Если быть честным самим с собой, так ведь все наше еврейство отчасти поневоле, я сейчас оставлю на время натурфилософию Воронеля и поделюсь некоторым ощущением, не покидающем меня с того момента, как я осознал свою принадлежность к дому Израилевому. Еврейство - нелегко, неслучайно оно понимается как принятие "ига царства небесного". Дело не в том, что кошерная жизнь трудна, нет, мне не сложно соблюдать мицвот, и не в том, что жизнь в Израиле опасна, дело в том, что еврейский народ (я думаю как никакой другой) полон тяжелыми людьми. В этом эпитете - тяжелый - сгустилось многое: и разражающая уверенность в собственной правоте (в чем бы эта правота не состояла), и конфликтность, и страсть "качать права", и все то, с чем знаком каждый, сколь-нибудь долго имевший дело с еврейской общиной. Но при всем том, это моя община, и некуда податься кроме нее. Такая идущая от безвыходности самоидентификация, тонко описана Давидом Самойловым в стихотворении "Пестель, Поэт и Анна". Пушкин, общаясь с метящим в диктаторы Пестелем, понимает, что заговорщики - публика быть может не первого разбора, но тут же, "лоб наморщив, сказал себе: "Он тоже заговорщик. И некуда податься кроме них".
У этого "некуда податься кроме них" - почтенная история. Говоря о сверхъестественном выживании еврейской традиции, как правило, упоминают удивительную, граничащую с чудесным стойкость религиозного ядра еврейского народа в деле ее поддержания. Но есть еще один фактор, о котором забывать не следует: вспомним дарование Торы, из множества Мидрашей, сопровождающих синайское откровение, есть и такой: Вс-вышний приподнял гору и расположил на жесткими выями евреев, пригрозив: не примете Тору, отпущу гору. Свободного выбора мы как-то здесь не ощущаем. Му уже почти стали русскими, но злодей Сталин оказался антисемитом, мы уже стали немцами, но Гитлер оказался Гитлером, мы уже породнились с арабами, но Арафат оказался букой. Структура реальности делает нас фундаменталистами, Вс-вышнему зачем-то нужно, чтобы на свете были евреи.
