Хорошо, но почему тогда сенат не испугался народных волнений в день обсуждения вопроса о судьбе катилинариев? Тем более, что в первом случае (с трофеями Мария) никаких запугиваний не было, а во втором угроза волнений специально раздувалась Цезарем. Мой ответ таков: во втором случае сенату стало страшно, то есть не наплевать. В отличие от эпизода с трофеями.
Статуи Мария были менее страшны сенату, чем народные волнения. А катилинарии были более страшны сенату, чем народные волнения. Все познается в сравнении.
Разумеется, восстановление статуй Мария представляло гораздо меньшую опасность, чем заговор Катилины. Но это еще не означает, что восстановление этих статуй не наносило никакого ущерба престижу сената.
Но они все-таки представляют собой модификацию трибутных комиций.
Управляемую модификацию. Не случайно первое, что сделал Сулла, когда в первый раз привел армию на Рим - заменил трибутные комиции центуриатскими.
Интересно, что же Катон упустил такого "политически единодушного" с ним родственника? Не разглядел?
Не разочаровался в Помпее народ. Это уж Вы, не знаю, на каком основании решили.
Я же это не придумала. Вон, что пишет Цицерон в феврале 61 г. "Тогда Помпей произнес длинную речь в весьма аристократическом духе: авторитету сената он придает и всегда придавал величайшее значение во всех делах. Затем консул Мессала в сенате спросил Помпея о его мнении о кощунстве и об обнародованном предложении. Помпей в своей речи в сенате вообще одобрил все постановления этого сословия." (Att.,1, 14)
Только, как видно, такой демонстрации лояльности сенату было недостаточно. Законопроекты Помпея они все равно не пропустили.
Я же говорю: Помпей в то время пытался угодить и нашим, и вашим. И в итоге оказался чужим и там, и там.
Впрочем, ведь голосование по проекту Флавия не состоялось.
Цицерон (Att., I, 19) пишет, что народ не был заинтересован в этом проекте, что какое-то время шло его обсуждение, оттуда выбрасывались самые одиозные статьи, но в итоге "все это дело, прерванное войной, замерзло".
Вот что пишет Дион Кассий.
Accordingly, when the tribune who moved that land be assigned to the followers of Pompey added to the measure a provision that grants should be made to all the citizens likewise, in order that they might more readily accept this particular feature and also ratify Pompey's acts, Metellus contested every point with him and attacked him so persistently that the latter had him put in prison. Then Metellus wished to assemble the whole senate there. When the other, whose name was Lucius Flavius, set the tribune's bench at the very entrance of the cell, and sitting upon it, offered an obstacle to anyone's entrance, Metellus ordered the wall of the prison to be cut through so that the senate might gain entrance through it, made preparations to pass the night on the spot. When Pompey learned of this, he was ashamed as well as afraid that the people might take offence, and so directed Flavius to withdraw. He spoke as if this were a request from Metellus, but was not believed; for the latter's pride was well known to all. Indeed, Metellus would not give his consent when the other tribunes wished to set him free. Nor would he yield even when Flavius later threatened that he would not allow him to go out to the province which he had drawn unless he would permit the law to be passed; on the contrary, he was very glad to remain in the city.
Pompey, therefore, when he could accomplish nothing because of Metellus and the rest, declared that they were jealous of him and that he would make this clear to the plebs. Fearing, however, that he might fail of their support also, and so incur still greater shame, he abandoned his demands. Thus he learned that he did not possess any real power, but merely the name and envy resulting from his former authority, while in point of fact he received no benefit from it; and he repented of having let his legions go so soon and of having put himself in the power of his enemies. (37, 49)
Народному собранию было просто безразлично, а сенат активно воспротивился. Возможно, Помпею и удалось бы провести этот закон, но он решил не рисковать. Он вообще не любил рисковать.
Благодаря Сулле без одобрения сената ни один законопроект вообще не мог быть вынесен на обсуждение НС. Так что Помпей и Красс преодолели очень серьезные барьеры.
Да я знаю. Я потому и говорю, что первый проект - о восстановлении власти трибунов - они должны были провести через сенат. Зато все остальное, насколько я понимаю, можно было уже вносить напрямую в НС.
А барьеры, разумеется, были очень серьезными. До этого все подобные попытки проваливались. Помпей и Красс этот проект именно продавили.
Разве что пример ближе 
