на пояса нередко привязывалась различная лязгающая снедь «вместо кольчуги, чтоб вид сделать, что... в кольчуге, чтоб бренчало». Учитывая традиционно почтительное отношение к панцирю как «внушающему страх одеянию из полотна многих земель», эффективность такой «обманки» была весьма значительна.

Нападающие отличались свирепой жестокостью и беспощадностью. Предания рисуют тотальное уничтожение населения поселков. Не щадили при этом даже детей. Победители сдирали скальпы, увечили тела. Правда, эти действия во многом были ритуальными.
В представлениях обских угров волосы человека связаны одной из его душ. Человек, лишенный волос, теряет так называемую «маленькую душу». Он становится слабым робким. Кстати, непременным атрибутом богатырей героических преданиях обских угров являются косы. В этом кроется и причина того, что обычай скальпирования у обских угров был столь распространен ещё в недавнем прошлом. Стремление уничтожить душу
врага, а следовательно, не дать ему возродиться, побуждало победителей «сдирать радужно отливающую головную кожу», а побежденных — из последних сил её спасать. Сохранить волосы считалось гораздо важнее, чем спасти жизнь.

Аналогичное отношение к волосам прослеживается и в селькупском обществе. Человек, лишавшийся волос, по представлениям селькупов, терял волю. Поэтому у обращаемых в рабство людей обрезали косу.

Кроме голов, объектом особого внимания были и другие части тела. Селькупы верили, что вместилищем другой души и физической силы служат пальцы рук. Отсечённые руки и пальцы, таким образом, превращались в фетиш. На культовых местах найдены даже бронзовые отливки человеческих кистей. По селькупским преданиям, богатыри отрезали у мёртвого врага пальцы, чтобы душа врага не причинила им вреда. Документальные подтверждения такого ритуала, совершаемого после стычек остяков и самоедов, содержатся в документах XVII века. Чтобы забрать силу поверженных врагов, остяцкие воины поедали их сердца. Не менее жуткий обычай был у селькупских бойцов, которые, по некоторым свидетельствам, кроме сердца, съедали еще и мозг убитого противника.

Бой начинался с перестрелки из луков. Это была первая (и часто единственная) стадия сражения — в случае неудачи слабая сторона, бывало, сразу же отступала.
Самые яркие страницы сказаний, воспевающих богатырскую силу, посвящены стрельбе из лука. Например: «Вищ-Отыр костяной лук взял, другую стрелу из колчана вынимает. Древко её длиной четыре четверти, наконечник железный — три четверти. Наконечник змеиной кожей закален. На середину лука стрелу наложил, лук натягивать стал. Четырехчетвертное древко все кончилось, дальше оттягивает. На весь трехчетвертной наконечник оттянул, тогда пустил... стрела зазвенела... Лесного духа стрелой с ног сшибло, на три сажени отбросило. Стрела дальше полетела, позади войска по самые перья в землю ушла. У Вищ-Отыра тетивой кожу с пальцев посдирало...». Или ещё: «Кровавый богатырь... вышел со своим сыном на улицу... его сын положил стрелу на тетиву лука, натянул тетиву и спустил... (Произведенным ветром) был сметен в кучу изобильный мусор всего селения...»
Рукопашная схватка имела вспомогательное значение. Порой перед строем воинов или под стенами осажденного города устраивалось единоборство военачальников, этим тоже могло ограничиться столкновение сторон. Смерть или поражение одного из вождей автоматически означало победу над всеми его воинами. Победители расправлялись с врагами, забирали добычу и уходили.

Перед началом поединка участники договаривались о том, как они будут сражаться. Обычно поединок начинался с состязания в стрельбе. Если перестрелка не приносила удачи ни одному из них, соперники переходили к более решительным действиям, поэтапно используя все имеющееся у них оружие. Если же и тогда победитель не выявлялся, то начинался рукопашный бой. Таким образом, схема поединка соответствовала практически по всем пунктам той схемы, по которой разворачивались большие сражения.

Описанные поединки не всегда заканчивались гибелью одного из участников. Если ни одной из сторон не удавалось в течение длительного времени одержать победу противники нередко расходились, давая взаимную клятву «не идти сражаться друг с другом на женский век, не идти сражаться друг с другом на мужской век. Кто из (нас) богатырей сделается нарушителем клятвы, у того пусть будет содрана его отливающаяся головная кожа».

Сведения о боевых порядках таёжных войск крайне скудны. Судя по некоторым фольклорным данным, во время боя наряду с рассыпной стрелковой цепью использовались и более сложные построения.

Зачастую воины отправлялись в поход на лодках, лишь изредка высаживаясь на берег. Извилистые реки, многочисленные укромные протоки, обширные заводи и тихие плесы, крутые, поросшие густым лесом берега — все это давало преимущества и при нападении, и при обороне. Лодочные «флотилии» на небольших речках из засад осыпались тучами стрел. Прежде всего, старались поразить живую силу. Впрочем, если лодки были берестяные, то основная стрельба сосредоточивалась на них.

В нужных местах устраивали заторы, не позволявшие пристать к берегу. С той стороны, откуда ожидалось нападение неприятеля, устанавливали своеобразные «мины»: на относительном мелководье с быстрым течением в дно «подобные журавлиным ногам» забивали колья — их острия направлялись туда, откуда должен был появиться враг. Колья забивались до тех пор, пока вода не скрывала эти острия. Лодки неприятеля, налетая на преграду, получали повреждения, а люди — увечья.

Некоторые городища таежного средневековья выглядят как временное укрытие, где окрестное население пережидало опасность, — небольшие по площади, без видимых следов каких-либо «капитальных» жилищ, но зато с крепкими оборонительными сооружениями.

В целом же, внешний облик укреплений хорошо реконструируется по археологическим данным и фольклорным сведениям. Городища, как и в прежние эпохи,

строили на господствующих высотах, выдающихся мысах или коренных террасах вблизи оврагов, а также на островах. Во всех случаях укрепленные естественные позиции усиливали строительством защитных конструкций.

Склон окапывали почти до отвесного состояния. Вынутой землей часто подсыпали площадку использовали её и для создания валов. В зависимости от обстановки, рвы и валы устраивали либо с наименее защищённой пологой стороны, либо по всему периметру. Подход к городищу, таким образом, максимально сужался.

Удачное расположение подобной крепостцы позволяло защитникам отражать нападения, концентрируя всю огневую мощь на достаточно небольшом участке атаки.


Многорядная система обороны и заливные рвы делали крепостцы действительно крепким орешком — и не только для средневекового таёжного воинства. Так, в 1194 году осада Югорского городка новгородской ратью воеводы Ядрея закончилась полным провалом, а в 1581 году опытный соратник Ермака Богдан Брязга три дня не мог взять остяцкий городок близ Демьянского. Зимой, согласно легендам, валы городков и крутые склоны обрывов обливали водой. С внешним миром их жители сообщались с помощью деревянных мостков, поднимавшихся в случае нападения на вал, или же своеобразных лестниц, опускавшихся на берег. Такую лестницу в минуту опасности жители немедленно подтягивали наверх.


В богатырских былинах содержатся довольно реалистичные описания укреплений. Вокруг городища плотно стоят палисады «высотою в 7 лиственниц»; конечно, такая высота нереальна, это гипербола, однако длина частокола 3—6 метров представляется вполне допустимой. Брёвна стоят настолько плотно, «что ящерке негде пролезть». Они высятся порой в несколько рядов. Снизу проделаны бойницы, через которые простреливаются близлежащее пространство и, по всей вероятности, ров. Стоящие возле бойниц воины в паузах между выстрелами закрывают их топором так, что вражеские «стрелы обратно улетают». На стенах устроены площадки для верхнего боя — оттуда сбрасывают специально заготовленные бревна на головы осаждающих.

Археологические материалы помогают сделать ряд дополнений к подобного рода свидетельствам. В ряде случаев валы имели в основании забутованный и засыпанный землей каркас из выложенных клетью бревен.


К ним для уплотнения засыпки добавляли поселенческий мусор (в основном, расколотые кости, черепки глиняной посуды). Иногда строился своеобразный фундамент из крупных камней, перекрытых бревнами. Дополнительные меры по укреплению рва сводились к облицовке его стенок деревом, которое покрывали слоем обожжённой глиняной обкладки. Обнаружены и упоминаемые в фольклоре палисады, замыкавшие линию обороны. Строительство укреплений сопровождалось магическими обрядами и жертвоприношениями, в том числе и человека, — их следы нередко обнаруживаются в основании вала.

Наиболее распространенным способом взятия городищ было нападение врасплох — атакующие пытались незаметно подкрасться к входу и, пользуясь нерасторопностью защитников, ворваться в укрепление. С этого начиналась (а порой этим и заканчивалась) осада.

В другом случае, нападавшие отваживались на открытый штурм. Под прикрытием латников лучники, обстреливая неприятеля, подбирались к самым укреплениям. Пока они засыпали защитников градом стрел, тяжеловооружённые воины рубили стену, пробивая в ней брешь для решительной атаки. Противник, разумеется, предпринимал активные ответные действия — стараясь или поразить стрелой агрессора, или же придавить его бревном. Иногда осажденные делали попытки проткнуть назойливого пришельца сквозь прорубаемое отверстие, пока оно еще было слишком мало, чтобы он мог что-нибудь заметить.

Успех мог принести и ложный отход, когда осаждавшие, якобы отступив, а через какое-то время незаметно возвратившись на свои позиции, внезапно нападали на вышедших из укреплений и праздновавших победу защитников городка. Результативным этот приём был после продолжительной (по местным масштабам) осады — осаждённые, томимые голодом, после «исчезновения» противника открывали ворота. Очевидно, брали укрепления и измором, хотя это было, скорее, исключением, чем правилом.
Обороняющиеся в удобные моменты предпринимали вылазки и наносили осаждающим ощутимый урон, порой вообще вынуждая их к бегству — как повествует легенда о Салхане, герое Демьянской области, и как случилось с новгородской ратью воеводы Ядрея.

В итоге таёжному населению удалось создать многоплановую систему ведения войны, удивительно приспособленную к условиям пересеченной, заболоченной, изрезанной реками и протоками местности. Она удачно сочетала в себе тактику ведения военных действий малыми маневренными группами с созданием опорных точек долговременной обороны в виде крепостец и городков.
«Bella omnia contra omnes» (война всех против всех) в западно-сибирской тайге была исстари нормой жизни, являясь питательной средой для возникновения воинских культов и воспитания отличных воинов. Именно таежникам удалось создать целостную систему боя на ограниченном пространстве. Их боевая школа основывалась на использовании ряда уникальных приёмов, развивавших реакцию и концентрировавших внимание и внутреннюю энергетику человека до уровня, сопоставимого с тем, который был свойствен шаманским действам, из этой школы выходили замечательные следопыты, неутомимые и выносливые охотники, «чуткие ухом», «зоркие глазом» бойцы.
Однако постоянные войны несли серьезную угрозу самому существованию народа. Потери и без того немногочисленного населения таёжных княжеств, понесенные ходе непрерывных боевых стычек, оказывались невосполнимы. С вхождением Сибири в состав Российского государства насущной задачей метрополии стала беспощадная борьба с междуусобицами, грабежами, разбоями и «войной всех против всех». Результаты этой последовательной борьбы не замедлили сказаться. Постепенно исчезли таёжные дружины, а князья и богатыри принялись на вверенных им территориях развивать промыслы. Боевое оружие, воинские регалии и экипировка превратились в безобидные предметы культового поклонения. На культовых местах теперь хранились и палаши со шпагами, которыми награждала потомков местной аристократии русская администрация. Так на века запечатлелась память о боевом прошлом народа.
По-разному можно оценивать последствия вхождения Сибири в состав Российского государства. Однако стоит отметить тот несомненный факт, что именно протекторат России спас сибирские народы от неминуемого самоистребления.
http://history.novosibdom.ru/node/68

 

[Kryvonis]

ПИСЬМО БРАТА ИОГАНКИ ВЕНГРА, ОРДЕНА МИНОРИТОВ, К ГЕНЕРАЛУ ОРДЕНА, БР. МИХАИЛУ ИЗ ЧЕЗЕНЫ
http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Un...3.phtml?id=3951
Во Христе чтимому отцу, брату Михаилу ордена миноритов, брат Иоганка венгр и прочие братья минориты, ради бога паломничающие в ревности о чести и душах в пространнейшей северной империи татар, [шлют] смиренное почтение с усердными молитвами в господе Иисусе Христе.

Да ведает ваше благочестие, отец наш, что те, кто желают трудиться во имя Христа, следуя за кочевьями татар, величайший получат урожай душ, так что, крестя и укрепляя в вере, проповедуя и наставляя, исповедуя и поддерживая, мы почти постоянно заняты, чаще всего и обычно вплоть до глубокой ночи, потому что в некоторых областях люд христианский настолько умножается, что, по нашему мнению, язычников остается лишь немногим больше половины. Ведь татары военной [91] мощью подчинили себе разные племена из народов христианских, но позволяют им попрежнему сохранять свой закон и веру, не заботясь или мало заботясь о том, кто какой веры держится — с тем, чтобы в мирской службе, в уплате податей и сборов и в военных походах они [подданные] делали для господ своих то, что обязаны по изданному закону. Они даже сохраняют такую свободу христианам, что многие, женясь и содержа большую семью, становятся иногда богаче своих господ, причем господа те не решаются коснуться имущества рабов и даже зовут их товарищами, а не рабами; но когда господа идут в бой, те вооружившись следуют за ними, честно служа против сарацинов, сражаясь с ними и соблюдая верность договору.

Сарацины (Местное мусульманское население.) же, рыскающие поблизости, нападают на них и стремятся совратить новообращенных из татар и других, а иногда и отвращают от веры людей, которых некому научить христианскому закону.

Сарацины, у которых свой Магометов закон, имеют некую секту, считаемую религиозной, братьев которой зовут фалькариями [факирами]: они носят обнаженные мечи, чтобы тотчас истребить тех, кто говорит против веры. Они однако терпимо позволяют христианам проповедовать наш закон, Христа, Марию и святых, с тем чтобы не презирали Магомета. В своем законе они многое заимствуют из евангелия Луки и Марию считают девой, а Христа, ею зачатого, божьим духом. Но богом Христа не признают, однако чтят его семь раз на день, непосредственно после Магомета при звуке большой трубы на некоей башне или колокольне и называют его величайшим из пророков после Магомета; по седьмым дням [?] согласно закону оставляют работу, предаваясь молитвам и поклонению; христиане в городах Апулии и Испании, среди которых они живут, постоянно видят, что они это соблюдают.

Братья же наши, которые близ них живут в Татарии в монастырях или обителях, пожинают обильную жатву, проповедуя, совершая для обращенных и прочих церковные таинства, и на милостыню, им подаваемую, выкупают множество бедных пленников.

Но гораздо большая жатва ждет тех, кто пожелает следовать за их кочевьями: этому учит верный опыт и труд. Поэтому, так [92] как братья, живущие в городах, не могут покинуть своих мест без утраты множества душ, следовало бы вашей мудрости, отец наш, позаботиться как можно скорее для татарских областей и разных их войск, собранных из разных и многих стран, направить сюда подходящих братьев, вдохновленных на это, преимущественно из англичан, венгров и немцев, которые легче могут выучиться языку, зная, что если они пожалеют таким образом о душах неверных, искупленных кровью христовой, и придут к нам на помощь, то приобретут богу много тысяч душ. Если же кого отпугнет скудость и бедность питания, пусть омочат губы в уксусе и желчи, вкушенных Христом на кресте; если кого испугает труд, пусть вспомнят об усталости и трудах Христа, и так все станет легким для них, ибо иго его приятно и бремя легко.

Сообщу кое-что верное, что подействует на всех. Когда я, брат Иоганка, с двумя братьями-венграми и одним англичанином дошли до Баскардии (По объяснению L. Bendefy, в этом случае под именем Баскардии надо разуметь не пройденную Юлианом область, прилегающую к р. Этиль, где жили венгерские племена, а территорию более восточную, вплоть до Урала.), большого народа, подчиненного татарам, двое братьев-венгров по делам веры отошли от нас, а я со сказанным англичанином, по имени Вильгельмом, оставался там 6 лет непрерывно. И были там татары, судьи баскардов, которые, не будучи крещены, а исполнены несторианской ереси, когда мы стали проповедовать им нашу веру, с радостью приняли [ее]. Государя же всей Баскардии с большей частью его семьи мы нашли совершенно зараженным сарацинским заблуждением. Когда мы проповедовали им, они сказали: «Если бы вы сначала пришли, то мы во всяком случае приняли бы эту веру, но государям постыдно, принявши один закон, с легкостью отступать от него и переходить к другому». Когда же мы участили поучения о вере и доказали сарацинским ученым всеми доступными нам способами, и писанием, и знамениями, и доводами, и примерами, что весь их закон ложный и языческий, не основанный ни на каком разумном основании и на очевидных чудесах, как закон христианский (в котором, как я вскоре сообщу, явились в тех краях славные чудеса), и когда мы обнаружили, что их закон — закон дьявола, коварно смешавшего там добро со злом, чтобы устранить подозрения и таким образом ввести простодушных в еще больший обман, они, придя [93] в ярость, пытались нас умертвить. Нас схватили и с жестокостью заключили в тюрьму, заковав в железо, и мы, мучаясь голодом в тюремной грязи среди ужасных червей и смертоносной вони, с радостью ждали смерти, но они, боясь татар, не смели на это решиться. Ибо татары любят христиан, а их ненавидят и преследуют.

Когда мы еще были в Баскардии, пришел некий посол из страны Сибирь (Sibur) (Это не Сибирь в нашем понимании, а область в районе Тюмени, с главиым городом Sibur или Sybur.), которая окружена Северным морем. Страна эта обильна съестным, но зима там жесточайшая до такой степени, что из-за чрезвычайного количества снега зимой почти никакие животные не могут ходить там, кроме собак той страны: четыре большие собаки тащат сани, в которых может сидеть один человек с необходимой едой и одеждой.

Тот народ стягивает с головы мертвого человека кожу с волосами и почитает ее своим богом, а кожу, содранную с лица, они держат в домах своих и чтят, как домашнего бога. Они однако говорят, что христианский бог сильнее всех других богов: когда их иной раз вынуждает какая-то необходимость, они призывают христианского бога и часто получают просимое. Так, когда однажды [шедшее] на них войско должно было перейти очень большой лед, они в страхе стали призывать христианского бога с громким ревом и криком и принесли ему жертвы; вскоре, по милости божьей, в то время как прочие части родной страны оставались замерзшими, та, через которую переходило войско, вскоре вся растаяла, и многие погибли, как войско фараона в Красном море, другие же с пустыми руками и без успеха вернулась во-свояси. Далее, когда однажды начался у них мор, их прорицатели сказали: «Все вы погибнете смертью, если не станете христианами». Услышав это, многие из них крестились у некоего русского клирика-схизматика. Ведь царство русское откололось от римской церкви, как царство греческое, преимущественно из-за утверждения об исхождении св. духа не от сына, чего они не желают признать. И крестят они иначе, чем мы, говоря: «Да будет крещен раб христов и проч.», как судья, произносящий приговор (?). Так как однако сказанный русский и не умел и не решался должным образом наставить их, они, и крещенные, как некрещенные, остались [94] в прежнем заблуждении. Из этого достаточно ясно, что тот народ быстро обратился бы, если бы было кому научить их вере христовой. Это и сами они признают. Это явствует и еще кое из чего, чем не следует пренебрегать. Ибо вышесказанный посол, прибывший из Сибири, принес послание от некоего татарского судьи у вышесказанного народа к нашему христианскому судье баскардов в таких именно словах: «Слышал я, что при тебе, брат мой, есть 4 христианских латинских священника. Я прошу, чтобы ты соблаговолил послать к нам двоих из них: они могли бы и должны были бы окрестить наш народ; и если они пожелают жить в городах, мы построим для них церкви и дома в любом месте Сибири, где они пожелают; если же пожелают следовать за нашими кочевьями, то мы будем служить им во всем необходимом; если же они не пожелают остаться с нами, мы на своих головах донесем их к вам, лишь бы они окрестили нас и научили своей вере. Если же они не пожелают прийти к нам, то пусть бог спросит с них (de manibus eorum) души всех тех, кого они могли бы спасти».

Наш христианский судья, выслушав послание, послал к нам с просьбой итти к тому народу. Нам же, несмотря на большое желание, весьма сильно препятствовала болезнь, схваченная в сказанной тюрьме, и мы никак не могли [сделать этого], а вынуждены были либо вернуться к братьям, либо остаться на месте.

После этого вышереченные господа баскардов, придя ко двору императора, настойчиво просили братьев, но, по малочисленности, мы ни одного не могли дать им, не губя тех, среди которых жили. Ибо мало нас для соблюдения [всех] мест и некоторые мы упустили, но Христос вдохновит вас, отец, и римскую церковь для исправления такого недостатка. И пусть знают братья, что это совершенная правда и пусть предпримут что-либо ради Христа, особенно те, кто выделяются превосходными знаниями, мало как будто помогающими им в их странах: тут они были бы тем более выдающимися и полезными, чем высшей отличаются ученостью. Поэтому, пусть рассудят, что нужно сделать, чтобы их книжная мудрость, добытая столькими трудами и бдениями, не оставалась дома, прямо сказать, как бы погребенной, тогда как здесь, то есть у нас, она была бы, как горящий светильник.

Дано в татарском лагере близ Баскардии в год господень 1320.

(пер. С. А. Аннинского)
Текст воспроизведен по изданию: Известия венгерских миссионеров XIII-XIV вв. о татарах и восточной Европе // Исторический архив, Том III. М.-Л. 1940

 

[Kryvonis]

ИОГАНН ШИЛЬТБЕРГЕР
ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ЕВРОПЕ, АЗИИ И АФРИКЕ С 1394 ГОДА ПО 1427 ГОД
http://www.vostlit.info/Texts/rus3/Schiltb.../frametext1.htm
25. О королевском сыне

При Абу-Бакре находился королевский сын из Великой Татарии 101. Этому принцу было предложено возвратиться на родину, чтобы занять там престол. С согласия Абу-Бакра он отправился туда в сопровождении 600 всадников, в числе которых находился и я с четырьмя товарищами.

Вот земли, через которые пролегал наш путь: во первых, мы прошли через область Астару 102, изобилующую шелком: затем — через Грузию, населенную христианами, считающими св. Георгия своим патроном: затем — через страну, называемую Лахиджан 103, где также растет шелк: далее — через страну Ширван, где собирают шелк, из которого изготовляют хорошие материи в Дамаске и в Кашане 104, равно как в столице языческой Турции — Бурсе. Отчасти шелк этот вывозится также в Венецию и Лукку, 105 где из него ткут отличный бархат.

Страна эта имеет нездоровый климат. Затем прошли мы через область, именуемую Шабран 106 и через другую, называемую по-татарски Темир-Капи, что по-нашему означает Железные Ворота 107. Они отделяют Персию от Татарии. Затем мы прошли через город Оригенс 108, который весьма обширен и лежит посреди большой [34] реки Эдил. Далее — через гористую страну Джулад 109, населенную большим числом христиан, которые там имеют епископство. Их священники принадлежат к ордену кармелитов, которые не знают латыни, но молятся и поют по-татарски, для того чтобы их прихожане были более тверды в своей вере. Причем многие язычники принимают святое крещение, так как они понимают то, что читают и поют священники.

Отсюда королевский сын перешел в Великую Татарию, к вельможе, которого звали Едигей 110 и который послал ему предложение возвратиться для занятия там престола. Едигей готовился тогда к походу в страну, называемую Сибирь.

Должен заметить, что в Великой Татарии есть сановник, который назначает и низвергает королей, которые во всем от него зависят. Тогда эту высокую должность занимал Едигей,

Татарские владетели имеют также привычку кочевать зимой и летом с женами, детьми и своими стадами. Там, где останавливается король, должны быть построены 100 тысяч юрт.

Вышеупомянутый королевский сын по имени Чакра провожал Едигея в Сибирь. Они двигались два месяца пока не прибыли в эту страну, где есть горы, простирающиеся на 32 дня ходьбы. По рассказам местных жителей, этот горный хребет примыкает к пустыне, доходящей до края света и в которой люди жить не могут из-за водящихся в ней диких животных и змей. В самих же горах отдельными семействами живут дикари, у которых нет постоянных жилищ. Все их тело, кроме лица и рук, покрыто волосами и они подобно другим животным скитаются по горам, питаясь травой и всем, что попадется им под руки.

Наместник этого края прислал Едигею мужчину и женщину из этих дикарей, которых поймали в горах, где водятся также лошади, ростом не больше ослов. Страна эта изобилует также разными породами животных, которые совсем не встречаются в Германии и которых я не могу даже назвать. Тут водятся также собаки величиной с осла, которых запрягают в повозки и сани и которые также употребляются для перевозки чемоданов. Замечу также, что местные жители поклоняются [35] Христу, подобно трем царям, пришедшим для принесения ему жертвы в Вифлеем 111, где его видели в яслях Поэтому в их храмах можно видеть изображение Христа, представленного в том виде, в каком его застали три царя, и перед этими образами они молятся.

Приверженцев этого толка называют угинами 112; они и в Татарии встречаются в большом числе.

В этой стране существует также обычай, при котором в случае смерти молодого неженатого человека на него надевают его лучшие платья и кладут его в гроб, покрытый балдахином. После этого приходят молодые люди в праздничных нарядах и несут покойника к могиле в сопровождении музыкантов, которые играют и поют веселые песни. За ними следуют родители и близкие усопшего, которые, наоборот, рыдают и жалуются.

После погребения к могиле приносят кушанья и напитки, которыми наслаждаются, веселясь, молодые люди и музыканты. Родители же и приятели их сидят отдельно и продолжают жаловаться. Наконец, всех их провожают домой и этим заканчивается церемония, которая должна представлять собой празднование свадьбы умершего, если бы он не скончался.

В этой стране сеют только просо и хлеба вовсе не едят. Все это я видел своими глазами, когда находился при упомянутом выше королевском сыне Чакре.

 

[Kryvonis]

В связи с сообщениями Иоганна Шильтбергера и брата Йоганки у меня возник вопрос: отправляли ли русские специальные миссии в Сибирь или христианизация местных жителей была личной инициативой некоторых священников?

 

[Kryvonis]

«Железные волки» с таёжных проток
http://history.novosibdom.ru/?q=node/27
Если от алтайских предгорий двигаться на север, куда стремятся воды всех великих сибирских рек, оставив позади степную Кулунду и Барабинскую лесостепь с её болотами и озерами, то очень скоро все чаще встречающиеся густые колки сольются в сплошную стену знаменитой сибирской тайги, уходящую почти на тысячу километров к студёному океану. Мощный подлесок здесь тесно оплетает стволы берёз, все ближе подступают болота, оставляя сухие места лишь на крутых останцах, островах, да вдоль русел рек. Участки чахлой растительности перемежаются с массивами хвойного леса. Высокий кочкарник пружинит под ногами, путь перерезают глухие промоины, затянутые ржавой водой, и замшелые завалы. Впереди Васюганье — крупнейшая в Евразии болотная система. Дальше пути нет, только на лодке по извилистым таёжным речкам, либо, когда выпадет снег, по зимнику — узенькой дорожке, пробитой санями. В этих местах в густом кустарнике можно увидеть заблудившуюся полярную сову, а на полосе влажной береговой глины — следы бобра, выдры, северного оленя или глубокий отпечаток пятки бурого медведя.

В тайге очень много болот и густая речная сеть. Ширина междуречий обычно не достигает и 12-ти километров, а местами они гораздо меньше (не более 5—6-ти километров). Реки медленно текут в просторных поймах, образуя причудливый орнамент и порой почти замыкая полные кольца.

Паводки здесь столь обильны, что на главных реках возникает даже встречное течение. Вода таёжных рек затопляет окрестности, иногда (например, в бассейне реки Васюган) позволяя свободно переезжать на лодках через водоразделы. Широкие поймы почти полностью скрываются под водой. Спокойное прежде течение становится быстрым и бурным, забивая русла «заломами» упавших деревьев. Эти естественные баррикады иногда напоминают рукотворную плотину, по которой свободно можно пройти с одного берега на другой.


Сюда, на историческую родину, к своим кумирам, капищам и замшелым бревенчатым стенам городков, разбросанных на узких речных протоках, стали возвращаться из долгих походов в «полуденные страны» потомки мигрантов, некогда ушедшие отсюда в поисках лучей жизни. Они несли с собой многочисленные трофеи и новые знания, почерпнутые в общении с южными культура Конечно, не все кулайцы под нажимом грозных полчищ хуннского союза вернулись назад. Кто-то закрепился на обжитых местах Верхнего Приобья. На какое-то время обезлюдела лесостепь. Ушли на запад вместе с хуннскими полчищами саргатские всадники. Переждав грозу, сюда вновь выдвинулись предприимчивые племена лесного Прииртышья. С ослаблением внешней военной угрозы военно-политический союз кулайских племен распался — распалась и некогда единая общность. И когда на границах леса замелькали тюркоязычные всадники, они имели дело с населением уже трёх новых археологических культур — верхнеобской, релкинской в Среднем Приобье и потчевашской в Прииртышье. Их объединяли общие таёжные корни, во многом схожая среда обитания и близкий круг основных занятий. Тем не менее, это были уже разные племена, отличавшиеся даже наречием. Хотя исследователи определяют языковую принадлежность этих культурных образований неоднозначно (угорская, самодийская, угро-самодийская), для нас это уже не столь важно, ибо, как показывают работы этнографов, у народов, даже не связанных между собой исторически и относящихся к разным языковым группам, но живущих в одних природных условиях, возникает больше сходства друг с другом, чем у отдалённых групп одного и того же этноса. Это означает, что в военной сфере культурные различия у релкинцев, пот-чевашцев и некоторых групп верхнеобцев, населявших глубины ленточных боров, не играли определяющей роли. Все они внесли свой вклад в копилку боевого опыта таёжных воинств.

Лук был основным оружием населения таёжной полосы. В отличие от образцов, распространённых в кочевой среде, таёжники метательное оружие целиком делали из дерева. Местные луки были значительных размеров. Длина кибити со снятой тетивой достигала 2 метров. Встречались изделия и меньших размеров в пределах 140 сантиметров.

Процесс изготовления подобного оружия подробно описан этнографами в конце XIX — начале XX века. Согласно этим описаниям, на нижнюю планку шла специально подобранная древесина тонкоствольной сосны или ели, а на верхнюю — берёза. Вся древесина подбиралась исключительно прямослойная и без сучков. Особые требования предъявлялись сосне — использовали только дерево, выросшее на опушке леса или на склоне оврага, обращенном к югу. Древесина такого дерева, постоянно находившегося на солнце, называлась «креневой» (или «кремлевой»). Она отличалась повышенной прочностью, потому что под тёплыми солнечными лучами хорошо пропитывалась смолой. Это имело большое значение. Внешняя и внутренняя стороны лука испытывают разные нагрузки. На внешнюю действуют силы растяжения, на внутреннюю — сжатия. Берёза, как очень пластичный материал, лучше работает снаружи, жёсткая и хрупкая сосна прекрасно сопротивляется сжатию.

Из подходящего дерева вырубались заготовки до 2 метров длиной и 2—5 сантиметров толщиной. Концы лука делались из черёмухи. После просушки (в течение 3 дней) из болванки выстругивались основные детали, особо тщательно обрабатывались плоскости будущей клейки. Той части черёмухового конца, которую предлагалось поместить между плашками кибити, придавать форма клина. После этого на специальном гибале (гибалом называлась доска с рядами просверленных дырок, куда вставлялось несколько небольших деревянных стержней) выгибалась кремлевая часть будущего лука.

Клеем, сваренным из чешуи, жаберных крышек, плавиков, кишок и воздушных пузырей рыб, все детали лука среплялись между собой и стягивались саргой — тонким кедровым корнем. Для оклейки лука использовались вываренные внутренние слои бересты; в мокром состоянии их наклеивали на кибить со стороны спинки, образуя многослойное покрытие. Все стыковочные швы располагались изнутри, со стороны тетивы. Такая обработка была вызвана необходимостью защитить оружие от воздействия атмосферной влаги, при неправильном изготовлении способной существенно снизить (вплоть до полной потери) упругость лука. С другой стороны, берестяное покрытие предотвращало и чрезмерное высыхание древесины, делающее ее хрупкой. Наконец, ещё влажный лук заворачивали в тонкие деревянные стружки и сушили. Цельнодеревянный лук был достаточно мощным оружием, и стрелой, выпущенной из него, можно было, по свидетельству Григория Новицкого (автора «Краткого описания о народе остяцком...» начала XVIII века, первого этнографического исследования культуры и быта обских угров), «...и наикрепчайших зверев: медведя, лосей, оленей убивать».

етива сплеталась из крапивного волокна и была на 25—30 см короче кибити. Несколько раз вымоченную в воде и вытянутую тетиву после сушки промазывали рыбьим клеем. Делали ее также из жильных нитей: их сначала попарно сплетали в шнуры, а затем скручивали. Тетиву тщательно полировали и уплотняли, несколько раз протягивая сквозь маленькое отверстие в деревянной чурке, потом на ее концах завязывали ушки и набрасывали на концы лука. Иногда готовую тетиву обматывали тонким ремешком или оклеивали берестой.

Остяцкий героический эпос, зарождение которого исследователи относят к концу 1-го тысячелетия, донес до нас живое и образное описание такого лука, последовательно перечисляя его составляющие: кремлевое дерево, «дубравные» березы, береста, клей, крапивная и шёлковая нить для тетивы. Как видно, здесь ни о каких костяных усиливающих деталях, подобных тем, что были у луков степных народов, речь не идет. И не потому, что таёжные аборигены не знали подобных конструкций. В археологических памятниках, относящихся к их культуре, изредка встречаются роговые концевые и срединные накладки. Просто местные изделия больше соответствовали таёжному климату.

Согласно сведениям средневековых арабских трактатов о лучной стрельбе, в районах с резкими температурными колебаниями получили распространение луки с широкими плечами и минимумом накладок, то есть практически цельно-деревянные. Таежная полоса Сибири с ее ярко выраженным континентальным климатом была таким районом. Ведь прочно склеить детали из разнородных материалов (даже особо качественным рыбьим клеем) всегда было делом нелёгким: дерево и рог по-разному реагируют на перепады температуры и влажности, по-разному меняются и их размеры под воздействием этих факторов.

 

[Kryvonis]

Длина стрел колебалась в пределах 60—70 сантиметров. Изготавливались они из тщательно просушенных планок прямослойной древесины, от которых откалывались длинные чурки, своим диаметром несколько превосходящие диаметр будущей стрелы. Чурки выравнивались и вчерне остругивались ножом. В торце заготовки намечалось небольшое углубление, куда лёгким постукиванием забивался черешок наконечника Любопытно, что некоторые черешки были винтообразно перекручены, то есть входили в древесину по принципу штопора. После этого древко доводилось до нужных размеров и формы. Почти готовую стрелу аккуратно скоблили, а потом выглаживали специальным маленьким ножевым стругом — такие струги бытуют в тайге по сей день.
Форма древка стрелы долгое время была цилиндрической. Однако где-то в середине 2-го тысячелетия появились стрелы вытянутой сигарообразной формы с небольшим утолщением посередине. Эти изменения понадобились для того, чтобы гасить вредные последствия сильных продольных колебаний, которые приобретает стрела в момент спуска тетивы. Такие стрелы использовались до недавних пор многими народами лесной полосы, в том числе селькупами. После окончательной обработки древка место крепления наконечника осиливали, обматывая сухожилиями и оклеивая сверху полосками бересты.


Довершало оформление стрелы оперение. На него или только маховые перья птиц. На одной стреле перья должны быть одной твердости и обязательно с одного крыла. Считалось, что только шесть перьев из него пригодны для оперения. Хорошие перья высоко ценились, и, согласно героическим былинам, часто собирались с населения в качестве дани. Обские угры предпочитали перья орла или ястреба, самодийцы — перья орла или филиина, ибо, по поверью, они не боятся сырой погоды. Впрочем, выбор «породы» перьев обуславливался и верой в то, что лётное мастерство и хищная сущность их бывшего «хозяина» непосредственно воплощаются в точность и смертоносность удара метательного снаряда.

Стрелы издревле имели сакральное значение. Они нередко использовались в различных культовых церемониях и шаманской практике. Отточенным наконечником стрелы селькупы перерезали пуповины новорожденных, при этом каждый раз к древку привязывалась тряпочка-приклад. По легенде, при первом вывозе новорожденного мальчика на родовое озеро они бросали в воду лук и стрелу. Да и сами воины назывались у них «лака», что означало военную стрелу. У васюганско-ваховских хантов при рождении мальчика лук и три стрелы вешали на ель или сосну. Салымские же ханты помещали лук и стрелы в священный амбарчик, подобным образом поступали и манси. По целому ряду этнографических свидетельств, лук и стрелы в отдельных случаях заменяли шаманский бубен — непременный атрибут камлания и главное «транспортное» средство шамана, посредством которого он совершает свои путешествия в иные миры. Все это, вероятно, связано со свойством стрелы целенаправленно перемещаться в пространстве. Посещая культовые места, обские угры ещё недавно жертвовали духу стрелу.

Среди таежных стрел следует особо отметить так называемые томары — стрелы с тупыми деревянными (реже костяными) наконечниками. С ними ходили на пушного зверя, потому что они не портили ценный мех. Делались томары, как правило, из берёзы (заодно с древком) и имели коническое или яйцевидное расширение на конце.

Для предохранения запястья левой руки от ударов тетивой использовались металлические и роговые наборные браслеты и щитки. Последние всегда были овальной или эллипсовидной формы, выпуклой в продольном сечении. С вытянутых сторон через пару отверстий пропускались ремни для крепления. Такие приспособления встречались вплоть до недавнего времени.

Панцири лесного населения по устройству защитной поверхности были практически тождественны доспехам тюркозычного населения. Таёжники, как и их южные соседи, тоже носили наборные пластинчатые латы, соединённые ремнями по ламеллярному принципу.

Пластинки сшивались в ленты, скреплявшиеся между собой. Самым простым креплением представляется стяжка лент ремнями. В этом случае получается плотная и жёсткая конструкция, удобно облегающая корпус по кругу, но создающая немало помех наклонным движениям тела. Проблема эта решается просто — нижний обрез подобных лат не должен опускаться ниже талии. Отсюда и его название — нагрудник. Всю остальную броню, закрывающую руки и бёдра, следовало делать подвижной. В соответствии с этими принципами и создавались таёжные панцири. Плотные связанные участки плетения закрывали верхнюю часть груди, а ниже, начиная с живота, наборные ленты соединялись друг с другом по ламинарному принципу, то есть свободно подвешивались ярусами на шнурах. Кстати, таёжным воинам подобные доспехи были даже более необходимы, нежели степнякам. Ведь таёжники сражались в пешем строю — от степени гибкости и подвижности зависело многое.

Через каждую группу отверстий в пластинах протягивался свой шнур. Для шнуровки использовались не все дырочки. Некоторые так и оставались «невостребованными». Они были слишком малы, чтобы пропустить случайно попавшее сюда острие вражеского оружия, зато обеспечивали хорошую вентиляцию. С помощь свободных отверстий закрепляли и «ослабевшую» пластину, если один из крепёжных ремней перетирался.

Чтобы острые металлические края связанных в ленту пластин панциря не травмировали тело, их по периметру часто обшивали полосками кожи. Изнутри к латам шнуром подвязывалась шерстяная прокладка. В героическом эпосе угорского населения Приобья переданы ощущения человека, надевающего кольчугу: он будто опрокинул на себя три ковша ледяной воды. Очевидно и в жаркое время раскалённый металл доставлял мало удовольствия.

Способ ременного сочленения звеньев доспехов был самым популярным и доступным, но не единственным. Некоторые наборные панцири соединялись между собой круглыми, проволочными, слегка расклепанными кольцами.

К концу 1-го тысячелетия появляются панцири с замысловатым контуром звеньев. У пластин плавно скругляются углы, вдоль краев чеканятся бороздки, по периметру устраиваются бортики: пластины куются с одной зубчатой стороной или в форме вытянутой восьмёрки.

В первой половине 2-го тысячелетия на смену наборам ламеллярным и чешуйчатым доспехам приходят пацири со скрытым бронированием — бригандины и комбинированные кольчато-пластинчатые латы. Это, пожалуй, наиболее совершенный вид защиты эпохи сибирского средневековья.
http://history.novosibdom.ru/node/64

 

[Kryvonis]

Но самым популярным доспехом в это время становится кольчуга. С кольчугами таёжные воины ознакомились ещё в VI—VII веках, а по некоторым данным, едва ли не в эпоху Великого переселения народов. Однако небольшое число привозных (скорее всего, среднеазиатских) панцирей из-за сложности их изготовления не оказало в то время существенного влияния на местную оружейную традицию. Кольчуги попадали в тайгу и с северных окраин, где местные владыки выменивали их на драгоценные меха у заезжих новгородских торговцев, проторивших свой путь в Югру еще в X веке. Кольчатые доспехи долгое время оставались собственностью только небольшого числа таёжных «князей» и профессиональных воинов. И лишь массовый исход в начале 2-го тысячелетия центрально- и среднеазиатского населения, вызванный монгольской экспансией, привёл ко всё большему распространению здесь этой, по легендам, «удлиняющей жизнь» боевой одежды. Местные кольчуги 1-го тысячелетия плелись полностью из клёпаных колец, а с XIII—XIV веков кольца начинают плющить и украшать концентрическими кругами — это примерно в 1,5-2 раза увеличивало размеры железного поля без существенного утяжеления доспехов. В преданиях подобные доспехи называли «кольчугой с сотней торчащих рожков», «звенящей кольчугой из блестящих колец». «Когда богатырь надевает её, по лесу идет такой звон, что звери со страха ревут».
В районах Центральной и Восточной Азии использовались панцири из двух-, трёхслойных кожаных пластинок, покрытых укрепляющим и декоративным лаком. Эти пластинки по форме в точности совпадали с металлическими частями наборных лат. Слой лакового покрытия скрывал кожаную основу, и поэтому такие доспехи часто называют лаковыми. Аналогичными панцирями из кожаных пластин, залитых смолой, по сведениям Плано Карпини, защищали себя монголы. Доступность материала и очевидная простота изготовления делали их популярными в воинской среде. Вероятно, и легендарный панцирь из рыбьего клея, известный по таёжному фольклору, был изготовлен по этому же принципу. Только вместо лака и смолы пластины пропитывали самым распространенным и доступным сырьём — рыбьим клеем. Воины, облаченные в такие доспехи, как сказано в одном из селькупских сказаний выглядели так, будто «все тело у них твёрдым и блестящим, вроде ногтей, было покрыто».
Судя по изображениям воинов, найденным среди предметов мелкой таёжной бронзовой пластики, большинство лат представляло собой короткий наборный нагрудник. В усиленном варианте под такой нагрудник надевалась кольчуга. Это делало амуницию непроницаемой для стрел. В героических преданиях повествуется о боевых построениях, когда тяжеловооружённый воин отбивая вражеские стрелы, прикрывал собой, как живым щитом, лучников. Те, в свою очередь, под этим надежным прикрытием осыпали противника стрелами.

Шлемы таёжных воинов, исполненные в привычной сфероконической форме, склёпывались из крупных пластин. Подобные шлемы в эпоху средневековья распространились на огромных территориях от Дальней Востока до Киевской Руси. Они были двух типов — с высоким и низким куполом. Последние, появившиа в VI—VII веках, наибольшую популярность получил лишь во 2-м тысячелетии. В VIII—X веках лобную часть шлема стали дополнительно укреплять крупной декора тивной металлической накладкой.
Ещё один тип средневековых таёжных шлемов реконструируется, в основном, по изобразительным материалам. Его основу составлял металлический обруч к которому крест-накрест приклепывались металлические ленты, пересекавшиеся на темени. «Двойники таких шлемов есть в средневековой Европе. Они были одним из знаков власти у некоторых удельных правителей европейского средневековья. До XVII века подобные наголовья использовались в лёгкой кавалерии. В боевом варианте к металлическим лентам крепился плоский или слегка выгнутый железный диск, защищавший от прямого удара. Надетый шлем как бы уплощал голову — поэтому некоторые кулайские личины кажутся «отпиленными» по темени.

В ближнем бою таёжники пользовались известным нам оружием — мечами, палашами, саблями, ножами, кинжалами, топорами, копьями.

Некоторые мечи ещё снабжались прямым перекрестием и кольцевидным навершием. Правда, если в гунно-сарматское время кольца навершия делали из отдельного железного прута, а затем приваривали к рукояти, то в средневековье прут, из которого формировали кольцо, сам являлся продолжением плоского рукояточного стержня.
Палаши в эпоху раннего средневековья имели у противоположного от рукояти конца односторонне срезанное к спинке лезвие. Такие клинки со скошенным остриём предназначались преимущественно для рубящего удара. Ими серьёзно ранили бездоспешного противника, но для воина в наборном панцире они никакой опаности не представляли. Подобные клинки постоянно совершенствовались. Появляются различные варианты черенка рукояти, облегчающие манипулирование оружием, образцы с искривённым лезвием и даже наклонной к лезвию рукоятью, то есть классические сабли.


Ковались однолезвийные клинки обычно из двух полос: твёрдой стали и мягкого железа. В производстве оружия по-прежнему использовали и «пакетную» (из пяти полос разносортного металла) технологию. При этом получалась слоистая структура, хорошо противостоящая внешнему механическому воздействию. В середине такого пакета помещалась пластина особо твёрдой стали, образующая режущую кромку лезвия. Очень распространена была ковка цельностального оружия, которое отличалось высоким качеством металла. Его закалка производилась по-разному: в одних случаях закаляли весь клинок, в других только край лезвия. Последний вариант был более предпочтительным — режущая часть становилась достаточно жёсткой, а тело клинка сохраняло относительную пластичность. Излишняя твёрдость сделала бы его хрупким. С хрупкостью боролись, внедряя «медленный» способ охлаждения. Таёжные мастера всегда исповедовали принцип — даже затупленное оружие лучше сломанного.
http://history.novosibdom.ru/node/65

 

[Kryvonis]

В обмен на пушнину, столь ценимую в странах Востока и Европы, в тайгу буквально потоком шли все мыслимые и способные к транспортировке предметы цивилизации. В том числе и лучшие образцы современного оружия. Абу Хамид ал-Гарнати (исламский автор XII века, посетивший Великий Болгар) описывал со слов местных купцов торжища с остяками, одним из предметов обмена на которых были восточные клинки: «У него (Булгара — А. С.) есть область, называют её Вису. А за Вису на Море Мрака есть область, известная под названием Иура. Как говорят купцы, солнце там не заходит сорок дней, а зимой ночь бывает такой же длинной. И привозят люди мечи из стран ислама, которые делают в Зенджане, Абхаре, Тевризе и Исфахане в виде клинков, не приделывая рукоять и без украшений, одно только железо, как оно выходит из огня. И закаливают эти мечи крепкой закалкой. И мечи эти как раз те, которые годятся, чтобы везти их в Иуру. Булгары возят их в Вису, где водятся бобры, затем Вису везут их в Иуру (и её жители) покупают их за соболиные шкурки и за невольников и невольниц... говорят, что если йура не бросает в воду мечи, то он не поймает никакой рыбы и будет страдать от голода».

Трудно сказать, какова на самом деле была судьба привозных клинков, но остяки действительно не очень интересовались готовыми привозными рукоятями, в эпоху средневековья купцы предпочитали торговать одними полосами-полуфабрикатами. Их и доставить было легче, и потребитель мог оформить оружие по своему вкусу .Таёжные мастера, продолжая традиции предков, отливали из светлой бронзы великолепные полые рукояти с ажурными навершиями в виде птиц, медведей и других реальных и мифических существ. Оружие, снабжённое такими рукоятями, не только было очень нарядным, но и обладало, в представлениях местных жителей, особой силой, воспринятой и от священного металла, и от изображений животных.
Способы ношения клинкового оружия у таёжников ничем не отличались от уже разобранных нами в предыдущих главах. Одна манера копировала кочевую, другая — гунно-сарматскую.

Особенностью таёжных воинств было то, что на протяжении всего средневековья самым массовым оружием ближнего боя оставался топор, так как в условиях ближнего боя на ограниченном пространстве он гораздо удобнее меча.

По своему устройству топоры делились на шпеньковые и плоскообушные. Первые имели на обушке специальный молоточек-шпенёк.
Пик распространения комбинированного бойкового оружия пришелся на последнюю четверть 1-го тысячелетия — время господства прочных ламеллярных доспехов. В эпоху развитого средневековья такое оружие встречалось уже достаточно редко. Топоры этого времени снабжались широким лезвием, были крупнее в размерах, а шпеньки у некоторых экземпляров приобрели вид гранёного острия. Это явилось, с одной стороны, следствием некоторой политической стабилизации в тайге — в такие периоды всякое исключительно боевое оружие модернизируют, приспосабливая его к «мирной» работе (широкое лезвие топоров). А с другой, — связано с выросшей популярностью кольчуги, которую намного легче пробить гранёным острием. Именно тогда вошли в обиход плоскообушные бойки, совершившие стремительную эволюцию от весьма архаичных клиновидных форм, известных еще с гунно-сарматского времени, до аналогичных современным плотничьим топорам с бородкой.

Плоскообушные топоры ковались двумя способами. В одном случае, заготовка из мягкого металла перегибалась на вкладыше посередине, и концы ее, сложенные вместе, расковывались. Предварительно между ними помещалась полоса твёрдой стали. Так получалось «самозатачивающееся» лезвие. При работе таким бойком мягкий металл боковин постепенно изнашивался, обнажая твердое стальное острие. В ином варианте, на одном конце пластины делался петлеобразный загиб, образующий проух; из другого же формировалось лезвие, на кромку которого наваривалась стальная полоса.

Копья в тайге тоже были универсальны. Древки у них, сравнительно со степными образцами, лишь ненамного превышали рост человека. Колющую часть делали ромбовидной или вытянутой треугольной формы, а в сечении — линзовидной или ромбической. Такое оружие характерно для эпохи раннего средневековья. Позже популярность копья пошла на убыль. Оно оказалось вытеснено пальмой или, как ее еще иногда называли, рубильным ножом. Сибирское население владело этим оружием с удивительным мастерством.
Вспомогательным оружием ближнего боя служили разнообразнейшие кинжалы и ножи, просуществовавшие (в качестве боевого оружия) вплоть до XVII века, когда, судя по документам Сибирского приказа, они использовались в междоусобной войне «ясачных» и в схватках со «служилыми людьми».
Развитие боевых средств в эпоху позднего средневековья определялось поисками универсальных форм, которые отвечали бы как военным, так и хозяйственным нуждам. Клинковое оружие, с этой точки зрения не вызывало большого интереса: эффективность его применения в условиях тайги была не столь уж высока, а производство — дорогостоящим и трудоёмким. Неслучайно в фольклоре наличие клинкового оружия отмечается лишь у отдельных князей и богатырей. Основным оружием ближнего боя (подходившем и для мирных трудов) становятся пальма, топор и нож; в списке защитного вооружения первой стоит кольчуга, иногда дополнявшаяся панцирем с внутренним бронированием.
http://history.novosibdom.ru/node/66

 

[artemii]

я кстати не так давно создал тему про древнейшие города и укреп. поселения сибири
оказывается они появились задолго до татаро-монгол и русских
начиная с 3-2 т. до нэ

 

[asan-kaygy]

Сборник
Иштяки: приуральско-сибирское пограничье. – Казань: Институт истории им. Ш.Марджани АН РТ, 2019 – 216 с. + 4 с. цв. вкл.
Предисловие ........................................................................................... 4
Миргалеев И.М. Тюрко-угорская контактная зона
в Западном Приуралье: проблема иштяков .................................. 5
Аксанов А.В. Иштяки Казанского ханства ...................................... 14
Исхаков Д.М. «Остяки» Среднего Приуралья
во второй половине XVI–XVII в.
Проблема этнической принадлежности ..................................... 32
Самигулов Г.Х., Маслюженко Д.Н. Понятие
«Иштэк»/«Остяк» как соционим
(Урал и зауральские уезды конца XVI–XVII вв.) ...................... 45
Тычинских З.А. Иштяк-тугум сибирских татар
(к вопросу о тюрко-угорских взаимодействиях
в Западной Сибири) ...................................................................... 61
Науменко О.Н., Бортникова Ю.А.
«Остяк» ~ «иштяк» ~ «татарин»: к вопросу
о культурно-религиозном синкретизме
в художественной культуре Западной Сибири .......................... 76
Иванов В.А. Иштяки по данным археологии .................................. 84
Курбатов В.А. Иштякская топонимика ............................................ 92
Трепавлов В.В. Иштякско-ногайские взаимоотношения ............... 99
Сабитов Ж.М. Казахские естеки/иштяки ....................................... 114
Шигабдинов Р.Н. Естеки/иштяки Каракалпакстана ..................... 121
Акеров Т.А. К вопросу о связях кыргызов с иштяками ................ 133
Приложения (отрывки из источников) ............................................ 137
Список сокращений ........................................................................... 213
Сведения об авторах .......................................................................... 214

 

[asan-kaygy]

Сабитов Ж.М. Казахские естеки/иштяки//Иштяки: приуральско-сибирское пограничье. Казань, 2019. С. 114-120.
https://www.academia.edu/42049212/%D0%A1%D0...%D0%A1._114-120

 

[asan-kaygy]

Самигулов Г.Х., Маслюженко Д.Н. Понятие «Иштэк»/«Остяк» как соционим (Урал и зауральские уезды конца XVI–XVII вв.) // ИШТЯКИ: приуральско-сибирское пограничье

https://www.academia.edu/42043748/Самигулов...2LosfalHedEX9Fo

 

[asan-kaygy]

https://www.academia.edu/44557420/%D0%98%D1...0%B0%D0%BD_2020

 

[asan-kaygy]

https://www.youtube.com/watch?v=mgtaK3kM2RI...apk_2CqrRGXM1u4

 

[asan-kaygy]

https://www.youtube.com/watch?v=PEwYgfWW3pk...EswPgCBV3EhYE0c

 

[asan-kaygy]

Сабитов Ж.М. Завоевание армией Чингиз-хана Восточного Дешт-и Кипчака в 1210-1230-ых годах//Сборник материалов II Конгрессa «История тюркской государственности». Государственность тюркских народов в Чингизидскую эпоху. – Астана: Тюркская Академия, 2025. – С. 129-143. https://www.academia.edu/145800520/...эпоху_Астана_Тюркская_Академия_2025_С_129_143