Культура и интеллигенция
О российской культуре последних 15 лет нечего говорить – по причине почти полного отсутствия таковой (отдельные исключения вроде фильма «Магнитные бури» были именно исключениями). Период экономической деградации и политической реакции оказался в то же время и периодом духовного маразма. Поэтому современная русская «культура» представляет омерзительно-смешное сочетание песенок «Я тебя хочу» и «Боже, царя храни»…
Можно много возмущаться маразмом, но гораздо важнее выяснить причину данного явления.
В искусстве человек выражает потребность в гармоничном человеческом существовании, потребность, которую душит в нем дисгармоничное общество. Именно поэтому великое искусство, будучи тоской по утраченной целостной человечности, является в то же время критикой существующего бесчеловечного общества – является даже независимо от политических взглядов творца искусства. Эта критика бесчеловечного настоящего может идти во имя прошлого (как у Бальзака или Фолкнера) или во имя будущего, но если ее нет, тогда нет искусства, а есть отрасль коммерции. В ногу со временем, со своим настоящим великое искусство может идти лишь в те очень редкие в истории моменты, когда это настоящее хотя бы частично реализует идеал чистой человечности, и когда невозможное кажется возможным.
Пришедший в России класс нуворишей не имел за собой ни героического прошлого, ни достойного настоящего, ни привлекательного будущего. В отличие от части европейской буржуазии 14-19 веков он всерьез и не претендовал на то, что его господство хоть в отдаленной перспективе приведет к торжеству чистой человечности, а обещал лишь перспективу, что сам он будет вечно «делать деньги, чтобы делать из них новые деньги», тогда как все те, кто делать деньги не сможет, могут преспокойно уходить на тот свет:
«Будьте здоровы, живите богато,-
Если позволит вам ваша зарплата.
А если зарплата вам жить не позволит –
Так вы не живите – никто не неволит».
В то же самое время в России не было систематической и последовательной борьбы классов угнетенных, борьбы не за частные экономические интересы (таковая порой происходила), а борьбы за всечеловеческое освобождение – той борьбы, которая могла бы дать перспективу великому революционному искусству, подобному тому, которое существовало в мире до 1980-х годов.
Впрочем, интеллигенции, которая по роду своих занятий является творцом культуры, нечего сваливать всю вину за собственную импотентность на капитал и на пролетариат. Значительная доля этой вины лежит на самой интеллигенции.
В начале 20 века народнический литературовед Иванов-Разумник, друг Блока и Есенина, написал многотомную «Историю русской интеллигенции». Основной смысл этой работы заключался в том, что на протяжении всей своей истории русская интеллигенция боролась с «мещанством», под коим Иванов-Разумник понимал буржуазию и буржуазный дух вообще. В отличие от старой русской интеллигенции российская интеллигенция пошла в услужение мещанству – чем и обрекла себя на убогое бесплодие.
«Девушка может петь о потерянной любви, но скряга не может петь о потерянных деньгах», любовь и ненависть – страсти человеческие, а вот стремление «делать деньги, чтобы из них делать новые деньги» присуще роботам, фабрикуемым из людей современной цивилизацией. Старый русский поэт Валерий Брюсов правильно писал, что прекрасным может быть "«океан народной страсти» или даже на худой конец «восточный царь Асархаддон», но никак не корыстолюбцы.
История русского капитализма 1990-х годов дала много историй, покруче бальзаковских, однако чтобы создать из этого материала произведения уровня Бальзака, нужно иметь отношение к капитализму, подобное бальзаковскому, а того лучше – бодлеровскому. Единственное талантливое произведение о русских нуворишах было написано не профессиональным писателем, а одним из самих нуворишей. Речь идет о романе Юлия Дубова «Большая пайка». Герои этого романа, 5 друзей –НТРов, уходят в конце 1980-х годов в предпринимательство, после чего теряют постепенно все свои человеческие качества и гибнут – морально, а в большинстве своем и физически.
Современная обуржуазившаяся интеллигенция любит ссылаться на старую русскую интеллигенцию, почему-то при этом, однако же, приводя в качестве образца таковой не земских врачей, лечивших крестьян, а профессора Преображенского – омерзительного субъекта, пересаживающего высокопоставленным начальникам половые железы обезьян – дабы эти начальники могли без проблем совращать своих секретарш. На самом деле между современной российской интеллигенцией и старой разночинной интеллигенцией – не преемственность, а противоположность. Разночинная интеллигенция не была интегрирована ни самодержавием, ни капитализмом, а потому была враждебна этим последним. Она считала себя не элитой народа, а его авангардом, и считала не своим правом – паразитировать на народе, но своим долгом – поднять народ до своего уровня. Лишь малое меньшинство шло в революцию, в тюрьмы и на виселицы, но сочувствие революции было доминирующим настроением среди интеллигенции. Михаила Каткова - тогдашнего Михаила Леонтьева, за человека не считали.
Лишь после поражения революции 1905г. начинается обуржуазивание русской интеллигенции (проявлением чего и послужил сборник «Вехи»), но совершенно стремительными темпами этот процесс пошел после 1921г., при СССРовском государственном капитализме, когда среди интеллигентов произошел отрицательный отбор – гордые и непокорные пошли в лагеря и под расстрел, уцелели и стали процветать лишь те, кто выразил готовность служить бюрократическому Левиафану. Но, пойдя в услужение Левиафану, интеллигенция тем самым привязала себя к его судьбе. Пока советский государственный капитализм был, по буржуазным меркам, прогрессивен, могли еще появляться талантливые произведения, когда Левиафан прогнил, протух и стал отравлять своим смердением все вокруг себя, обречена была на творческую смерть и служившая ему интеллигенция.
Творец великого искусства может протестовать против бесчеловечной действительности не во имя какого-то класса, но во имя себя самого. Шарль Бодлер, великий французский поэт, с оружием в руках участвовавший в рабочем восстании июня 1848г., в 1850-е годы, когда пролетарское движение было задушено чугунной плитой Наполеона Третьего, не склонил головы. Он мог уйти в теорию «искусства для искусства», но «искусство для искусства» являлось для него протестом против невыносимой жизни, которую он не мог изменить, но с которой не мог и не хотел смириться. Артюр Рембо, гениальный поэт следующего поколения, отказавшись от противостояния действительности, противостояния, казавшегося обреченным после разгрома Коммуны, и решив стать добропорядочным буржуа, сознательно умер как поэт. Он решил разбогатеть торговлей в Африке, а не писанием стихов с прославлением власть имущих, и даже в его капитуляции было больше чести, чем во всех деяниях лизоблюдствующих из капеллы евнухов при банкирах и бандитах.
Марлен Инсаров
О российской культуре последних 15 лет нечего говорить – по причине почти полного отсутствия таковой (отдельные исключения вроде фильма «Магнитные бури» были именно исключениями). Период экономической деградации и политической реакции оказался в то же время и периодом духовного маразма. Поэтому современная русская «культура» представляет омерзительно-смешное сочетание песенок «Я тебя хочу» и «Боже, царя храни»…
Можно много возмущаться маразмом, но гораздо важнее выяснить причину данного явления.
В искусстве человек выражает потребность в гармоничном человеческом существовании, потребность, которую душит в нем дисгармоничное общество. Именно поэтому великое искусство, будучи тоской по утраченной целостной человечности, является в то же время критикой существующего бесчеловечного общества – является даже независимо от политических взглядов творца искусства. Эта критика бесчеловечного настоящего может идти во имя прошлого (как у Бальзака или Фолкнера) или во имя будущего, но если ее нет, тогда нет искусства, а есть отрасль коммерции. В ногу со временем, со своим настоящим великое искусство может идти лишь в те очень редкие в истории моменты, когда это настоящее хотя бы частично реализует идеал чистой человечности, и когда невозможное кажется возможным.
Пришедший в России класс нуворишей не имел за собой ни героического прошлого, ни достойного настоящего, ни привлекательного будущего. В отличие от части европейской буржуазии 14-19 веков он всерьез и не претендовал на то, что его господство хоть в отдаленной перспективе приведет к торжеству чистой человечности, а обещал лишь перспективу, что сам он будет вечно «делать деньги, чтобы делать из них новые деньги», тогда как все те, кто делать деньги не сможет, могут преспокойно уходить на тот свет:
«Будьте здоровы, живите богато,-
Если позволит вам ваша зарплата.
А если зарплата вам жить не позволит –
Так вы не живите – никто не неволит».
В то же самое время в России не было систематической и последовательной борьбы классов угнетенных, борьбы не за частные экономические интересы (таковая порой происходила), а борьбы за всечеловеческое освобождение – той борьбы, которая могла бы дать перспективу великому революционному искусству, подобному тому, которое существовало в мире до 1980-х годов.
Впрочем, интеллигенции, которая по роду своих занятий является творцом культуры, нечего сваливать всю вину за собственную импотентность на капитал и на пролетариат. Значительная доля этой вины лежит на самой интеллигенции.
В начале 20 века народнический литературовед Иванов-Разумник, друг Блока и Есенина, написал многотомную «Историю русской интеллигенции». Основной смысл этой работы заключался в том, что на протяжении всей своей истории русская интеллигенция боролась с «мещанством», под коим Иванов-Разумник понимал буржуазию и буржуазный дух вообще. В отличие от старой русской интеллигенции российская интеллигенция пошла в услужение мещанству – чем и обрекла себя на убогое бесплодие.
«Девушка может петь о потерянной любви, но скряга не может петь о потерянных деньгах», любовь и ненависть – страсти человеческие, а вот стремление «делать деньги, чтобы из них делать новые деньги» присуще роботам, фабрикуемым из людей современной цивилизацией. Старый русский поэт Валерий Брюсов правильно писал, что прекрасным может быть "«океан народной страсти» или даже на худой конец «восточный царь Асархаддон», но никак не корыстолюбцы.
История русского капитализма 1990-х годов дала много историй, покруче бальзаковских, однако чтобы создать из этого материала произведения уровня Бальзака, нужно иметь отношение к капитализму, подобное бальзаковскому, а того лучше – бодлеровскому. Единственное талантливое произведение о русских нуворишах было написано не профессиональным писателем, а одним из самих нуворишей. Речь идет о романе Юлия Дубова «Большая пайка». Герои этого романа, 5 друзей –НТРов, уходят в конце 1980-х годов в предпринимательство, после чего теряют постепенно все свои человеческие качества и гибнут – морально, а в большинстве своем и физически.
Современная обуржуазившаяся интеллигенция любит ссылаться на старую русскую интеллигенцию, почему-то при этом, однако же, приводя в качестве образца таковой не земских врачей, лечивших крестьян, а профессора Преображенского – омерзительного субъекта, пересаживающего высокопоставленным начальникам половые железы обезьян – дабы эти начальники могли без проблем совращать своих секретарш. На самом деле между современной российской интеллигенцией и старой разночинной интеллигенцией – не преемственность, а противоположность. Разночинная интеллигенция не была интегрирована ни самодержавием, ни капитализмом, а потому была враждебна этим последним. Она считала себя не элитой народа, а его авангардом, и считала не своим правом – паразитировать на народе, но своим долгом – поднять народ до своего уровня. Лишь малое меньшинство шло в революцию, в тюрьмы и на виселицы, но сочувствие революции было доминирующим настроением среди интеллигенции. Михаила Каткова - тогдашнего Михаила Леонтьева, за человека не считали.
Лишь после поражения революции 1905г. начинается обуржуазивание русской интеллигенции (проявлением чего и послужил сборник «Вехи»), но совершенно стремительными темпами этот процесс пошел после 1921г., при СССРовском государственном капитализме, когда среди интеллигентов произошел отрицательный отбор – гордые и непокорные пошли в лагеря и под расстрел, уцелели и стали процветать лишь те, кто выразил готовность служить бюрократическому Левиафану. Но, пойдя в услужение Левиафану, интеллигенция тем самым привязала себя к его судьбе. Пока советский государственный капитализм был, по буржуазным меркам, прогрессивен, могли еще появляться талантливые произведения, когда Левиафан прогнил, протух и стал отравлять своим смердением все вокруг себя, обречена была на творческую смерть и служившая ему интеллигенция.
Творец великого искусства может протестовать против бесчеловечной действительности не во имя какого-то класса, но во имя себя самого. Шарль Бодлер, великий французский поэт, с оружием в руках участвовавший в рабочем восстании июня 1848г., в 1850-е годы, когда пролетарское движение было задушено чугунной плитой Наполеона Третьего, не склонил головы. Он мог уйти в теорию «искусства для искусства», но «искусство для искусства» являлось для него протестом против невыносимой жизни, которую он не мог изменить, но с которой не мог и не хотел смириться. Артюр Рембо, гениальный поэт следующего поколения, отказавшись от противостояния действительности, противостояния, казавшегося обреченным после разгрома Коммуны, и решив стать добропорядочным буржуа, сознательно умер как поэт. Он решил разбогатеть торговлей в Африке, а не писанием стихов с прославлением власть имущих, и даже в его капитуляции было больше чести, чем во всех деяниях лизоблюдствующих из капеллы евнухов при банкирах и бандитах.
Марлен Инсаров
