Вот еще рассказ. Что скажете?
ПУЛЯ – ДУРА, ШТЫК – МОЛОДЕЦ
(Дорожное происшествие)
Разматывая концы башлыка и расстегивая пуговицы новенькой шинели негнущимися пальцами, я переступил порог и очутился в небольшой комнате. Несколько сальных свечей освещали стол, покрытый дешевой скатертью. Батарея бутылок из-под мальвазии разместилась на нем в нестройном каре. Жарко натопленная изразцовая печь скрашивала убогость общей залы почтовой станции.
Смотритель все еще кланялся мне вслед и бормотал что-то подобострастное, то и дело повторяя: «Не извольте беспокоиться, вашество...». Но я не слушал его, всем сердцем мечтая приникнуть к теплому боку печки, чем-нибудь утолить голод и соснуть хотя бы пару часов.
Однако Бог мне послал попутчика. В комнате коротал время еще один горемыка-путешественник – молодой человек в цивильном платье. Лет ему было не более двадцати пяти - тридцати. Приятная внешность, открытое лицо и нервно подрагивающая щека сразу же привлекли мое внимание, на миг рассеяв усталость.
Путешественник шагнул навстречу и со вздохом облегчения вымолвил:
- Ну, слава тебе, Господи... Наконец-то! Уж не чаял и дождаться вас, - он порывисто выхватил из кармана модных панталон тугой сверток ассигнаций. – Вот, возьмите все, - протянул он мне деньги.
На своем веку кочевой жизни я немало повидал разных странников, но такого выпада не ожидал.
- П-помилуйте, сударь, - заикаясь, сказал я. – Вы ставите меня в неловкое положение. Позвольте узнать, за что вы предлагаете мне столь щедрый подарок?
Молодой человек смутился, осознав свою бестактность.
- Простите, я не то говорю... – он спрятал руку за спину и сделал изящный поклон. - Илья Иванович... Вольский, потомственный дворянин, - учтиво представился он, однако легкая заминка в голосе подсказала мне, что фамилию он упомянул ненастоящую, видно путешествовал инкогнито.
Я назвался в свою очередь, не скрываясь:
- Поручик Уваров, Лев Андреевич.
- Господин Уваров, - решительно произнес потомственный дворянин. – Я прошу вас продать мне ваш экипаж! Я готов заплатить, сколько скажете.
От такого предложения я даже опешил.
- Никак невозможно! – твердо возразил я. – Карета казенная, вояжирую по служебной надобности. Предложение ваше, господин... Вольский, абсурдно! – я нарочно запнулся перед фамилией и пытливо взглянул на него, дабы показать, что догадался об его скрытности.
Молодой человек как-то сразу сник, опустился на стул, пачка ассигнаций мелкого достоинства вывалилась из его ослабевших пальцев на цветастую шаль, и он уткнулся лицом в ладони. В его позе было столько безнадежности и отчаяния, что сердце мое, закаленное военной службой, дрогнуло в предательской слабине.
- Не желаете ли рому? – смущенно кашлянул я, вынимая плоскую флягу из переметной сумы.
Однако господин Вольский не двинулся. Я подождал немного и затем крикнул в сени:
- Эй, милейший! Самовару неси! – и, наконец, избавился от тяжелой шинели и башлыка. – Послушайте, Илья Иванович... – тронул я его за плечо. – Могу ли помочь вашему горю иным способом? Может, совет какой... или чем-то еще?..
Он отвел ладони от лица и глянул на меня, клянусь эполетами, мокрыми от слез глазами.
- Благодарю вас, уже ничто не может помочь... – голос его был слаб и бесцветен. - Хотя нет... одолжите мне ваш пистолет... Ненадолго...
Вот тут я взволновался не на шутку.
- Голубчик, что вы такое говорите? – возмутился я. – Пуля, она же дура, вы убьете себя, а кому будет лучше? Сколько несчастья вы принесете тем, кто вас любит! Ваши маменька и папенька, родные, возлюбленная ваша!.. У вас есть возлюбленная? – пытался я растормошить его. – Любите ли вы кого-нибудь?
- Возлюбленная? – тихо повторил он, и какой-то огонек вспыхнул в его зрачках, возможно, это был отблеск пламени свечи. – Была... теперь уж нету, должно быть...
Старый смотритель внес ведерный самовар, пыхтящий от перегрева, сдвинул локтем бутылки, отчего они загремели стеклянным звоном, и водрузил свою ношу на стол. К чаю полагался домашний хлеб, мед и вяленое мясо. Я усмехнулся про себя: и это называется рацион? Везде воруют...
- Возлюбленная... – опять проговорил господин Вольский. – Существо кроткое, ласковое, по-детски непосредственное, можно сказать, не от мира сего... Лизонька, свет души моей...
- Так вы влюблены?! – обрадовался я, что вызвал в нем интерес к жизни. – Ради любви своей, отриньте эти ужасные мысли о самоубийстве!
- Ах! – поник головой молодой человек. – В том-то и все несчастье...
- Да какое же в любви несчастье?! – воскликнул я, отправляя в рот изрядный кусок рациона.
- А вот вы послушайте мою историю, - печально проговорил Вольский и залпом опорожнил стопку с мальвазией. Лицо его преобразилось, глаза засверкали, румянец залил бледные щеки, а на лбу выступили капельки пота. - Отец Лизоньки неимоверно богат. Самодур редкостный, одноногое чудовище... Не желает его сиятельство граф видеть меня в своем доме! – выкрикнул он, и голос его дрогнул. - Не верит он в мои чувства, считает охотником за приданым. А любовь наша столь крепка, что решили мы бежать из-под надзора строгого и обвенчаться тайно... Уж все подготовлено, с попом сговорено, слуги подпоены, невеста ждет у окошка, а тут незадача обидная: у кареты ось подломилась... Не появлюсь у Лизоньки – буду последним подлецом, и дорога у меня одна: на тот свет, от позора...
Илья Иванович ткнулся лбом в сгиб локтя, и плечи его заходили ходуном в беззвучных рыданиях. Потом он немного успокоился, промокнул лицо платком и в тоске задумался, обратив взгляд к лампадке.
- А далеко ли ехать? – поинтересовался я, изнывая от сочувствия и желания помочь горю влюбленного.
- Верст двадцать пять, не боле, - тяжело вздохнул несчастный жених. – Вы впервые в здешних краях?
- Да, - признался я, - Назначение получил в штаб, направляюсь в расположение эскадрона, на зимние квартиры в город Энск. Не по пути ли нам будет?
- Так вы, дорогой поручик, согласны сделать крюк в дом Лизоньки? – порывисто вскочил и обнял меня Вольский. – Так едемте скорее, время на исходе, пока домчимся...
- Погодите, - поразился я новой перемене в его настроении. – Дайте хоть согреться, уж сутки в пути...
- Да вы грейтесь, - великодушно разрешил он, - А я пока велю лошадей запрягать.
Молодой человек умчался в зимнюю ночь, под холодные звезды и колючие снежинки. Его грела любовь.
Едва я успел разомлеть от тепла и насытиться хлебом, медом и вяленым мясом, как Вольский вернулся. Он не дал мне прожевать кусок и отхлебнуть чаю с ромом, накинул на плечи шинель, сунул в руки переметную суму и затолкал в экипаж, хлестнул лошадей, и мы взяли с места хорошей рысью.
- Позвольте! - с трудом проглотил я свой скудный ужин, провожая глазами быстро удаляющиеся огоньки почтовой станции. – А как же мой денщик?! Он остался в доме!
- Ерунда! – крикнул в ответ Вольский. – Догонит как-нибудь! Или вы струсили, поручик?
Он гикнул разбойничьим посвистом, и тройка понеслась вскачь, лишь комья мерзлой земли летели из-под копыт, да ветер сек лицо. Зимушка-зима решила побаловать нас ранними морозами, да позабыла прихватить снежные пуховики и пирины. Холод пробирал до самых костей. Я натянул потертую медвежью полость и прикрыл слипающиеся от усталости глаза. Возница мой орал что-то, тотчас уносимое встречным потоком, то ли молился, то ли поминал черта.
Мне кажется, я провалился в черный мешок забытья или уснул, а когда очнулся, мы уже ехали шагом. Дорога шла по краю дремучего леса. Нагая луна висела в небе, освещая нам путь. Густые тени мохнатых елей шевелились лешими. От лошадей валил пар, на губах их висела пена. Они то и дело всхрапывали и пугливо косили в сторону чащи. В непроглядной тьме, клянусь аксельбантами, желтели точки волчьих глаз.
- Далеко ль еще? – спросил я Илью Ивановича, подавляя нарастающую тревогу.
Тот обернулся и оскалился замерзшим ртом. Мне померещились в его зрачках дьявольские огоньки, и я с трудом отогнал наваждение.
- Совсем немного осталось, - тихо ответил он. – Сейчас будет березовая роща, потом мост через реку, а дальше уж рукой подать. Вы, господин Уваров, благородный человек, не каждый согласился бы участвовать в таком авантаже. Вы, главное, ничему не удивляйтесь.
Я подивился его предостережению, но уверил, что чувствую в себе храбрость необыкновенную, и готов идти до конца.
- Должен предупредить вас, поручик, - все также негромко, будто опасался посторонних ушей, проговорил Вольский, – Лизонька моя происходит от одной из самой известной и богатой в России фамилии. Однако отец ее в юности был нраву престраннейшего, убегал из дому, скитался по свету с цыганами и ворами. Мошенничал, сидел в тюрьме, бежал. Несколько лет провел у раскольников в скиту и был ярым поборником одного из самых изуверских толков – самосожигателей. После этого он был арестован и содержался более пяти лет в Соловецком монастыре, откуда, по принесении полного раскаяния, был выпущен на свободу.
Я даже плечами передернул от справедливого негодования в адрес папаши бедной девушки. Ах, какое благое дело мы совершим, вырвав ее из рук самодура и богоотступника!
- Получив родовые богатства, граф женился, - продолжал, между тем, свой рассказ Илья Иванович. – Жена его быстро сошла в могилу, подарив ему сына и дочь. Наследник оказался столь же непоседлив и неугомонен, и в один прекрасный день сбежал из отцовского дома с цыганами и ворами, прихватив фамильные драгоценности. Граф от такого поворота судьбы тронулся умом, проклял сына и заперся с дочерью в огромном доме. Поместье превратил в крепость, велел соорудить в доме хитроустроенные тайники и подземелья. Говорят, подземелья те – суть лабиринт, выход из которого известен одному графу... Вы, поручик, пистолеты свои достаньте, мало ли что...
Остаток пути мы проделали в молчании. Я сетовал на свою доверчивость и великодушие. Изрядный опыт военной жизни подсказывал, что не пристало офицеру и адъютанту, только что получившему назначение в штаб и направляющемуся на зимние квартиры, пускаться в необдуманные авантюры. А вдруг придется стрелять?!
Вид графского жилья превзошел все мои ожидания. Поместье было обнесено земляным валом, каменными стенами с бойницами, а ворота по законам фортификации следовало бы брать с помощью тарана или стенобитных механизмов. Наш жалкий авангард остановился перед столь могучим препятствием.
Каково же было мое удивление, когда господин Вольский легко развел створки ворот, которые даже не скрипнули на хорошо смазанных петлях. Заливистый храп, доносившийся из покосившейся сторожки, успокоил меня окончательно. Видимо, план похищения невесты был продуман основательно.
Барский дом, хоть и выглядел угрюмо и неприступно, уже не вызвал во мне внутренней дрожи. Однако пистолеты я сжимал так, что боялся раздавить рукоятки. Лошади обогнули особняк и замерли возле заднего крыльца. Вольский подал мне знак, и мы неслышно проникли в дом. Внутри было темно до рези в глазах, пахло пылью, кошками и воском для мебели. Мой спутник запалил фонарь «летучая мышь» и стало чуть светлее.
Вслед за Ильей Ивановичем я двинулся по коридорам, залам и лестницам, которым, казалось, не было конца. То и дело я путался в тяжелых драпировках дверных проемов и спотыкался об ковры. Стояла жуткая, неестественная тишина мертвого дома. Странное ощущение, будто кто-то наблюдает за нами, сводило лопатки в судороге.
- Где же невеста ваша? – не утерпел я и нарушил действовавшее на нервы молчание.
- Ш-ш-ш, - зажал мне рот ладонью счастливый жених. – Сейчас увидите.
В черном углу скрипнула половица, и из темноты донесся леденящий душу звук, похожий на хриплое квохтанье, то ли курица-несушка проснулась, то ли сатана рассмеялся. Я неосторожно попятился, задел что-то, и по дому разнесся грохот бьющегося фарфора. Тут хлопнула дверь, и в зале появился высокий старик в накинутом поверх ночной сорочки халате. В левой руке он высоко держал свечу. Свеча заметно подрагивала. Старик подслеповато щурился и вытягивал тощую шею, пепельные волосы потешно торчали из-под мятого колпака. Он навел на свет "летучей мыши" старинный арбалет и выкрикнул грозным фальцетом:
- Кто тут? Буду стрелять!
Весь мой солидный опыт военных операций недвусмысленно подсказывал, что надобно отступать на укрепленные позиции. Я уж было рванул в сторону, к спасительному убежищу мебели, но крепкая рука Вольского удержала меня за воротник шинели.
- Не стреляйте, - сказал он недрогнувшим голосом и выше поднял фонарь, освещая свое лицо. – Это я... – потом обернулся в сторону и позвал: - Лиза, выходи, я знаю, что ты здесь.
Из тьмы неслышно выскользнула низенькая женская фигура в стеганом китайском платье, рваном и грязном. Я чуть не выронил пистолеты, рассмотрев маленькие, очень близко посаженные глазки, окруженные морщинками, и приоткрытый рот, который придавал ей сходство с карлами из труппы итальянской комедии. Поистине странный выбор сделал господин Вольский, но о вкусах, как говорится...
- Ах, это опять вы?! - язвительно вымолвил старик и отвлек меня от размышлений о превратностях любви и о том, что Купидону уже давно было бы пора обзавестись моноклем. - Я же только вчерашнего дня велел вам более не показываться в моем доме и не докучать своими речами!
- Вы не удосужились выслушать меня как следует! - смело возразил Илья Иванович.
- Извольте молчать! - топнул ногой старый граф, и я заметил, что он немного прихрамывает. - Вы - исчадье ада, вы - позор моих седин, разбойник и вор! Вы приносите несчастья всем, кто окружает вас! Мало вам моего разбитого сердца, мало слез графини, сведших ее в могилу, так вы еще и юного отрока совращаете с пути истинного!.. Юноша! Сколько ж вам годков? Шестнадцать уж справили?
Старик обратился ко мне, но я во все глаза разглядывал невесту Вольского, которая сунула в рот большой палец и улыбалась мне с детской непосредственностью. Я промычал что-то нечленораздельное, означавшее, что уж за осмьнадцать перевалило.
- Вы не смеете оскорблять меня! - возвысил голос Вольский, а я подумал, что Лизоньку теперь за него точно не отдадут, кто ж так с будущим тестем разговаривает? Повиниться надо было, на колени пасть, да вымаливать благословения.
- Смею! - брызгал слюной граф. - Ибо помыслы ваши низки, ваш интерес денежный. Но знайте, я свое слово сдержу! Не видать вам наследства! Все на богоугодные дела пущу!.. А вас велю спустить с крыльца!
- Вам не хватит золота, чтобы замолить свои грехи! - проорал в ответ жених и многозначительно кивнул на Лизоньку. - Не пытайтесь меня запугать, я вам - не холоп!
- Ах! В вас заговорила гордость?! - потрясал старик зажатым в кулак подсвечником с погасшей свечой. - Неужели в вас еще осталась капля благородной крови?!
- А вот благородная ли кровь течет в моих жилах, вам должно быть известно лучше меня! - выкрикнул жених в запальчивости, и я увидел, как побелел старый граф, как затрепетали его ноздри в ярости, как приподнял он арбалет и согнул указательный палец, лежавший на спусковом крючке.
Что-то тяжелое просвистело мимо моего уха, и сзади раздался фарфоровый звон. Стало неимоверно тихо. Лизонька вынула палец изо рта и закатилась в квохтующем смехе. Вольский выронил фонарь.
- Так вот почему вы меня так ненавидите! - насмешливо процедил он. - Ваши рога не скроет ни одна шляпа!
- Ах, ты ж... - затрясся старый граф от невыносимого гнева, отбросил подсвечник, вынул из кармана пучок стрел и, рассыпая их на пол, перезарядил арбалет.
- Не-е-ет! - взвыл я благим матом и завертелся в руках Вольского, который все еще держал воротник моей шинели.
- Стреляйте! - крикнул он мне в ухо. - Ну же!
- К-куда стрелять? - мычал я от страха, наблюдая, как старик натягивает тетиву.
Вольский обхватил мою кисть ладонью так, что мы оба держали пистолет. Он навел дуло на графа и нажал на мой указательный палец. Что-то страшно бабахнуло. Одновременно сзади разбилась еще одна, судя по звуку, очень большая ваза, и все заволокло пороховым дымом.
Когда дым рассеялся, я увидел, что старый граф стоит, покачиваясь вперед - назад, а на лице его застыло сильнейшее удивление. На светлом полотне ночной сорочки расползалось темное пятно. Ноги его подогнулись в коленях, и он мягко осел на пол.
- А-а-а! - взлетел к потолку звериный вопль.
Лицо Лизы исказила судорога, она бросилась к отцу, по-волчьи обнюхала его тело, и обернувшись в нашу сторону, оскалила зубы.
- Поручик, доверяю вам свою невесту, - хлопнул меня по плечу Вольский. - Мне надобно разобраться с деловыми бумагами. В случае чего, я - в кабинете.
Илья Иванович куда-то пропал, а Лизонька сделала угрожающий шаг ко мне. По подбородку ее текла слюна. Тут я понял, что отступать надобно без соблюдения субординации. Я развернулся и ринулся, сломя голову, через залы и коридоры. Топот ног за спиной гнал меня куда глаза глядят, просто чудо, что я нигде не споткнулся и не упал. Если бы не краешек луны в окнах, живым бы не выбрался. Не разбирая дороги, круша на своем пути мелкую мебель и фарфор, я добрался до винтовой лестницы, единым духом съехал по ступеням вниз, нащупал дверь, ввалился в какой-то подвал и задвинул щеколду намертво.
Темно было, как у черта за пазухой, а тихо - как в могиле. Пахло сыростью, землей и тленом. От ужаса я рухнул на каменный пол, ибо понял, что очутился в лабиринте с тайниками, выход из которого, по словам Вольского, знал только один граф. Пистолеты где-то потерялись, а то бы я пустил пулю в лоб.
Я мысленно попрощался с маменькой и папенькой, начальством и боевыми товарищами с зимних квартир, пожелал семейного счастья Вольскому... и наткнулся на мысль, что в истории с похищением невесты есть что-то неправильное.
По всему выходило, что Илья Иванович приходился старому графу сыном. Отец его проклял и пообещал лишить наследства. Чтобы не дать графу возможность пустить состояние на богоугодные дела, Вольский задумал отца убить как можно скорее и придумал замечательный план. Под видом похищения невесты он заманил доверчивого попутчика (на беду это оказался я) в родовое гнездо, вызвал графа на скандал и убил его с моей помощью. Каков подлец! От холода и безнадежности я впал в уныние и провалился в какое-то забытье.
Очнулся от громкого стука в дверь.
- Поручик Уваров, Лев Андреевич! - кричал Вольский. - Откройте щеколду, выходите! Что это вам вздумалось запереться в винном погребе?
Илья Иванович принял меня в свои объятия и повел наверх, отряхивая мою шинель от всякой дряни. За окнами висел белесый рассвет. В большой нарядной зале он усадил меня в кресло и поднес полную братину рому. Слух мой терзал истошный крик, доносившийся из глубины дома.
- Что это? - вяло спросил я.
- С Лизонькой небольшая истерика... Женщины!.. - снисходительно пожал плечами Вольский. - А вы молодцом, Лев Андреевич! - ободрил он меня. - Достойно себя держали. Жаль, что похищение невесты обернулось досадным инцидентом. Скоро урядник прибудет, так вы ему все в точности опишите, как мы с вами познакомились на почтовой станции, подружились, и без церемоний, попросту, поехали навестить старого графа. Однако граф оказался в плохом расположении духа, придрался к вам в чем-то. Вы - человек гордый, не стерпели унижения и повздорили с графом. Он схватился за арбалет и перебил ужас сколько дорогих японских ваз, вы же решили его припугнуть и выстрелили из боевого оружия. Но пуля, она же - дура, сразила графа наповал. Дело ясное - несчастный случай, вам много не дадут... Что-то вы побледнели, поручик. Пейте ром, легче будет.
Я послушно осушил братину. В голове у меня все закружилось, а на душе потеплело: старый граф умер, и мечта влюбленных, наконец, может осуществиться. А если и возникнут у них какие-нибудь препятствия, то, клянусь, я не пожалею своего состояния, пущу в дело семейные связи, жизнь положу, но добьюсь, чтобы Вольский и Лизонька соединились в законном браке. Кем бы она ему не приходилась по родству.
Погружаясь в пьяный угар, я улыбнулся Вольскому сатанинской улыбкой.
Но это уже брюзжание - и ничего больше. И плевать, пользовались ли тогда арбалетами.
