Плетение 2

Nan Kan

Xiong
Я люблю ночь. Не понимаю, как можно ее не любить. Точно также как никогда не понимал, как можно не любить горький шоколад. Да, ночь пугает нас тем, что мы одни, и если что-то случится никто не придет на помощь. Но в этом одиночестве скрыто главное: мы одни, и в это время мы не можем лгать, потому что одиночество открывает нас, вытаскивая на поверхность все: хорошее и плохое. А? Чего в тебе больше? Не этого ли ты и боишься больше всего?
Я уже не боюсь. Я видел многих из тех, кто живет во мне - демонов и ангелов.
На встречу с одним из них я и иду сейчас по темным улицам этого города, похожего на лабиринт, что был выстроен когда-то на Крите.
 

Charlo

Маркиза дю Шевед
в этом одиночестве скрыто главное: мы одни, и в это время мы не можем лгать
И в этом - первый из вереницы ночных обманов. Уйдут люди из плоти и крови, вокруг станет темно и тихо, и выступит тебе навстречу то, чего не прогонишь ни криком, ни шепотом. Твой ангел с рогами и хвостом, твой демон, шелестящий прохладными белыми крыльями. И ты будешь стискивать зубы от радости и смеяться от горя, не узнавая ни того ни другого. И страх рассыплется в песок от невозможности остановить дрожь. Хвост с кисточкой жестких черных волос обовьется вокруг кончиков белых перьев, белое покрывало встопорщится над острыми рожками, Демангелон выйдет тебе навстречу из лабиринта, которым проклятый архитектор застроил всю твою душу. Улыбнись ему.
 
Улыбнись ему.... и ты поймешь.... поймешь, что он - это ты. Ты, исковерканный, измученный жизнью, которая с каждым новым днем бьет тебя по лицу своей справедливостью. Ты - вечный спутник, чья доля лишь следовать уже по намеченному пути; по узким горным тропкам, когда под ногами лежат родные места, но ты уже не чувствуешь их. Не знаешь, что сердце, которое ты с криками, с болью, с кровью оторвал от самого, что есть в мире дорогого, больше не воскреснет. И будешь вынужден ты - идти плутая, словно в лабиринте, забывая о себе, о своем прошлом....
Но все же - собери волю в кулак, и улыбнись ему.... Ведь он - это ты!
 

Ирина

Квестор
Улыбнись ему.... и ты поймешь.... поймешь, что он - это ты.
Нет! Он никогда не сможет стать мной…лишь завладеть. Им прожита бесконечно долгая жизнь во тьме, полная зла и коварства. Мне её не вместить! Я – мотылек, бабочка-однодневка. Мой путь похож на серпантин, на узкую, кривую улочку, по обе стороны которой, плотно прижавшись друг к другу стоят каменные великаны. Их стеклянные глаза отражают свет…Он манит и притягивает. Один, другой..и уже сотни и тысячи мотыльков, поддавшись иллюзии света, закрывают холодные глазницы великанов огромным, пока еще живым, бельмом…Я не глупый мотылек! Я различаю Свет!
 

Charlo

Маркиза дю Шевед
Демангелон выйдет тебе навстречу из лабиринта, которым проклятый архитектор застроил всю твою душу
идти плутая, словно в лабиринте
Мне её не вместить!
И король призвал к себе пятьсот геометров, и пятьсот топографов, и пятьсот строителей, и одного шута. Шута, чтобы открыл душу для изучения, топографов, чтобы сделали карту найденного там лабиринта, геометров, чтобы исправили составленную карту и начертили новый, совершенный лабиринт, и строителей, чтобы его построили, прекрасный, безупречный, озаренный Светом. А потом королевским указом было велено Шуту принять новую, идеальную душу. И Шут выполнил королевский указ...
А потом король вытер слезы, и, не глядя на придворных, призвал еще одного человека - своего духовника. И попросил наложить на себя самую строгую епитимью, чтобы искупить грех содеянного. А о Шуте сложили балладу - страшную, как детская сказка, горькую как полынь.
 

Nan Kan

Xiong
- Вот такая история, - улыбнулся мой собеседник. – Ее рассказывали уже многие, и каждый по-своему. Это означает, что узнать, как все было на самом деле, уже невозможно.
Он стоял передо мной, а я никак не мог поверить в то, что он оказался вот таким... Не ангел и не демон – демоноангел (ангелодемон – ненужное зачеркнуть), как и многие из нас, так же платящий дань свету и тьме (ведь все дело в соотношении, не так ли?), похожий на меня, на тебя, на любого и каждого.
И еще одна глупая мысль пришла мне в голову: хорошо, что эта история случилась на самом деле, если бы она была частью какой-то книги или фильма, то возникло бы слишком много «почему». Почему он так похож на меня? Почему город вокруг напоминает лабиринт? Почему он рассказал мне эту историю? Почему пошел дождь, превращая город в зеркало, удваивающее фонари, дома и нас с ним? Или же мы не имеем отражений?..
Я рассказал ему об этом, мы посмеялись, но все же бросили беглый взгляд на мокрый асфальт у нас под ногами.
 

johnny

мизантроп
И зеркала луж, дрожащие в холодном свете фонарей отразили два лика. Черных, как антрацит, белых, как крошеный мрамор. Жар и озноб в двуедином теле. Холод, холод, холодочек, приходи ко мне дружочек... Некуда идти. Это твой город, ты знаешь его имя, или нет, тебе лишь кажется, что ты его знал, в любом случае это не поможет тебе найти цель своего блуждания в его артериях, забитых грязью и тромбами пробок.
 

Ирина

Квестор
А потом король вытер слезы, и, не глядя на придворных, призвал еще одного человека - своего духовника. И попросил наложить на себя самую строгую епитимью, чтобы искупить грех содеянного. А о Шуте сложили балладу - страшную, как детская сказка, горькую как полынь.
Занавес опустился…робкий, едва уловимый вздох, прошелестел по залу…коснулся балконов бельэтажа и разразившись громом аплодисментов, рухнул вниз! Браво! Это освободившись из плена иллюзий, смакуя свободу и чувствуя жизнь, неистовствовал зритель! Браво!...
На сцену вышел Шут, зажав в руках две маски…он объявил начало второго действия.
 

johnny

мизантроп
Два огромных человека, затянутых с ног до головы в черное трико вывели под руки на подмостки плачущего Короля. Под шум рукоплесканий, разбившихся о берег сцены штормовой волной, Шут поменял свою нелепую шапку на колпак палача. Алый, как кровь из перерезанной артерии. С грохотом выкачен был на зыбкое пятно света эшафот с плахой. Зрители, пятная одежды срамным, завыли от восторга предчувствия Великого Зрелища. Король пал на колени. Палач, повернувшись ко всем, отворил свою грудь, и воцарилась тишина. Ибо душа Его была идеальна, как Вечность, как сама Смерть...
 

Ирина

Квестор
Колпак палача и идеальная душа?...Что это? Замысел или умысел? А может быть это ошибка Автора?...Холод, холод, холодочек, приходи ко мне дружочек…- глухим протяжным эхом пронеслось по залу. Замерло. Коснулось пламени свечей, едва заметный блеск которых, придавал происходящему оттенок нереальности и гротеска. С секунду поиграв язычками пламени, погрузил зал во тьму…Неожиданно, вопреки воле Автора, каждый из присутствующих почувствовал себя участником происходящего на сцене действа. Зал ликовал! Впервые он мог влиять, мог изменять, мог наделять или лишать, не взирая на Автора и Его сценарий! Зал задохнулся от восторга – он есть сила, он есть власть! Казнить! – хрипя и напрягая связки, кричат одни. Помиловать! – упорствуют другие…Зал разделился, сам в себе…Уже забыли о сюжете, о короле и палаче…Все делят Власть, бряцают Силой.
 

Nan Kan

Xiong
Певец знал о том, что все мы - лишь часть общего замысла. Театр не был ему известен, потому он и не говорил об актерах и Пьесе. Но, уходя из Черного Города, он сложил сказание о короле и шуте. Умирал король под одобрительные возгласы и плач собравшихся на площади, но тишина воцарялась над миром, когда шут открывал свое лицо. Печальная песня о власти и смерти.
Она не нужна была тем, чьи топоры должны были сокрушить устоявшийся порядок мира. Правители искали власти над миром, а вольные воины и разбойники, стремившиеся стать их подданными, мечтали о богатствах и славе. И сказание забыли. О нем осталось только упоминание в одной из версий "Сказания о Певце", да столь ненавидимые Певцом эльфы подхватили его сюжет и воссоздали его во множестве вариантов во времена "Скалы увитой лозами".
Странные повороты иногда делает история...
 

Charlo

Маркиза дю Шевед
Неожиданно, вопреки воле Автора, каждый из присутствующих почувствовал себя участником происходящего на сцене действа
Зрители, пятная одежды срамным, завыли от восторга
Автор сидел в уголке за кулисами и держал наготове гигиенический полиэтиленовый пакет
приличной емкости. Зрителей он не видел, даже и не думал об их существовании. Актеров искренне жалел. Все происходящее на сцене было естественными выделениями его души, так же как и то, что он только что оставил в отхожем месте, было естественными выделениями его тела. Да, это вам не розы с ромашками. Но держать в себе эти эманации было никак невозможно, и тело и душа рисковали пропасть от заворота кишок. Исполнитель роли короля возопил как-то уж очень близко к авторскому замыслу, и драматург наклонился поближе к пакету. Но тут субретка на вторых ролях сфальшивила и пакет пока не понадобился. Автор перевел дух. Может в этот раз обойдется? Пьеса провалится и не придется пожимать руки исполнителям, делая вид, что гримаса от мерзкого вкуса во рту - расстроганная улыбка. И тут донесся рев зрительного зала, впервые за много лет существования этого театра преодолевший путаницу занавеса. Это было так по-настоящему, так неистово и правдиво осветило самые затхлые уголки авторской души, что несчастного почти вывернуло наизнанку. Стоявший неподалеку помреж пробормотал под нос что-то об уборщице, которая невесть где ходит, и под благовидным предлогом ее поисков поспешно удалился. А драматург вытер лицо большим платком и, вздохнув со всхлипом, потянул из кармана записную книжку. Зарождался новый шедевр.
 

Sasha A.

Плебейский трибун
Он был маленький, голенький, со сведенными лапками. Такой жалкий, синюшный и худой.
- Ты кто? - спросил Писатель.
- Ш-ш-шедевр, - клацнул он зубами от холода.
- Врешь, - отмахнулся Писатель, перевернулся на другой бок и сладко зевнул. - Шедевры такими не бывают.
- Б-б-бывают.
Писатель хмыкнул и натянул одеяло на голову.
За окном шумел осенний дождь. Уродец сопел и всхлипывал.
Писатель сердито обернулся.
- Кыш! Иди отсюда!
Тот все сидел и дрожал.
- Вот привязался... Ну, чего тебе надо?! Шедевры - они пухлые, округлые, пахнут новенькими купюрами, женскими духами и взглядами завистников! А ты?! Не мешай спать!
- П-п-прощай, - всхлипнул уродец и растаял предутренним туманом.
Писатель опустил голову на подушку.
Сон не шел.
- Зря я его прогнал, - с замирающим сердцем подумал Писатель. - Пухлой и округлой бывает только коньюктурщина. А настоящие шедевры - они такие - убогие поначалу.
Дождь припустил сильнее. Тень голой ветки металась на стене в предсмертной агонии.
 

Ирина

Квестор
Дверь палаты легонько скрипнула…
- «Гренкин, в процедурную! Я не девочка, чтоб за тобой бегать! Через 5 минут не будет – засыпай как хочешь, понял?» – Земфира Палладиевна поправила шторку и прикрыла форточку – « Не лето, нечего окна-то хлебенить…» Еще немного поворчав, старшая наконец-то исчезла за облезлой дверью палаты.
– «Надо вставать…без снотворных не обойдусь…» - Писатель нащупал тощей ногой тапочку, затем вторую – «Бр-р-р-р…холодно…Кто окно открытым оставил? Ты, Музыкант? В следующий раз, когда ко мне Шедевр придет, я его к тебе отправлю…хе-хе-хе» – Гренкин, прищурив свои и без того малюсенькие глазки, глянул в сторону соседа. Тот испуганно глядел на Писателя, маленькие пухленькие ручки Музыканта дрожали, пытаясь натянуть на себя тяжелое солдатское одеяло…
- «Боисся?…не боись…у-у-у…» - Писатель сделал «козу», икнул и по-отечески потрепал Музыканта по щеке – « не боись…этот урод только ко мне приходит…и то ежели про циклодол забуду.»
- «Ать-два!» – ловко крутнувшись на пятках, Гренкин замер перед дверью, будто что-то вспоминая. Затем, подавшись немного вперед, чеканя шаг и размахивая руками он двинулся по направлению к процедурной.
 

Nan Kan

Xiong
- Интиллигенты эти, - сказал дежурный, разливая чай, - все сплошные психи. Их на лечение не направляют толко потому, что тогда бы пришлось много психушек построить, а это расходы. Дешевле их по домам держать, а к нам везти только если уж сильно буйствовать начинают. Да... А все почему? Потому что не умеют они просто на все смотреть. Вот, стакан. И то у нас в стакане? Чай. А, кстати, могло бы быть и пиво... – он взглянул на меня с легким укором. – Да... Но сейчас это чай. И что я не делаю, чаем он и останется, пока я его не выпью. А у них? Да, чего только они в этом чае не видят. И не только в чае. Понимаешь? У меня иногда от простой дейстительности перегрузка в мозгах, а у них... То божественная любовь повсюду, то черти из углов лезут, то всякие драконы с эльфами. Вот крыша и съезжает. Ну, мы ее, конечно, поправляем, стараемся, но гиблое это дело, скажу я тебе. Ее правь не правь, а пока человек не начнет видеть стакан с чаем, а не любовь божественную – ничем его не поправишь. Так и будут к нему шедевры в окно лазать.
Да! У этих чудиков и глюки ненормальные. Вот, к обычному человеку, когда у него крыша съедет, кто приходит? Родственники там, по супружеской линии, шпионы, пришельцы, бабы... Кстати, иногда такие красавицы ходят... Мда... А к этим – шедевры. Ты бы видел это чудо... Оно даже напугать толком не может, настолько хилое. Идет вчера по коридору все в соплях. «Что такое?» - говорю. «Прогнали..» - хнычет. Ну, ничего, чайком попоил, вот как тебя сейчас и отправил дальше. А к музыканту все Гармония бегает, страшная на вид... Тоже все никак не уживутся. А к этому... Из пятнадцатой... Ну, он хмурый всегда ходит. Так к нему один раз такая тварь прилетала, с хорошую корову размером, и все пыталась в форточку пролезть. Да, весело тогда было...
 

Sasha A.

Плебейский трибун
- Пересекая Иордан...
Взмахну крылом и расплескаю голубые небеса.
Услышу ветра удивленный возглас и улыбнусь,
прощаясь навсегда.
Пересекая Иордан...
Надую парус женской грудью.
Взметну волну нефритовой стеной и рассмеюсь,
исчезнув в никуда.
Пересекая Иордан...

Пациент из палаты №15 закрутил кран.
В кафельной тишине звякнул металл.
В нестерпимом свете казенных ламп блестнуло лезвие, занесенное над запястьем.
 

Ирина

Квестор
Рука с зажатым в ней скальпелем застыла в воздухе…
– Нет…сверху не удобно будет, …лучше снизу и чуть поддеть…- Зяма зажал в левой руке запястье Киры.
- Подожди – Кира выглянула в коридор и прислушалась…- Показалось…Рано еще, дежурный в 12, а то и в час притопать может. Вчера девчонки до двух не спали, летучку ждали…»
Кира присела на краешек топчана, ее слегка знобило - Не промахнешься? Этим скальпелем вчера старшая карандаши точила. Дать брусочек?
Зяма попробовал пальцем острие – Пойдет…А ты не дрейфь. Тут делов-то, раз и все!
Он уверенно захватил в свою, похожую на лопату пятерню, тоненькое Кирино запястье…Слегка придавив скальпель к запястью, Зяма резко рванул его вверх! Оп-па, и толстенная суровая нитка, безжалостно перетянувшая Кирину руку, осталась в Зяминой ладошке…
- Уф-ф-ф, - облегченно вздохнула Кира – кто ж знал, что шерстяной надо. Сказали ниткой – я и замотала! Ладно, Зям…таблетки не забудь и давай, спокойной ночи! А я почитаю еще, мне все равно дежурного ждать…
- Пересекая Иордан…- тихонько мурлыча себе под нос, уже успевшую надоесть за день песенку, Зяма прошаркал по коридору и скрылся за дверью палаты…
 

nasty knight

Консул
- Пересекая Иордан...
А я думал, Иордан широкий и полноводный, как Волга! Или, как Днепр, на худой конец. Н-да... Великая река, воспетая пророками, оказалась чуть шире канавы во дворе моего детства. Канава была длинная и извилистая, местами раширялась так, что взрослый с трудом переступал. В таких местах мы перекидывали мостики. Вдохновенно играли в кораблекрушения. Мы пускали бумажные кораблики и бежали наперегонки с водой . Побеждал тот, кто успел подхватывать свой кораблик у самой дыры в заборе...
Тогда-то кто-то придумал называть нашу канаву Иорданом. За благозвучность, полноводность и вообще - надо же как-то звать великую реку?
И вот стою на берегу Иордана. Солнечные блики на мутной воде. На противоположном берегу семья располажилась на пикник. Мужчина разбирает складной пластиковый стол, женщина рыжая, стройная, в темных очках, скучая, сидит в шезлонге. Девочка в ярком подгузнике возиться с игрушками. Я улыбаюсь женщине. Она снимает очки, смотрит удивлено, но тоже улыбается.
"Пересекая воды Иордана"... Три сильных взмаха весла - если на лодке, три минуты - если вплавь. Но .... Я останусь здесь, и никогда не пересеку Иордан. Там, на восточном берегу великой реки - совсем другая жизнь. Взрослая. Серьезная. Семейная. Там нет места фанатзиям. Там даже дети - маленькие взрослые.
Я останусь здесь. Я вижу двор моего детства, канаву Иордан и веснушки на носу у Оксанки.
Здесь я могу быть странным. Ко мне даже захаживает Муза... И здесь я не боюсь быть таким. На восточном берегу. Я знаю - стоит мне пересечь Иордан - и я стану другим. И та рыжая женщина улыбнется мне по-другому, и все будет иначе. Но я больше никогда не смогу вернуться. Я остаюсь здесь...
 

мирабелла

Проконсул
[ Ко мне даже захаживает Муза... .

Поскребется в дверь,прошмыгнет внутрь,боясь соседских пересудов... Я предлагаю ей чаю. Муза сидит очень прямо в моей захламленной квартире, косясь на новенький ноутбук. Он - единственное ,что связывает меня с миром.. Муза вскакивает,опрокидывая вазочку с печеньем. В последний момент я ловлю ее... Моя Муза стремительно,как от маньяка,бежит в прихожую,бормоча пардоны и обещания зайти еще...
Я возвращаюсь к компьютеру. Вздыхаю.
Если Муза иногда возвращается - значит ли это,что я не вполне безнадежен?...
 

Янус

Джедай
Ну, ты не торопись, побудь ещё! Куда тебе идти, если идти некуда? Домой? А что такое "дом"? Временное пристанище? Вот именно - "временное"... Сменить одно "временное" на другое - это, наверное, и называется смертью... Так и живём, точнее - умираем... Выторговывая себе лишние секунды, минуты, дни, годы... И аккуратненько так складывая всё в стеклянную баночку. Вот она, наша жизнь, посмотри на неё! У нас у всех разные баночки - у кого побольше да покрасивше, у кого поменьше да потусклее, но суть - одна, наполнение - одно: секунды, минуты, дни, годы... Ну что, почувствовал себя миллионером? А теперь размахнись - и грохни эту свою баночку о землю! Ведь прошлого - уже нет. Попробуй-ка верни себе детство или молодость! Не получается? Значит, не хозяин ты своему прошлому? Так отпусти его восвояси! Попользовался - будь добр, верни обратно в целости-сохранности! И попробуй жить так, как будто у тебя есть разрешение на один этот день. А "завтра" - уже не будет. Попробуй!..
Ну, и заходи, поболтаем...
 
Верх