На этот раз - мой собственный опус.
Заседание сената 5 дек. 63 г.
Первоприсутствующий: Отцы-сенаторы, на повестке дня у нас сегодня один вопрос: что делать с отколовшимися от нас товарищами, которые покусились на самое дорогое, что есть у римского гражданина, - на нашу римскую собственность, задумали страшное - списать долги и грозили поджечь в нескольких местах столицу нашей родины, нанеся непоправимый ущерб народному хозяйству. Они вошли в сговор с иностранными агентами из племени аллоброгов, стремились поработить нашу римскую державу и свести на нет главное наше завоевание - нашу революцию, которую совершил Брут, свергнув царя и установив народную власть. Они хотели, чтобы вражеский наймит Катилина воцарился у нас на престоле, будто какой-нибудь этрусский Тарквиний. И таких людецй мы помилуем, отцы-сенаторы?
(Заседание продолжается. Речь Катона, во время которой вносят таблички с письмами и передают Цезарю).
Катон (сенаторам): И вам еще нужны доказательства его связи с заговорщиками? О бессмертные боги! - как говорит мой друг Марк Туллий. О времена, о нравы! - как говорит он же. И мы будем терпеть этот беспредел? Наш Г.Юлий презрел законы приличия настолько и так далеко зашел в своей беспримерной наглости...
Цицерон (в сторону): Плагиат.
Катон: ...что даже не находит нужным скрывать, что гнуснейшие из людей состоят с ним в позорной и бросающей тень на все наше сенаторское достоинство переписке.
Цезарь: Ты не в теме, брателло. Письмо от конкретных ребят, т.е. от конкретной девчонки, и ты ее, кстати, хорошо знаешь. Впрочем, держи (передает ему письмо).
Катон: Блин, оно от сестрицы... Сервилия...
Силан: Что там написано, что?
Катон: Так... "Сервилия своему Юлию salutem dicet. Когда в прошлый раз, милый Юлий, ты назвал меня Муцией в тот момент, когда интимнейшие части наших тел соприкоснулись, а тот твой орган, который я из стыдливости и не назову, достиг таких размеров, что я в предвкушении приятнейших ощущений, которые может мне доставить во всем Риме лишь один человек, вся трепетала, - так вот, когда ты осквернил этот момент, назвав меня именем другой женщины, я потребовала, чтобы ты удалился и никогда больше не приходил в мой дом". Так... Теперь она жалеет... Просит приходить в любое время...Хм... Ни х... не понимаю.
Цицерон (в сторону - о письме Сервилии): Чувствуется мое влияние. Стиль немного хромает, но в целом...
Силан: Я что-то не врубился. В чем упрекает уважаемого Гая Юлия моя Сервилия?
Катон (почесывая затылок): Я тоже, честно говоря... Никогда не понимаю, что говорит сестра. Ясно одно: она негодует против вызывающего поведения Г.Цезаря. Это похоже на какой-то тайный язык. Точно: она говорит - ты осквернил память наших предков, связавшись с этими уголовниками - Лентулом, Цетегом, Цепарием. Она осуждает его и требует строгих мер.
Сенаторы: Ну, раз даже Сервилия... Тогда мы тоже за высшую меру! Единогласно! Даешь вышку! А мы еще дали склонить себя на сторону Цезаря его елейными речами...Ну и муд..ки же мы. Смерть преступникам, да здравствует Сервилия!
Силан (просияв): Моя Сервилия!
Цицерон (про сенаторов): Долбо..бы!
Катон (бросает письмо Цезарю): Читай, нечестивый, и погружайся в глубины праведного гнева величайшей из римских матрон. Короче: держи, пьяница!
Цезарь: Кто бы говорил, бл..
