http://www.pravoslavie.ru/jurnal/64629.htm
– Когда вы приехали к «Белому дому», вы смогли спокойно туда пройти?
– Да, я прошел к зданию спокойно.
– Сейчас можно прочитать, что вся площадь перед «Белым домом» была заставлена палатками. Это были беженцы из бывших советских республик, в основном женщины и дети. Это соответствует действительности или нет?
– Там были какие-то палатки, шел стихийный митинг. На площади Свободной России (она была так названа после 1991 года). Сейчас эта площадь окружена огромным забором, и граждане свободной России зайти туда не могут. А тогда, при «коммунистическом» Верховном Совете, народ на этой площади мог собираться. Я пришел в бюро пропусков, пытался вызвать своих знакомых. Увидел очень колоритного депутата Александра Починка. Яркая внешность: оттопыренные уши, маленький рост. Он сказал, проходя через пост охраны: «Я сложил с себя депутатские полномочия». И, обращаясь к охране, к милиции сказал: «Вы не волнуйтесь – он (Ельцин) подписал сегодня указ о гарантии ваших прав». Мне это показалось очень противным, потому что депутат предает не только себя и своих избирателей, но призывает к предательству еще и людей в форме. Вроде мелочь, но эти вот уши Починка показали мне всю аморальность президентской стороны. Тогда, конечно, я не позволял себе таких слов публично, потому что понимал, что задача священника – не разжигать противостояние, а способствовать умиротворению. Но сейчас я могу сказать о своих личных ощущениях как человека.
– Когда вы оказались в «Белом доме», кем вы себя ощущали в большей степени: человеком, пришедшим выразить свои политические взгляды, или священником Русской Православной Церкви?
– Начиная с 22 сентября я практически неотлучно находился в «Белом доме». Депутатов приходили поддерживать их родственники, друзья, знакомые. Естественно, подтягивались все силы. К моменту начала осады набралось приблизительно больше тысячи человек. Плюс не меньше 3 тысяч находилось на площади перед зданием. Было некое бурление в эти дни, шли митинги. И вот, выйдя как-то на балкон, я увидел, как один молодой батюшка провозглашает Ельцину анафему, что, в общем-то, при всем моем неприятии фигуры Бориса Николаевича было совершенной опереттой.
Я понял, что это совершенно неадекватно отражает позицию Церкви, потому что задача Церкви – умиротворение, а не разжигание ненависти. Такого нельзя было допускать. Было очевидно, что если уйду, какие-то батюшки всё равно здесь окажутся, и как они поведут себя – никому не известно. Возможно, это будет только дискредитацией Церкви и искажением ее позиции.
Действовать самочинно я не могу – это я прекрасно понимал. Поэтому я позвонил в Отдел внешних церковных сношений Московского Патриархата священнику Всеволоду Чаплину и спросил, есть ли у него связь с его председателем. В это время митрополит Кирилл сопровождал Святейшего Патриарха Алексия II в его официальной поездке в США. Отец Всеволод сказал, что связь с митрополитом есть. Тогда я сказал отцу Всеволоду: «Я сейчас в “Белом доме” нахожусь, тут с нашей стороны – полный “неадекват”: какие-то батюшки полубезумные выступают, Ельцина анафеме предают. Скажи митрополиту Кириллу, что в “Белом доме” находится иеромонах Никон и считает, что его присутствие там необходимо. Но если священноначалие смотрит на этот вопрос по-другому, я уйду оттуда, не “подставляя” священноначалие – просто тихо уйду». Отец Всеволод обещал всё это передать владыке. У прессы тогда были первые мобильные телефоны – что-то вроде коробочек с трубкой сверху. У должностных ведущих лиц были радиотелефоны. Мне разрешили выходить на связь по радиотелефону одного из руководящих работников. Наутро отец Всеволод мне сказал, что передал наш разговор митрополиту Кириллу. Владыка был не в восторге, и это можно понять. Ситуация была, мягко говоря, экстраординарная, и были все основания беспокоиться, как поведет себя в ней молодой священник. И я очень благодарен Святейшему Патриарху Кириллу, что 20 лет назад он всё же поверил в меня и не дал мне команды покинуть «Белый дом». Когда уже после расстрела Верховного Совета вечером 4 октября я прибыл в Отдел внешних церковных сношений, митрополит Кирилл меня обнял и сказал: «Спасибо тебе, ты вел себя как настоящий священник!»
Митрополит Смоленский Кирилл и иеромонах Никон (Белавенец) Митрополит Смоленский Кирилл и иеромонах Никон (Белавенец)
– Таким образом получилось, что вы стали официальным представителем Церкви в «Белом доме»?
– Я стал не официальным представителем Церкви, а ее официальным информатором. Тогда же я попросил депутата Владимира Ильича Новикова, назначенного Верховным Советом ответственным за связь с общественными организациями, сделать мне бумагу для священноначалия: обращение ко мне от имени депутатов с просьбой остаться в «Белом доме» для освещения происходящих событий.
Дальше я начал знакомиться с ситуацией внутри Верховного Совета, чтобы вникнуть в суть происходящего глубже. Прежде всего, я отправился в Комитет по свободе совести. Там находился протоиерей Алексий Злобин, которого я знал с 1990 года, и первое время я в основном обитал в этом комитете.
– В то время вы преимущественно были заняты общественной работой или больше исполняли свои священнические обязанности? Ведь, вероятно, в эти дни люди особенно остро нуждались в духовном.
– Знаете, я больше тогда выступал в роли социального психолога. Народ был в массе своей невоцерковленный, к священнику начинали только привыкать – тем более когда священник «со стороны». Поэтому было больше разговоров: поддержка, укрепление людей, в то же время и призыв к сдержанности. Было такое ощущение: если сторона Верховного Совета проявит выдержку, сдержанность, то правда восторжествует. Главное – не ввязаться в какую-нибудь провокацию со стороны исполнительной власти.
– Известно, что под эгидой Русской Православной Церкви, при посредничестве Святейшего Патриарха Алексия, с 1 октября проводились переговоры между противостоящими сторонами. Они, правда, были сорваны 3 октября. Каковы были действия священноначалия по подготовке этих переговоров?
– В аэропорту Святейшего Патриарха встретил отец Алексий Злобин, который как раз уехал из здания Верховного Совета для того, чтобы состоялась встреча со Святейшим и с митрополитом Кириллом. Отец Алексий и был инициатором того, чтобы Церковь возвысила свой голос и попыталась остановить трагедию. И вскоре было выпущено обращение Святейшего – по-моему, это было 29 сентября. Это было обращение к обеим сторонам с призывом к примирению. Говорилось, что Церковь готова выступить посредником. Сначала было обращение, а потом уже начались переговоры в Свято-Даниловом монастыре. На этих переговорах присутствовали Святейший Патриарх, митрополиты Ювеналий и Кирилл, с президентской стороны – первый вице-премьер Олег Сосковец, руководитель администрации Сергей Филатов и мэр Москвы Юрий Лужков, со стороны Верховного Совета – Юрий Воронин, Валентина Домнина, контр-адмирал Рафкат Чеботаревский, Рамазан Абдулатипов. Переговоры шли с 30 сентября по 2 октября.
Переговоры в Свято-Даниловом монастыре Переговоры в Свято-Даниловом монастыре
– Каково было предложение Святейшего?
– Мне трудно говорить: я в переговорах участия не принимал. Во всяком случае, это было посредничество – нужно было, чтобы люди встретились лицом к лицу. Насколько я знаю, президентская сторона настаивала на сдаче всего оружия, находившегося в здании Верховного Совета. Оружие действительно было, хоть и немного.
– Что вы можете сказать о движении «Русское национальное единство», о «баркашовцах», которые были тогда в «Белом доме»?
– Если убрать, конечно, это их дурацкое вскидывание правой руки в качестве приветствия, могу о них тогдашних, в 1993-м, сказать только хорошее. Это была единственная дисциплинированная часть, единственные вменяемые люди, и тогда Александр Петрович Баркашов произвел на меня впечатление вменяемого и разумного человека. Во всяком случае, Олег Плотников, уже упоминавшийся мной депутат, сказал, что очень плохо, что баррикады украшены повсюду красными флагами – такое ощущение, будто здесь какая-то оппозиционная законной власти группа находится, – и что крайне важно, чтобы на всех баррикадах развивался национальный флаг, потому что мы – законная власть, а никакие не партизаны. Но было понятно, что много представителей левых движений на баррикадах, и флаги России не простоят на них больше пяти минут. Решили, что первое время их надо охранять. Единственный человек, к которому можно было обратиться в этой ситуации и быть уверенными, что всё будет сделано как надо, был Баркашов. При других был бы хаос: нужно было бы искать командиров, чтобы они отдали соответствующие команды, потом следить, что эти команды дошли до непосредственных исполнителей и т.д. Мы подошли с Плотниковым к Баркашову, изложили ему наше видение ситуации, он сказал: «Ну, конечно, это очень разумно». Тут же выделено было соответствующее количество бойцов, и государственные флаги были установлены на всех баррикадах, и никаких возражений не последовало.
– За всеми этими хлопотами вы чувствовали, что обстановка вокруг «Белого дома» накаляется?
– Конечно. Она накалялась каждый вечер. Все шутки закончились 28 сентября, когда установилась жесткая блокада «Белого дома» милицией и внутренними войсками. Это и запрещенная «спираль Бруно» по всему периметру здания, и многочисленные посты.
Но еще 27-го числа я вышел из «Белого дома», поймал такси и поехал в Новодевичий монастырь, пришел в приемную митрополита Ювеналия и сказал дежурному, что я приехал из Верховного Совета для встречи с отцом Всеволодом Чаплиным. Отец Всеволод вышел и сказал, что владыка Ювеналий приглашает меня к обеду. Я зашел – там был достаточно узкий круг людей, меня пригласили к столу и попросили рассказать, как идут дела в «Белом доме». Я сказал, что ситуация очень непростая, рассказал об анафематствовании президента некими праздношатающимися клириками, сказал, что Церковь ни в коем случае не должна ввязываться в противостояние на какой-либо из противоборствующих сторон. Владыка меня поблагодарил, и я отправился назад. Когда я подъезжал к «Белому дому», то увидел, что усилено оцепление. Я пошел по переулку, который ведет вверх по склону в сторону «Белого дома». Сзади услышал: «Так, стой! Батюшка, куда вы пошли?» – «Я иду к “Белому дому”». – «Туда нельзя!» – слышу, но продолжаю идти. Мне что-то еще кричали, но я ускорил шаг и дошел до здания. А вот в ночь на 28-е войти в здание было уже невозможно. Обыскивали всех, не пускали никого. Шел проливной дождь. С самого утра я обходил баррикады, потому что огромное количество людей, как и все предыдущие дни, собралось у здания Верховного Совета, и их не пропускали. Естественно, эмоции накалялись: с одной стороны, я ходил успокаивал милиционеров, чтобы они вели себя вежливо, с другой стороны, точно с такими же словами я обращался и к тем, кто пришел на баррикады. В какой-то момент я увидел, что появился отец Всеволод Чаплин со стороны, где стояли войска и милиция. Я пробрался к нему под машинами, которыми окружили площадь, рассказал обо всем, что происходит, он посмотрел и уехал. В этот момент появился отец Алексий Злобин, который вернулся с прихода, где служил литургию в праздник Воздвижения Креста Господня. Он пытался пройти, но его не пропускали. С ним была народный депутат Валентина Александровна Домнина, ее тоже не пропускали. Потом отцу Алексию как-то удалось пройти. Я повернулся и пошел обратно в «Белый дом», прополз под машинами; там стоял милиционер, который мне сказал, что путь закрыт. Между нами состоялся примерно такой диалог: «Но я только что на ваших глазах вышел, чтобы встретиться с официальным представителем Патриарха, сейчас я иду обратно!» – «Ничего не знаю, идите к начальству». – «Что ж вы провокацию-то устраиваете? Вот я сейчас пойду туда, где стоит разгоряченная толпа, и там узнают, что меня не пропускают, – вы что, хотите кровопролития здесь?» А он свое: «Я ничего не знаю!» Я оттолкнул его и пошел дальше. За мной юркнула и Валентина Домнина, которую тут же схватили два дюжих молодца-милиционера. Валя так пронзительно завизжала, что я бросился на этих двух милиционеров с кулаками и, прошу прощения, со слезами: мне было стыдно, что русские здоровые мужики бьют женщину. Говорю им: «Вы – русские люди, а ведете себя как свиньи! На вас погоны!» Они тут же ее отпустили, и она прошла в «Белый дом». Потом мы с этими милиционерами пошли в здание библиотеки – там у них что-то вроде бивака было. Посидели, поговорили. Они сказали, что всё понимают, что им в общем-то наплевать и на Ельцина, и на Хасбулатова, и что всё их «задолбало», но что они могут поделать: у них семьи, надо как-то зарабатывать и т.д. Одного из них, кстати, я два года спустя крестил у себя на приходе. Он дослужился потом до полковника в Центральном управлении.
Готовится колонна в Останкино Готовится колонна в Останкино
– А что было со штурмом Останкино? Это – один из самых непонятных моментов.
– Утром 3 октября была Божественная литургия в здании Верховного Совета. Ее совершал отец Алексий Злобин на антиминсе, который он взял у Святейшего Патриарха. Я тоже получил благословение сослужить, потому что накануне «Белый дом» посетил митрополит Ювеналий – его пропустили как официального представителя Святейшего Патриарха. Он встречался с Руцким, Ворониным, Хасбулатовым. Когда владыка выходил из кабинета Воронина, мы с ним встретились, и он меня благословил очень приветливо, сказал, чтобы я тоже сослужил. Во время литургии я в основном исповедовал: было огромное количество людей, хотевших причаститься, из них большинство, наверное, впервые в жизни. Более 100 человек, я думаю, исповедовал в тот день. После этого меня попросили освятить кабинеты руководящих деятелей. В дни перед расстрелом «Белого дома» там и крестилось много людей. Ведь в условиях такого стресса люди задумываются над вечным. Каждую ночь возникали слухи, что готовится штурм, и это постоянное ожидание, конечно, сказывалось на состоянии людей. Они начинали всерьез думать о смерти и вечности.
Мое миссионерство было направлено в сторону кухни, потому что произошло особое какое-то «братание» с сотрудницами столовой Верховного Совета: в какой-то момент меня позвали поговорить с работниками кухни, которым было тоже очень тяжело. Пришлось идти. Только попытался там открыть рот – сразу же услышал, что они думают о президенте, Верховном Совете и т.д. Мне-то, мол, легко говорить, а кто будет мыть горы посуды в ледяной воде? Ну, тогда я засучил рукава и приступил к мытью посуды, понимая, что говорить что-либо разъяренным женщинам бесполезно. С тех пор у них было ко мне особое теплое отношение, и две из них попросили о крещении.
Так вот, 3-го числа, после литургии, они пригласили меня пообедать: там были еще какие-то запасы. Я сидел в очень хорошем настроении, когда услышал шум толпы. Было очень непривычно, потому что две недели мы сидели в относительной тишине.
Я бросился к окну и увидел, что толпа прорывает оцепление и врывается на площадь. Понял, что спокойное время кончилось, и вышел на площадь. А перед мэрией еще стояли милицейские оцепления. Я подошел к полковнику, который там командовал, сказал: «Давайте сделаем так: чтобы не было никаких столкновений». Дальше я подошел к нашим – впереди были как раз казаки сотника Виктора Морозова – с той же просьбой: не допустить никаких провокаций, никакого штурма мэрии, потому что это – уже криминал. Я ходил между спецназом и толпой по коридору в 20 метров шириной, толпа напирала, казаки не могли ее сдержать, и в этот момент со стороны мэрии раздались выстрелы. При мне ранило в ногу журналиста Владислава Шурыгина из газеты «Завтра» – ему газовый патрон попал в ногу, меня повалило, пули защелкали по асфальту. Я пролежал под пулями минут пять – меня повалили на землю и закрыли собой защитники парламента. Естественно, после этого агрессия только увеличилась. А взять Останкино – это было желание выпустить в эфир обращение защитников.
Расстрел Белого дома Расстрел Белого дома
– Во многих воспоминаниях присутствует молодой рыжебородый иеромонах, говорящий по телефону: «Сделайте что-нибудь! Здесь идет бойня. Здесь нет никаких бандитов – здесь женщины и дети». Это вы кому говорили?
– Я проснулся в 6:45 от выстрелов. Понял, что начался штурм. Я решил, что нужно найти руководителей всего нашего печального предприятия и пошел в приемную Хасбулатова. Там я застал все руководство «Белого дома». Александр Владимирович Руцкой, в камуфляже, с рацией в руках, увидев меня, сказал: «Батюшка, ну хоть ты обратись к этим мерзавцам – скажи, что есть сотни убитых и раненых!» Я говорю: «А как?» – «Вот, нажимаешь на кнопку и говоришь позывные: “Дунай, Дунай!”». Я нажал на кнопку, сказал: «Дунай, Дунай!» – и представился: «Я – священник Русской Православной Церкви иеромонах Никон. Прошу вас прекратить огонь, в здании полно женщин и детей. Уже имеются убитые и раненые», и так далее. В ответ услышал площадную брань, которую просто нельзя воспроизвести.
– Вы знали, с кем говорите?
– Нет. Это я представился, а они не считали нужным. Там были разные голоса, в эфире. Поливали меня грязью. Самое невинное было: «Большевистских попов не слушаем!»
Иеромонах Никон (Белавенец) Иеромонах Никон (Белавенец)
– Какое настроение было у находившихся рядом с вами? Что вам особенно запомнилось в эти часы?
– Настроение в «Белом доме» было подавленное. Уже стреляли по зданию БТРы. Запомнился Сергей Николаевич Бабурин: в отглаженной белой рубашке, в галстуке, он производил очень достойное впечатление! Подошел ко мне депутат Вячеслав Яковлевич Федотов из Курска, врач: «Так и так, батюшка, у нас тут несколько солдат-срочников – перешли на нашу сторону еще в период осады. Один из них ранен – двое других его вынесут сейчас». Выносят носилки, а раненый говорит: «Меня родная мать отсюда не увела! Я своих не брошу – буду тут до конца». Такая яркая картина тоже осталась в памяти.
Ярко запомнился отец Алексий Злобин, который непрерывно читал акафист святителю Николаю, стоя на коленях. А у меня было такое опустошение, что даже не было сил молиться. Бояться смерти – это все-таки тяжело. Само ожидание того, что сейчас тебя убьют, довольно неприятное. Побыстрей бы уж убили – так думалось. Но я виду не показывал, ходил, подбадривал людей.
Потом, в районе парадной лестницы, я участвовал в переговорах с офицером 119-го парашютно-десантного полка. А танки начали стрелять где-то в 10 утра. И когда все здание заходило ходуном, я подумал: «Вот это уже серьезно». А вторая мысль, озорная, была: «А все-таки танки у нас хорошие!» И третья: «Все-таки строители в советское время строили на славу». Еще подумал, что если попадет в меня пуля, это ж будет жутко смотреться: визжащий священник на полу, с крестом – это деморализует защитников! В общем, всякие мысли лезли в голову. Еще очень хотелось стрелять: взять автомат и кого-то из «тех» «замочить». Приходилось сдерживать себя, благо возможность была.
Естественно, тогда уже никто ничьих приказов не исполнял: не было внутренней связи, никто не знал, что происходит в разных местах «Белого дома». Но паники не было. Наверное, большинство просто готовились к смерти. Те, кто с оружием, они отстреливались без какого-либо шанса на достойное военное сопротивление – просто чтобы хоть как-то психологически сдерживать наступавших.
Потом я видел офицера группы «Альфа», который выступал перед депутатами. Была колоссальная роль Виктора Павловича Баранникова, который сказал: «Я знаю этих ребят – им можно верить». Своим спокойствием, уверенностью Виктор Павлович всех поддержал – самое лучшее впечатление от него осталось. Было видно, что человек на своем месте находится. Все-таки – генерал армии! Я знаю, что «Альфа» отказалась штурмовать «Белый дом». Потом уже я увидел бойца «Альфы», который заглянул в комнату, где сидел отец Алексий Злобин, и сказал: «Давайте сейчас мы вас выведем». И, собственно, «Альфа» и вывела меня и отца Алексия, нескольких журналистов через 20-й подъезд.
Надо сказать, что чувствовал я себя в тот момент омерзительно: как боец армии, потерпевшей поражение. Это все напоминало сдачу крепости.
