ЛУЧШЕЕ в стихах

[Rzay]

А теперь?
В волнах забвенья
Сколько брошенных колец!..
Миновались поколенья,—
Эти кольца обрученья,
Эти кольца стали звенья
Тяжкой цепи наконец!..
Под последним, очевидно, имеется ввиду тогдашнее пребывание Венеции в составе Австрийской империи.

Меланхолический стих об этом угнетателе Венеции:

Вышли в прихожую. Вспомнили Австрию
И императора Франца Иосифа.
Всё, что осталось от вечной династии, -
Имя для незаселённого острова.

Так для чего же страдаешь, терзаешься,
Думая о предстоящем забвении?
Что бы ни делал - в итоге сверстаешься
Строчкой, ну может быть, стихотворением.
(с) Александр Винокур

 

[Rzay]

Из темы "Литературные загадки": более полный перевод вагантского стихотворения "Hospita in Gallia", легшего в основу песни "Во французской стороне..." с тухмановского альбома "По волне моей памяти"

В Галлию веселую
Уезжаю в школу я,
Студиозы,
Лейте слезы,
Други, до свиданья,
Время приближается,
Слезы умножаются
И мои рыданья.

Однокашники, друзья,
Здравья вам, простите,
С вами дружбой связан я,
Обо мне грустите,
Отвязал уж я канат,
И гребу по морю.
Мне дороги предстоят,
Предавайтесь горю!

В песне элегической
И скорбя премного,
О братье ученической
Умоляю Бога,
Чтоб Он спас и сохранил
Сих больших и малых
От беды оборонил,
Вечно защищал их.

Пусть же слезная струя
Тянется по следу,
С Божьей помощью, друзья,
Вновь сюда приеду,
Заводилой среди вас
Буду я, как ныне,
Коль не сгину в злобный час,
Бедный, на чужбине.

Славный светлый свевов край
Отчизна, до свиданья,
Франция, меня встречай,
Философов собранье,
Пришлеца-ученика:
Будь ко мне добра ты,
Много лет пройдет, пока
Выйду я в Сократы.

Жизнь вручу и естество
И свои стремленья
Я Тому, Кто моего
Ради искупленья
Был заклан и воскрешен,
В пурпурном уборе
Правый Бог, воснесся Он
В небеса в Восоре.

Всё, как нам известно,
Делится двояко:
Будем врозь телесно,
Не душой, однако.
Духом с вами, о друзья,
До кончины буду,
Разлученный плотью, я
Вас не позабуду.

Нынче в град познания
Я спешу в дорогу,
Дух наук, в изгнании,
Дай же мне подмогу!
Посети и просвети
Мой незрелый разум,
К тайным знаньям причасти,
К мистики алмазам.

http://sentjao.livejournal.com/150918.html

 

[Rzay]

В тему:

У Гинзбурга (Лев Гинзбург - автор перевода, использованного Тухмановым) стёб в стиле советской ИТР. А в Carmina Burana - ничего подобного. То есть, там есть и оттенок несерьезности некий, но это совсем не "на чужой планете" (студент-космонавт), и нет ничего ни про хмельные пирушки, ни про профессоров, что студентов мучат, ни, тем более, "я случайно не умру от своей латыни". Тут студент как раз хочет знаний, и, в отличии от Гинзбурга, латынь знает очень хорошо (а Гинзбург с немецкого перевода свое переложение делал), да и вообще, это совсем, совсем другое.

 

[sizvelena]

Я тоже читала этот стих в переводе со средневекового немецкого.

 

[sizvelena]

Время потеряло свой плащ,
Сшитый из ветра, холода и дождя.
И одело новый, украшенный
Вышивкой из солнечной улыбки,
Светлой и прекрасной.

Карл Орлеанский.

 

[VANO]

Время потеряло свой плащ,
Сшитый из ветра, холода и дождя.
И одело новый, украшенный
Вышивкой из солнечной улыбки,
Светлой и прекрасной.

Карл Орлеанский.

сейчас так не напишут .

 

[sizvelena]

Пьер де Ронсар

А что такое смерть? Такое ль это зло,
Как всем нам кажется? Быть может, умирая,
В последний горький час, дошедшему до края,
Как в первый час пути — совсем не тяжело?

Бессмертно вещество, одни лишь формы тленны.
Господний мир — театр. В него бесплатный вход,
И купола навис вверху небесный свод.

Блажен, стократ блажен, кто соблюдает меру,
Кто мудро следует лишь доброму примеру
И верен сам себе в любые времена.

Величие души, закон и правый суд —
Все добродетели — в глуши лесов живут,
Но редко им сродни роскошная порфира.

Весь мир — театр мы все — актеры поневоле,
Всесильная Судьба распределяет роли,
И небеса следят за нашею игрой!

 

[sizvelena]

Пьер де Ронсар

Пойдем, возлюбленная, взглянем
На эту розу, утром ранним
Расцветшую в саду моем.
…
И розы бытия спеши срывать весной.

 

[Rzay]

БАЛЛАДА
В КОТОРОЙ ОПИСЫВАЕТСЯ,
КАК ОДНА СТАРУШКА ЕХАЛА НА ЧЕРНОМ КОНЕ ВДВОЕМ
И КТО СИДЕЛ ВПЕРЕДИ

На кровле ворон дико прокричал —
Старушка слышит и бледнеет.
Понятно ей, что ворон тот сказал:
Слегла в постель, дрожит, хладеет.

И вопит скорбно: «Где мой сын чернец?
Ему оказать мне слово дайте;
Увы! я гибну; близок мой конец;
Скорей, скорей! не опоздайте!»

И к матери идет чернец святой:
Ее услышать покаянье;
И тайные дары несет с собой,
Чтоб утолить ее страданье.

Но лишь пришел к одру с дарами он,
Старушка в трепете завыла;
Как смерти крик ее протяжный стон...
«Не приближайся! — возопила. —

Не подноси ко мне святых даров;
Уже не в пользу покаянье...»
Был страшен вид ее седых власов
И страшно груди колыханье.

Дары святые сын отнес назад
И к страждущей приходит снова;

Кругом бродил ее потухший взгляд;
Язык искал, немея, слова.

«Вся жизнь моя в грехах погребена,
Меня отвергнул искупитель;
Твоя ж душа молитвой спасена,
Ты будь души моей спаситель.

Здесь вместо дня была мне ночи мгла;
Я кровь младенцев проливала,
Власы невест в огне волшебном жгла
И кости мертвых похищала.

И казнь лукавый обольститель мой
Уж мне готовит в адской злобе;
И я, смутив чужих гробов покой,
В своем не успокоюсь гробе.

Ах! не забудь моих последних слов:
Мой труп, обвитый пеленою,
Мой гроб, мой черный гробовой покров
Ты окропи святой водою.

Чтоб из свинца мой крепкий гроб был слит,
Семью окован обручами,
Во храм внесен, пред алтарем прибит
К помосту крепкими цепями.

И цепи окропи святой водой;
Чтобы священники собором
И день и ночь стояли надо мной
И пели панихиду хором;

Чтоб пятьдесят на крылосах дьячков
За ними в черных рясах пели;
Чтоб день и ночь свечи у образов
Из воску ярого горели;

Чтобы звучней во все колокола
С молитвой день и ночь звонили;
Чтоб заперта во храме дверь была;
Чтоб дьяконы пред ней кадили;

Чтоб крепок был запор церковных врат;
Чтобы с полуночного бденья
Он ни на миг с растворов не был снят
До солнечного восхожденья.

С обрядом тем молитеся три дня,
Три ночи сряду надо мною:
Чтоб не достиг губитель до меня,
Чтоб прах мой принят был землею».

И глас ее быть слышен перестал;
Померкши очи закатились;
Последний вздох в груди затрепетал;
Уста, охолодев, раскрылись.

И хладный труп, и саван гробовой,
И гроб под черной пеленою
Священники с приличною мольбой
Опрыскали святой водою.

Семь обручей на гроб положены;
Три цепи тяжкими винтами
Вонзились в гроб и с ним утверждены
В помост пред царскими дверями.

И вспрыснуты они святой водой;
И все священники в собранье:
Чтоб день и ночь душе на упокой
Свершать во храме поминанье.

Поют дьячки все в черных стихарях
Медлительными голосами;
Горят свечи́ надгробны в их руках,
Горят свечи́ пред образами.

Протяжный глас, и бледный лик певцов,
Печальный, страшный сумрак храма,
И тихий гроб, и длинный ряд попов
В тумане зыбком фимиама,

И горестный чернец пред алтарем,
Творящий до земли поклоны,

И в высоте дрожащим свеч огнем
Чуть озаренные иконы...

Ужасный вид! колокола звонят;
Уж час полуночного бденья...
И заперлись затворы тяжких врат
Перед начатием моленья.

И в перву ночь от свеч веселый блеск.
И вдруг... к полночи за вратами
Ужасный вой, ужасный шум и треск;
И слышалось: гремят цепями.

Железных врат запор, стуча, дрожит;
Звонят на колокольне звонче;
Молитву клир усерднее творит,
И пение поющих громче.

Гудят колокола, дьячки поют,
Попы молитвы вслух читают,
Чернец в слезах, в кадилах ладан жгут,
И свечи яркие пылают.

Запел петух... и, смолкнувши, бегут
Враги, не совершив ловитвы;
Смелей дьячки на крылосах поют,
Смелей попы творят молитвы.

В другую ночь от свеч темнее свет,
И слабо теплятся кадилы,
И гробовой у всех на лицах цвет,
Как будто встали из могилы.

И снова рев, и шум, и треск у врат;
Грызут замок, в затворы рвутся;
Как будто вихрь, как будто шумный град,
Как будто воды с гор несутся.

Пред алтарем чернец на землю пал,
Священники творят поклоны,
И дым от свеч туманных побежал,
И потемнели все иконы.

Сильнее стук — звучней колокола,
И трепетней поющих голос:
В крови их хлад, объемлет очи мгла,
Дрожат колена, дыбом волос.

Запел петух... и прочь враги бегут,
Опять не совершив ловитвы;
Смелей дьячки на крылосах поют,
Попы смелей творят молитвы.

На третью ночь свечи́ едва горят;
И дым густой, и запах серный;
Как ряд теней, попы во мгле стоят;
Чуть виден гроб во мраке черный.

И стук у врат: как будто океан
Под бурею ревет и воет,
Как будто степь песчаную оркан
Свистящими крылами роет.

И звонари от страха чуть звонят,
И руки им служить не вольны;
Час от часу страшнее гром у врат,
И звон слабее колокольный.

Дрожа, упал чернец пред алтарем;
Молиться силы нет; во прахе
Лежит, к земле приникнувши лицом;
Поднять глаза не смеет в страхе.

И певчих хор, досель согласный, стал
Нестройным криком от смятенья:
Им чудилось, что церковь зашатал
Как бы удар землетрясенья.

Вдруг затускнел огонь во всех свечах,
Погасли все и закурились;
И замер глас у певчих на устах,
Все трепетали, все крестились.

И раздалось... как будто оный глас,
Который грянет над гробами;

И храма дверь со стуком затряслась
И на пол рухнула с петлями.

И он предстал весь в пламени очам,
Свирепый, мрачный, разъяренный;
И вкруг него огромный божий храм
Казался печью раскаленной!

Едва сказал: «Исчезните!» цепям —
Они рассылались золою;
Едва рукой коснулся обручам —
Они истлели под рукою.

И вскрылся гроб. Он к телу вопиёт:
«Восстань, иди вослед владыке!»
И проступил от слов сих хладный нот
На мертвом, неподвижном лике.

И тихо труп со стоном тяжким встал,
Покорен страшному призванью;
И никогда здесь смертный не слыхал
Подобного тому стенанью.

И ко вратам пошла она с врагом...
Там зрелся конь чернее ночи.
Храпит и ржет и пышет он огнем,
И как пожар пылают очи.

И на коня с добычей прянул враг;
И труп завыл; и быстротечно
Конь полетел, взвивая дым и прах;
И слух об пей пропал навечно.

Никто не зрел, как с нею мчался он...
Лишь страшный след нашли на прахе;
Лишь, внемля крик, всю ночь сквозь тяжкий сон
Младенцы вздрагивали в страхе.

Роберт Саути в переводе В. Жуковского.

Мне одному кажется, что "Вий" похож на подражание этому?

 

[Rzay]

Его же:

Баллада о юноше, который захотел прочесть беззаконные книги, и о том, как он был наказан

Корнелий Агриппа пускается в путь,
Ученую келью спешит он замкнуть,
Вот ключ от дверей он жене своей дал --
Его пуще жизни хранить завещал.

"Коль спросят -- нельзя ль в мой зайти кабинет,
Ключа не давай и ответствуй всем -- нет.
Кто-б ни был, пусть просит, пусть молит -- никто
Не должен войти в эту дверь ни за что!"

Жил юноша подле... Гнетет его страсть
В ученую келью Агриппы попасть:
Он молит -- дай видеть мне мудрости луч.
И глупая женщина вынула ключ.

Фолиант на пюпитре ученом лежал --
Его сам Агриппа недавно читал.
Все буквы в нем -- кровью живой налиты
Из кожи покойников были листы...

Вставал из магических, страшных страниц
Сонм жутких картин и невиданных лиц,
Подобья столь мерзостных форм и вещей,
Что язык рассказать то не смог бы ничей!

И юноша начал ту книгу читать --
Хоть смысл ее темен, но глаз не отнять...
Вдруг, слышит он -- стук раздался у дверей...
Читает... Стучат все сильней и сильней!

Сильней и сильнее стук страшный растет
И не знает несчастный, что там его ждет.
Сидит он... душа его страха полна...
Вдруг... дверь сорвалась и вошел Сатана!

Ужасно горели рога на челе,
Как медь раскаленная в адском жерле;
Клубилось дыханье, как дым голубой,
И хвост извивался горящей змеей.

- "Что нужно тебе от меня?" враг изрек,
Но юноша слова промолвить не мог.
И волосы дыбом поднялись на нем,
И члены от страха свело столбняком.

- "Что нужно тебе?" голос снова воззвал,
Но юноша бедный как прежде молчал.
Слова онемели бессильно в устах,
До самых костей пронизал его страх.

- "Что нужно тебе?" тот спросил в третий раз
И молнии страшно блеснули из глаз.
Когтистую лапу он кверху воздел,
Молитвы бедняк сотворить не успел.

Ужасное пламя злой взор изрыгал,
Когда сердце юноши он разорвал.
И зубы над жертвой оскалил злой бес
И в грохоте грома нечистый исчез.

Мораль:

Да будет наука вам, юноши, здесь --
Подумайте, прежде чем в книгу залезть!

 

[grimes]

Остается одно — привыкнуть,
Ибо все еще не привык.
Выю, стало быть, круче выгнуть,
За зубами держать язык.
Остается — не прекословить,
Трудно сглатывать горький ком,
Философствовать, да и то ведь,
Главным образом, шепотком.
А иначе — услышат стены,
Подберут на тебя статьи,
И сойдешь ты, пророк, со сцены,
Не успев на нее взойти.

Константин Левин, 70-е годы

 

[sizvelena]

С. А. Есенин

Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком,
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.
Дух бродяжий! ты все реже, реже
Расшевеливаешь пламень уст.
О моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.
Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя! иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
164
Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.

 

[sizvelena]

Фатьянов А.

Я, признаться, проявил

Глупость бесконечную,

Всей душою полюбил

Куклу бессердечную.

 

[Rzay]

"Видели Фатьянова
Трезвого, не пьяного" -
"Фатьянова не пьяного?
Значит не Фатьянова!"

 

[Rzay]

Сергей Есенин - Чёрный человек

http://www.youtube.com/watch?v=ngQplID937g

 

[sizvelena]

Недавно прочитала воспоминания Мариенгофа Анатолия об Есенине. Весьма поучительно.

 

[Rzay]

Давид Самойлов "Смотрины"
(о встрече начинающей императрицы Екатерины II с заключенным Иоанном Антоновичем)

…Его привел под локоть некий чин
На середину небольшого зала,
Где заседали несколько мужчин
И дама под вуалью восседала.

Он бледен был, обрюзг, нетверд в ногах.
Одет нечисто, несколько всклокочен.
Глаза косили. Слюни на губах.
И женщина произнесла: "Не очень!"

- Кто ты? - его спросили. "Здешний принц".
- Как звать? - Молчанье. "Не знаток меморий",
Блеснула женщина из-под ресниц.
- Ты знаешь, что тебя зовут Григорий!

- Я здешний принц! - и дрогнула губа.-
И вы меня ни в чем не убедите! -
Он чувствовал: решается судьба.
Но женщина сказала: "Уведите!"

Ивана увели. "Такая чушь
Кому-нибудь из вас могла присниться,
Что подобает мне подобный муж?"
Все помолчали. И императрица.

"Но, впрочем, это не моя вина,
Что долг ему Россией не оплачен.
Убавить пищи. И лишить вина.
Он слишком толст и слишком неопрятен".

Его везли от царства, от столиц,
От неожиданных фантасмагорий.
А он орал: "Я сей державы принц!"
Тут навалились: "Замолчи, Григорий!

…Тогда в России были трех корон
Носители (при воцаренье новом):
Екатерина, Третий Петр и он,
Пожалуй, всех законней коронован.

Железными запястьями звеня,
Он все орал, пока его держали:
- Я бедный принц! Забыл, как звать меня
Но я превыше принцев в сей державе!..

А Катерина, бывшая Софи,
Разделываясь с призраком былого,
Перед трюмо сгримасничала: "Фи!"
И приказала пригласить Орлова.

- К чему нам этот? - говорил Орлов.-
Россия сумасбродами богата.
Не зря на государственных орлов
В ней зарятся голодные орлята.

Один из этих треплет в кабаках -
Мирович, в нем сидит Мазепин корень,-
Что, дескать, был бы взвод в его руках…-
Подумала: "И ты был так проворен".

- Но это мысль! Не трогать дурака.
Притворно верить всем его посулам.
И дать ему команду от полка.
И в Шлиссельбург назначить с караулом.

А если сей болван пойдет на вал,
То это совершенно безопасно.
Чуть суматоха - подавать сигнал
И действовать инструкции согласно…-

Он был убит… Но там, на рубеже,
Где сказочные море-окияны,
Неубиенные Петры, Иваны
Грозят короне, пусть они и "лже".
отсюда

 

[Rzay]

РАСТЛЕННЫЕ ЮНОШИ
Михай Эминеску

Чтоб изошли вы желчью, пишу вам эти строки!
Вас, жалкие ублюдки, погрязшие в пороке,
Клянет мое перо.
Пусть, как клеймят скотину железом раскаленным,
Разящий гнев мой выжжет стихом окровавленным
На вашем лбу тавро.
Хоть голос лиры гордой не будет понят вами,
Хотя ваш мозг отравлен позорными страстями
И яд у вас в крови,
Хотя давно лишились вы совести и воли,
Ваш ум убит развратом, утоплен в алкоголе,
И чужды вы любви, -
О, если бы от гнева, как жаркий ключ играя,
В склерозных ваших венах вскипела кровь живая,
Пускай на краткий миг!
Ужель пророк отступит пред насурьмленным фатом,
Перед юнцом бескровным, что истощен развратом
И смолоду - старик?
Живые трупы! Что вас увлечь на подвиг может?
Какая мысль иль чувство иссякший дух встревожит,
Какой порыв добра?
Ваш подвиг лишь в разгуле, лишь в том, что вы сумели
Разбить бутылок сотню, пробушевать в борделе
С полночи до утра.
Вот вы, дыша зловоньем, лежите, как в могиле.
На ложе вашей жизни, что сами осквернили,
Растленны и грязны.
Вы пали ниц покорной, запуганной толпою
Пред шайкою, что правит и жизнью и судьбою
Униженной страны.
Восстаньте! Реют стяги. Овеянные славой.
Встают былые годы когортой величавой,
Воскресший Рим идет.[17]
То, факелы подъемля, богоподобен ликом,
На светлый путь вступает в веселии великом
Властительный народ.
Восстаньте! Над вселенной поет труба свободы.
Ее могучий голос гремит, будя народы, -
Так лев рычит во мгле.
Земля - для всех! Свободны все существа живые!
Свобода! Справедливость! То не слова пустые, -
Мы зрим их на земле.
Летите в пляску смерти, там спор решат мечами!
Пусть ветер понесет вас, как он несет ночами
Вас в танцевальный зал.
Стремитесь, точно волны, смыкаясь в легионы.
Сметайте все преграды, как молнией рожденный
Огня лесного шквал.
Смотрите - пепел ожил, времен разбилась урна,
Звучат былые клики воинственно и бурно, -
То Рим заговорил.
Мужей великих тени встают, готовы к бою,
Траян и Юлий Цезарь с увенчанной главою
Выходят из могил.
Разбились цепи рабства, ломаются короны.
Час пробил! В море гнева и скипетры и троны
Безудержно летят.
Прозревшие народы встают, от сна воспрянув,
И смрадные душонки низвергнутых тиранов
Встречает воем ад.
Нет! Только меди грохот ваш сон тупой развеет.
Поэта голос гневный - увы! - не разогреет
Чувств, обращенных в лед.
Ни долг перед отчизной не увлечет вас к бою,
Ни дева Добродетель с распущенной косою
Огнем вас не зажжет.
И в сердце молодежи, где все мертво и смрадно,
Я, словно коршун, падаль высматриваю жадно,
Спеша пожрать ее.
Я птица, что в полете заоблачном подбита,
Утес в венце из молний, что в высоту зенита
Вознес чело свое.
Так полно! Не клянитесь, что ваши чувства живы,
Что таинству не нужен его покров стыдливый,
Его святой покров.
Молчите! Ваше слово - как плач в веселье пира,
Как хищной птицы голос, поющий песню мира,
Как смех среди гробов.

 

[Rzay]

Вообще странно, что у нас этого Эминеску в советские годы не раскручивали - он вроде как и дядя был весьма прогрессивный, и поэт крепкий - Ахматова переводила, она наверное за абы кого не взялась:

ВЕНЕРА И МАДОННА
Перевод А. Ахматовой

Идеал, навек погибший в бездне сгинувшего мира,
Мира, мыслившего песней, говорившего в стихах,
О, тебя я вижу, слышу, мысль твоя звучит, как лира,
И поет она о небе, рае, звездах и богах.

О Венера, мрамор теплый, очи, блещущие тайной,
Руки нежные - их создал юный царственный поэт.
Ты была обожествленьем красоты необычайной,
Красоты, что и сегодня излучает яркий свет.

Рафаэль, в мечтах паривший над луной и облаками,
Тот, кто сердцем возносился к нескончаемой весне,
На тебя взглянув, увидел светлый рай с его садами
И тебя средь херувимов в запредельной тишине.

На пустом холсте художник создал лик богини света,
В звездном венчике с улыбкой девственной и неземной,
Дивный лик, сиянья полный, херувим и дева эта,
Дева - ангелов прообраз лучезарною красой;

Так и я, плененный ночью волшебства и вдохновенья,
Превратил твой лик бездушный, твой жестокий злобный лик,
В образ ангелоподобный, в ласку светлого мгновенья,
Чтобы в жизни опустелой счастья нежный луч возник.

Опьяненью предаваясь, ты больной и бледной стала,
От укусов злых порока рот поблек и посинел,
Но набросил на блудницу я искусства покрывало,
И мгновенно тусклый образ, как безгрешный, заблестел.

Отдал я тебе богатство - луч, струящий свет волшебный
Вкруг чела непостижимой херувимской красоты,
Превратил в святую беса, пьяный хохот - в гимн хвалебный,
И уже не взглядом наглым - звездным оком смотришь ты.

Но теперь покров спадает, от мечтаний пробуждая,
Разбудил меня, о демон, губ твоих смертельный лед.
Я гляжу на облик страшный, и любовь моя простая
Учит мудро равнодушью и к презрению зовет.

Ты бесстыдная вакханка, ты коварно завладела
Миртом свежим и душистым осиянного венца
Девы, благостно прекрасной, чистой и душой и телом,
А сама ты - сладострастье, исступленье без конца.

Рафаэль когда-то создал лик Мадонны вдохновенной,
На венце которой вечно звезды яркие горят, -
Так и я обожествляю образ женщины презренной,
Сердце чье - мертвящий холод, а душа - палящий яд.

О дитя мое, ты плачешь с горькой нежностью во взоре -
Это сердце можешь снова ты заставить полюбить.
Я гляжу в глаза большие и бездонные, как море,
Руки я твои целую и молю меня простить.

Вытри слезы! Обвиненье тяжким и напрасным было.
Если даже ты и демон, обесславленный молвой,
То любовь тебя в святую, в ангела преобразила.
Я люблю тебя, мой демон с белокурой головой.

 

[Rzay]

Натолкнул меня на это недавний пост Галковского:

Важным признаком слабой и вторичной культуры является генеральная персонификация. Из периода становления национального литературного языка выбирается одна фигура и раздувается в великого отца-основателя. Как правило, это поэт с более-менее романтической биографией. Иногда его роль в национальной культуре действительно исключительна, иногда речь идёт о конвенции, но всегда подобная фигура не имеет никакого значения за пределами местного ареала. В Румынии это Эминеску, в Венгрии Шандор Петефи, в Польше – Мицкевич.

Эминеску-Петефи-Мицкевич. Существуют десятки, если не сотни памятников этим поэтам во всех видах: стоячие, сидячие, лежачие, абстрактые, конкретные, реалистичные, романтичные, традиционные, модернистские, классические, провокативные. Памятники часто не похожи на прототип, и наоборот, очень похожи на культовую фигуру соседей. Такая же картина наблюдается в других малых государствах.

И наоборот, отсутствие явного лидера есть важное свидетельство естественности литературного процесса. Это один из характерных признаков культур мирового значения. Яркий пример – литература Франции. В таких культурах генеральная персонификация может отодвигаться в доисторические времена (Гомер в античности, Данте в Италии, Шекспир в Англии), то есть носить условный характер. Это свидетельствует о сложности развития местной цивилизации, вступающей в период школьной унификации уже с богатой литературной традицией.

В этом смысле у русских всё очень плохо. Пушкин это типичный Эминеску. Его творчество полно заимствований, за пределами России он не популярен, а внутри страны раздут в «наше всё». Это очень точный маркёр национальной дефектности и вторичности...

(правда, Пушкина он дальше хвалит)