Головнёв А. В.
http://www.sati.archaeology.nsc.ru/Home/pu...ola.htm&id=1318
ПОИСК АЛТАЙСКОЙ ПРАРОДИНЫ: М. А. КАСТРЕН О ПРОИСХОЖДЕНИИ САМОДИЙЦЕВ
Сказание «О человецех незнаемых на восточной стране и о языцех розных», известное по рукописным сборникам XV–XVII вв., содержит впечатляющий перечень племен самояди. Каменные самоеды, живущие у Югорской земли «по горам по высоким», ездят на оленях и на собаках, платье носят соболье и оленье, едят оленину, собачину и бобровину, да еще «кровь пьют человечью»; есть у них люди-лекари, которые больному брюхо режут и нутро вынимают; есть там море мертвых, к которому плачущих старых людей гонит железной палицей «велик человек». Самоеды-Малгонзеи «ездят на оленях и на собаках; а платье носят соболие и оление, а товар их соболи»; сии люди невелики ростом, но «резвы велми и стрельцы скоры и горазды»; едят мясо оленье и рыбу, «да меж собою друг друга едят». «Линные» самоеды проводят месяц лета в море — тело у них трескается, и оттого они лежат в воде, не выходя на берег. Самоеды, что «по пуп мохнаты до долу», торгуют соболями, песцами и оленьими шкурами. Самоеды, у которых «рот на темени», кладут еду себе под шапки и жуют, двигая вверх и вниз плечами. Самоеды, которые «по зиме умирают на два месяца», примерзают изошедшей из носа водой к земле, а «как солнце на лето поворотится», снова оживают. Люди безлесной земли Баид живут в земле, носят платье, рукавицы и обувь из соболей, а еды и товара у них иного нет, кроме больших черных соболей. Самоеды, у которых нет голов, а «рты меж плеч» и «очи в грудях», едят сырые оленьи головы; они немы и товаров у них нет, а стреляют железными стрелами из железных трубок, ударяя по ним молотками. Самоеды, живущие вверх по Оби, «ходят по подземелью» с огнями; там над озером «свет причуден» и стоит «град велик»; людей не видно, а во дворах еды и товаров множество; но стоит взять их без оплаты, как они исчезнут и окажутся на прежнем месте [Титов, 1980].
Откуда бы ни происходило Сказание и как бы причудливо ни выглядели отдельные его эпизоды [Анучин, 1890; Плигузов 1993], в нем прописаны, по крайней мере, две грани исторической реальности: страна самоедов рисуется обширной, вытянутой от Северного Урала до некоей «верхней» Оби; при обилии мифологических реминисценций рассказ прагматичен в сведениях о товарах, и в нем слышатся интонации купца-сказителя. Восточная страна с ее «незнаемыми человецами» предстает вполне «знаемой» как пространство торговли. Более того, сведения о девяти (включая людей земли Баид) племенах самоедов по своей детализации, пусть экзотической, не находят аналогов в куцых предшествующих и последующих описаниях. Северорусские (новгородо-поморские) купцы-путешественники XV века, в среде которых сложилось Сказание, явно превосходили в этнографической бдительности позднейших московских чиновников. Веком позже упомянутые в Сказании самоеды «верхней» Оби были вписаны сборщиками ясака в разряд «остяков», и лишь четыре столетия спустя М. А. Кастрену довелось вновь открыть обских «человецев» в их действительном этническом обличье.
Южная гипотеза
В домашнем кабинете ведущего советского исследователя самодийской этнографии Владимира И. Васильева на почетном месте, всегда перед глазами, располагался портрет Маттиаса Александра Кастрена. Ни о ком Васильев не говорил и не писал с таким теплом и доверием, как о Кастрене и своем учителе Борисе О. Долгих [Васильев 1976]. В свою очередь и Долгих, и целая плеяда его коллег североведов также считали себя последователями выдающегося финского путешественника и исследователя, особенно в изучении этногенеза. Со времен Кастрена так называемая южная гипотеза происхождения самодийцев заняла безусловно господствующее место в североведении, что не в последнюю очередь связано с безграничным обаянием и авторитетом ее основоположника (И. Э. Фишера, Г. Ю. Клапрота и других ученых, размышлявших до Кастрена о южной прародине самодийцев, точнее называть предвестниками, чем создателями этой концепции).
В последние годы высказываются сомнения в обоснованности южной версии происхождения самодийцев [Головнёв, 1998; Федорова, 2000], однако до решительного поворота умонастроений академической общественности дело пока не дошло. Слишком велик научный вес гипотезы Кастрена, усиленной многолетними изысканиями его сторонников-последователей Г. Д. Вербова, Г. Н. Прокофьева, Б. О. Долгих, В. Н. Чернецова, В. И. Васильева, Л. В. Хомич. В настоящее время южная концепция происхождения самодийцев представляет собой историографическую глыбу, сдвинуть которую можно только посредством обобщения на новом уровне громадного фонда источников, а также новых открытий в северной археологии.
Парадокс южной концепции состоит в том, что ее основные аргументы (лингвистические, археологические и этнографические параллели между северными и южными самодийцами) в равной мере приемлемы для обоснования обратной, северной, версии происхождения самодийцев. Если с этой позиции взглянуть на этническое заполнение пространства между Северным Уралом и Саянами без концептуальных предпочтений, то север в лице монолитной многочисленной общности ненцев окажется несопоставимо представительнее юга с его крохотными самодийскими островками, затерянными среди тюрок и русских. Кастрен знал об этом не понаслышке, но в поиске самодийской прародины сделал выбор в пользу юга. По проторенной им дороге уверенно двинулись последователи саяно-алтайской версии, отыскивая ее новые подтверждения и не оглядываясь на начало пути. Между тем, именно в исходном персональном предпочтении часто кроется таинство рождения общераспространенной теории.
Финн-странник
С легкой иронией Кастрен говорил о привязанности финнов к «своему маленькому мирку» и, с горьким юмором, о своей доле странника. В его письмах и дневниках многолетних путешествий по Северу и Сибири [Castrén, 1853; 1856; Кастрен 1860; 1999] перемежаются фразы: «Всякий, кроме разве что какого-нибудь самоеда, согласится, что нет на земле ничего ужаснее сибирской тундры»; «Не будь у меня тоски по родине, … я был бы готов провести весь свой век на Востоке». В описаниях бесконечных и рискованных поездок Кастрена по Лапландии, Русскому Северу, Уралу, Оби, Енисею, Таймыру, Саянам, Туве, Прибайкалью и Забайкалью проявляется скорее удаль кочевника, чем расчетливость европейца.
О происхождении собственного народа Кастрен судил не с позиции финского «маленького мирка», а с присущей ему самому размашистостью, бросая вызов и истории, и общественному мнению. В письме к И. В. Шнелльману (Томск, 5 марта 1846 г.) он призывает: «Мало-помалу нам надо свыкаться с мыслью, что мы — потомки презренных монголов». В письмах к Ф. Й. Раббе, с которым Кастрен был особенно откровенен, содержатся не менее рискованные высказывания: «Кучум-хан и его царство — единственное финское царство, которое когда-либо существовало» (дер. Назимова, 22 февраля 1847 г.); «Я смотрю на китайцев довольно благосклонно, и если б принадлежал к числу сильных мира сего, то составил бы родословную и доказал бы, что финны и китайцы происходят от одного и того же предка» (Нарым, 1 декабря 1845 г.). Создается впечатление, что образ древнего финна он писал с самого себя, и оттого концепция финского этногенеза напоминает автопортрет кочевника Кастрена.
Разумеется, тяга Кастрена к смелым путешествиям и открытиям была не следствием врожденной непоседливости, а исследовательским устремлением, выросшим из свойственного финнам его времени желания отыскать мощные корни своей культуры. В ту пору Элиас Лённрот записывал карельские руны и составлял «Калевалу», которую Кастрен переводил на шведский язык, а Аугуст Альквист писал «Сказку», в которой юный фольклорист предавался великофинской этно-национальной мечте на берегу Койтере в Иломантси.
Кастрен не только стоял у истоков панфинизма, но и был его отважным миссионером — прежде всего среди самих финнов. Поиск финского родства довел Кастрена до Китая, и по пути он отыскивал всевозможные подтверждения своей гипотезы. Финские и пермские языки и народы простирались от Прибалтики до Урала, где начинались территории угров, а по северу Восточной Европы через Урал до Таймыра тянулись тундры самоедов. Более того, как следовало из данных Г. Ю. Клапрота, земли самоедов распространялись вверх по Енисею глубоко к югу, на Алтай и Саяны. Там финно-самодийское пространство вплотную смыкалось с тюрко-монгольским. Туда и ехал Кастрен в надежде собственными лингвистическими изысканиями обеспечить триумф своей версии.
Ключевым звеном в обосновании восточного происхождения финнов и их сопричастности великим деяниям степных кочевников было гипотетическое родство финнов с тюрками. Кастрен с надеждой ловил все известия на этот счет, а в ряде случаев опережал их собственными многозначительными изречениями. По пути в Сибирь он на целый месяц задержался в Казани без видимых причин. Его письмо к Раббе (Казань, 29 апреля 1845 г.) начинается замечанием, что «рассказать об этом месяце почти нечего». На самом деле предварительные находки более чем вдохновили Кастрена. Он с восторгом пишет о казанских ученых, которые «дошли до предположения сродства между финским и турецко-татарским языками», «в противоположность Клапроту и другим естествоиспытателям и филологам прежнего времени… старались доказать, что и монголы по происхождению своему также турки, следовательно, родственное финнам племя». Полагаясь на собственные предстоящие открытия, он подкрепляет заветную гипотезу фразами: «Сродство же финского племени с туркским почти несомненно», «Булгары относятся византийскими историками к одному классу народов с гуннами, которые, по всей вероятности, были родоначальниками финнов».
Первые опыты изучения сибирских языков продолжали вселять надежду. «В продолжение лета я несколько ознакомился и с татарским языком и открыл, что финский и татарский языки не только в грамматическом отношении, но и множеством слов обнаруживают такие важные сходства, что близкое сродство их не может подлежать никакому сомнению», — пишет Кастрен Раббе (дер. Чебакова, 25 июля 1845 г.). В том же письме он утверждает, что «наш язык и наша древнейшая история находятся в самой тесной связи с языком и с историей татар и монголов, а может быть и тибетян, и китайцев».
Однако мгновение решающего открытия ускользало, будто мираж, все дальше на восток. Кастрен стремился на Алтай, где намеревался отыскать общую прародину финнов, самоедов, остяков, татар и монголов: «Татары, как известно, принадлежат также к числу древнейших алтайских народов, равно как и монголы… Следовательно, и этот путь приводит нас к Алтаю как к первоначальному отечеству финнов. К этому присоединяется еще и то, что остяки, составляющие несомненную ветвь финского племени, распространены почти до помянутого хребта. Наконец, нельзя также не заметить, что многие названия мест в алтайских странах — финского происхождения» (письмо к Раббе, дер. Чебакова, 25 июля 1845 г.). Приближаясь к Южной Сибири, Кастрен предвкушал: «Здесь я приду в соприкосновение с монголами и тюрками, или татарами, которые особенно интересны, потому что мне страшно хочется доказать сходство между их языком и финским, а равно и самоедским» (письмо к Коллану, Нарым, 4 ноября 1845 г.).
Мираж растворился в населенных тюрками долинах Алтая и Саян. Кастрен пробирается в самые потаенные селения, раскапывает курганы, с риском ареста пересекает китайскую границу, но сколько-нибудь убедительных следов древних финнов не находит. Тем не менее, в письме к А. И. Шёгрену (дер. Тес на Тубе, 5 августа 1847 г.) он по-прежнему настаивает на происхождении финнов с Саян, в подтверждение чего приводит лишь «замечательное название реки Маджар». Позднее Кастрен с грустью описывает обнаруженных им на Нерчинском руднике «кротких и работящих» финнов-каторжан, а в письме к Д. П. Европеусу на вопрос «Нет ли в настоящее время финских племен во Внутренней Азии?» твердо и односложно отвечает «Нет» (Иркутск, 27 февраля 1848 г.).
Среднее звено
За отсутствием явных следов древних финнов в Южной Сибири Кастрен перенес акцент на их связь с тюрками и монголами через посредство самоедов. Изучение языков и этнографии самоедов было основным поручением Петербургской Академии наук, которое Кастрен выполнял в ходе путешествия. В его собственных концептуальных построениях «самоедскому племени» отводилась роль среднего звена, «которое, с одной стороны, находится в родстве с финским, с другой стороны, с монгольским семейством народов» (письмо к Раббе, Казань, 29 апреля 1845 г.). Предполагаемый миграционный путь самоедов от Алтая до Ледовитого океана служил обоснованием возможности подобного пути расселения древних финнов. Именно поэтому Кастрен неоднократно настаивал на том, что финны и самоеды «должны иметь общую точку исхода, и что этой точкой может быть только Алтай» (письмо к Раббе, дер. Чебакова, 25 июля 1845 г.).
Самостоятельной проблемы самодийского этногенеза для Кастрена никогда не существовало. Ее финский контекст очевиден в ряде основных тезисов Кастрена: «Достаточно уже и намека на сродство финнов с самоедами, потому что отсюда само уже собою следует, что финны в таком случае соприкасаются со всеми алтайскими народами и в их истории находят опору и исходную точку собственной истории»; «Через сродство с самоедами финны неоспоримо связуются с алтайскими народами. Что самоеды вышли с Алтая — это не подлежит никакому сомнению, потому что так много ветвей этого племени открыто и частью откроется еще близ этого горного хребта. А так как финны сродственны с самоедами, то, естественно, должны иметь и одну с ними прародину».
Исходя из предположения, «что некоторые племена самоедов при передвижении от Алтая к Ледовитому морю остались в Средней и Южной Сибири в пределах теперешних областей остяков, монголов и татар», Кастрен с особой тщательностью прослеживает цепь расселения племен самоедов от Урала до Саян, и в этом ему сопутствует удача. Он обнаруживает и исследует языки как приобских таежных самоедов (лесных ненцев и селькупов), так и южносибирских самоедов (койбалов, маторов, камасинцев, карагасов). Кастрен восстанавливает справедливость в этническом определении селькупов, которые «отнюдь не остяки и не особенное, как полагает Клапрот, племя, происшедшее от смешения остяков с самоедами, а настоящие самоеды, распространившиеся от Тыма до Чулыма» (письмо к Шёгрену, Томск, 5 марта 1846 г.). Он проводит четкую грань между угорскими и самодийскими народами Приобья: «Всю Северо-Западную Сибирь можно вообще разделить на две половины: 1) западную, или угорскую, обитаемую остяками и вогулами, и 2) восточную, или самоедскую, заселенную по преимуществу самоедами. Границы угорской половины: к западу — Уральский хребет, к востоку — Иртыш и Нижняя Обь; восточную, или самоедскую, половину составляют пустыни между Обью и Енисеем».
Кастрен действительно открыл обширный самодийский мир, характеризуя лесных ненцев и селькупов как связующее звено между тундровыми и южносибирскими самодийцами, указывая на сходные родовые названия и черты культуры различных «самоедских племен». Однако, увлеченный поисками финской прародины в Южной Сибири, он толковал это открытие в контексте предполагаемых родственных связей между финнами и тюрками/монголами.
По истечении полутора веков со времени путешествий Кастрена случились новые открытия, исключающие вероятность обнаружения финских корней на Алтае. Старую идею Кастрена сегодня принято вспоминать как «этно-романтическую теорию о финском роде». Однако ее вспомогательное звено — предположение о южносибирском происхождении самодийцев — продолжило благополучное автономное существование в этногенетических построениях последователей Кастрена. Впрочем, трудно представить, как бы отнесся сам Кастрен к подобному расчленению его гипотезы, если опорный тезис о родстве финского и самоедского языков полностью теряет значение (и даже становится труднообъяснимым), а прародины финнов и самодийцев оказываются разбросанными по разным углам Евразии.
ЛИТЕРАТУРА
Анучин Д. Н. К истории ознакомления с Сибирью до Ермака // Труды Московского археологического общества. - Т. 14. - М., 1890.
Васильев В. И. Открытие самодийского мира // СЭ. - № 4. - 1976.
Головнёв А. В. Туземцы и пришельцы в этногенезе Северного Приобья: заметки к археологической дискуссии // Этнографо-археологические комплексы: проблемы культуры и социума. Новосибирск: Наука, 1998. - С. 66–83.
Кастрен М. А. Путешествие по Лапландии, Северной России и Сибири, 1838–1844, 1845–1849 // Магазин землеведения и путешествий. - Т. 6. - Ч. 2. – М, 1860.
Кастрен М. А. Сочинения в 2-х томах. - Т. 1. Лапландия. Карелия. Россия. -Т. 2. Путешествие в Сибирь (1845–1849). - Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 1999. - 255 с., 352 с.
Плигузов А. И. Текст-кентавр о сибирских самоедах. - М.-Ньютонвиль: Археографический центр, 1993.
Титов А. Сибирь в XVII веке. - М., 1890.
Федорова Н. В. Олень, собака, кулайский феномен и легенда о сихиртя // Древности Ямала. - Вып. 1. - Екатеринбург–Салехард: УрО РАН, 2000. - С. 54–66.
Castrén M. A. Reiseerinnerungen aus den Jahren. 1838–1844. SPb, 1853.
Castrén M. A. Reiseberichte und Briefe aus den Jahren 1845–1849. SPb, 1856.
