Artaxerxes
Консул
Или это моя ошибка при взятии информации из журнала или же опечатка в самом журнале, к сожалению не ясно....
Но речь идёт именно о первой жене Петра Первого.
Русские самозванцы Xvii, Xviii, Xix веков
- Автор темы Artaxerxes
- Дата начала
Или это моя ошибка при взятии информации из журнала или же опечатка в самом журнале, к сожалению не ясно....
Но речь идёт именно о первой жене Петра Первого.
Artaxerxes
Консул
№35. «Царевна Наталья Алексеевна, сестра императора Петра I»
[1717/1718? — после 1736?] — Девора (монашеское имя)
Настоящие имя и жизнь этой самозванки до принятия ею пострига неизвестны. Скорее, всего она была российская подданая, русская. По неподтвержденным данным — уроженка Нижегородского или соседнего с ним уезда и дворянка. Умела читать и писать. Исповедовала православие, но неофициальное — принадлежала к поповщине, одному из направлений старообрядчества. Когда и при каких обстоятельствах она приняла постриг, мы не знаем.
Уже примерно, в 1706/1707 году «оная Девора с протчими старицами жила в Керженском лесу за Пафнутьевом починком в кельях». Скорее всего, там она и «проявилась». Это произошло, видимо вскоре после 18 июня 1716 года — смерти настоящей царевны Натальи.
На первый взгляд, странно что Девора (раскольница!) выдавала себя за любимую сестру Петра I (антихриста в глазах староверов) — женщину, которая одна из первых стала вести себя на западный манер. К тому же молва обвиняла Наталью в том, что она рассорила Петра с его первой женой. Очевидно самозванка изображала не ту царевну, которая жила во дворце, а другую — «подлинную». По стране гуляли слухи, что царствует «немец», которым подменили малолетнего Петра. Были уверены в этом и керженские староверы — в частности, знакомый с Деворой старец Пахомий. Возможно, самозванка тоже использовала мотив подмены, создавая свою мифическую биографию, — к примеру, рассказывала, что и ее в детстве заменили «немкой», отдав на воспитание в дворянскую семью.
В новом качестве Девора установила связи с муромско-вязниковскими староверами, причем вместе с поповцами, и стала получать от них все необходимое. Она несколько раз посещала Муром и Вязники, путешествовала по Нижегородскому уезду — в частности, бывала в принадлежащих И.П. Мошкову, селе Никольском (Каменка), деревнях Анкудиновка и Кутемина. В конце-концов, она фактически возглавила региональную общину поповцев, а также вполне возможно, стала одним из лидеров поповщины в общероссийском масштабе. Возможно также, что ещё до 1730г. лжецаревна съездила в Польшу — в знаменитую старообрядческую общину Ветку (на р. Сож близь Гомеля).
Примерно в 1730г. Девора поселилась в десах Муромского уезда «за Окою Рекою». Она и ее соратницы покинули Креженец потому, «что в том лесу кельи их згорели (видимо от рук сыщиков)». Но, возможно переселение было вызвано и появлением у самозванки недоброжелателей в среде местных «старцев». Согласно одному неподтвержденному доносу, кто-то из керженских поповцев узнал о нецарском происхождении Деворы.
В муромском скиту, помимо «стариц» Анфисы, Авдотьи (Евдокии), Иринархи, с Деворой жили и другие приверженцы её «согласия» (поповщины) — «старики и трудники», «черницы, и бельцы и белицы». По словам «девки»
Матрены Васильевой, которая у той «старицы жила с год» (в 1730-1731гг.), Девора «царевною себя называет, и тое де старицу все живущие в муромских лесах старицы и белицы за царевну почитают. Да к той же старице посылают всякого съестного припасу муромцы...Данила Железняков, Фёдор Мяздриков и Павел Самарин для того, что де оные муромцы с тою старицею в расколе в поповщине согласны, и оные де муромцы за царевну её почитают же». Муромец Григорий Пашин стал даже проводником к скиту самозванки — после того, как в 1732г. он «к той Деворе в кельи провожал жить» свою сестру Марью и дал «милостыню» отшельницам. Навещал «царевну» и вязниковец Фёдор Малюшин. Так зимой 1732г. он привозил обитателям ее скита «на пропитание всякого хлебного запаса».
В 1731-1732гг. в новом скиту Деворы было пополнение. Во-первых, появилась монахиня Анисья. Правда мы знаем только, что ранее она была «девкой» и что Девора «постригла ее собою». Во-вторых, самозванка привезла к себе «девку» Прасковью — дочь Ивана Бирюкова, крестьянина деревни Десницевой Владимирского уезда. Прасковья «жила у ней, старицы, в ските полгода», и хотя верила, что «оная старица — не простая: она де царевна», тем не менее пошла ей наперекор. Вот как «девка» вспоминала об этом: «...И хотела де меня постричь, токмо де я постритца сама не захотела и уехала де домой по-прежнему». В-третьих, некоторое время «жили в в одном ските с старицей Деворой и на неё стряпали» Данила Афанасьев и его племянник Петр — беглые крестьяне кн. С.Г. Долгорукова, жившие до того в деревне Польце Муромского уезда.
Между 1731 и 1734 годами при Деворе на положении «бельца» видимо жил какое-то время, «расколоучитель»-поповец Петр Пляшниковский (раз он позднее бывал у неё, как старый знакомый). Примерно тогда же «у той Деворы жил же и строил кельи» Иван Фролов Большой — крестьянин деревни Высокой (Высоково) Муромского уезда. После этого он был проводником до скита «царевны» и даже привез Деворе свою сестру Феклу (по её же просьбе). Та постриглась в скиту, получив имя Федосья.
«И оную де старицу Девору...все живущие в том её ските черницы и бельцы и белицы,... и вязниковцы, и протчие, которые тое Девору знали, называли царевною и прикладывалиь к руке её, Девориной, вменяя подлинно за царевну». В ответ «оная де Девора в праздники Господцкия пекла сама просфиры и раздавала в ските своем всем имеющимся старицам и белицам, вменяя вместо антидора».
Благодаря многочисленным подношениям и пожертвованиям, самозванка разбогатела. Она купила у некоего Гостева землю в муромских лесах, на которой начала строит новые кельи. При этом богатство лжецаревны служило доказательством её «подлинности». Например, вот так рассуждал «расколоучитель» Борис Словущий, крестьянин деревни Петриной дворцовой Ярополческой волости Вязниковского уезда: «у простой де столко денег не будет; либо де она царица, либо царскова рода».
Уже до конца 1731г. Девора из Муромского скита съездила в Москву. Иван
Емельянов, крестьянин деревни Шустовой Муромского уезда, рассказывал, что «возил де он старицу... которая де называла себя царевною, из Мурома в Москву... А что де та старица подлинно царевна, о том де ему подлинно ведомо от муромских жителей от Данила Железникова и Фёдора Мяздрикова. И как де он, Иван, тое старицу привёз в Москву, и в дом де, в котором она жила, приезжали знатные господа к той старице на поклон. И для того де он, Иван, тое старицу признавает за царевну». Рассказчик также отмечал, что он «потаённую царевну возил в Москву з другими некоими, а не один» и что «оная старица в Москве жила в монастыре в каменной полате».
Кроме того, Девора посещала, как и раньше Вязниковскую слободу и, переходя из дома в дом, жила у местных поповцев, которые её «называли царевною и прикладывались к руке, вменяя подлинно за царевну». Её путь к Вязникам и обратно лежал по-прежнему через Муром, где она, видно, тоже бывала не раз. Известие, датированное концом 1732 года, гласит: «...Которая из муромских лесов старица-царевна староверка когда того города Мурома в доме у... Данила Железникова бывала, и ту де царевну зять ево Павел Самарин, и Фёдор Мяздриков, и муромский же де их комиссар Осип Иванов сын Названов, и муромцы ж де Иван Стулов и Григорей Фёдоров сын Пашин с протчими за царевну почитают подлинно...».
Итак, местные поповцы были в основном сторонниками самозванки. Группу же сочуствующих (знали о «царевне», но не доносили и даже рассказывали о ней другим, хотя по указу от 10 апреля 1730г. за это их ждала смерть) состовляли те представители безпоповщины, которые были связаны со старцем Пахомием. Они не считали поповцев еретиками, хотя часто спорили с ними.
Мы знаем о двух диспутах между поповцами и беспоповцами — оба были в Муроме: один — в доме Павла Самарина (конец 1732 года), другой — в доме земского писаря Александра Герасимова (6 января 1734-го). Девора почему-то на них не присутствовала. Возможно, это был её выбор, а может быть, её и не звали. Народное сознание того времени было патриархальным, и женщина (даже на троне!) считалась неполноценным существом.
Примерно в конце 1733 года Девора из лесного скита «уехала с пришедшим к ней ис Полши дьячком... на реку Ветку в монастырь». С собою лжецаревна взяла старицу Анфису. По пути она остановилась у Фёдора Бирюкова в селе Богоявленском Владимирского уезда: «И оной Бирюков с сыном и с прилучившимися подлинно ее за царевну почитали». Затем Девора, по идее, должна была проехать через Муром.
В январе-феврале 1734 года она какое-то время жила в Вязниках. Сначала «царевна» остановилась у вдовы Дарьи Астафьевой, потом переехала к её сестре Анне. При этом «оная старица... ходила белицею девкою в шапке и вь юпке». Затем самозванка перебралась в дом вдовы Татьяны Турицы. В этот период с ней также общались и «почитали её за царевну» вдова Фетинья, Рукавишниковы, Малаховы, Котельниковы «и другия вязниковцы». Им Девора говорила, «что хочет ехат в Москву к дочере помянутой Дарьи Остафьевой, которая ту царевну знала ж...». Из Москвы дальнейший путь «царевны», видимо, лежал в Стародуб, а далее — в пограничные с Речью Посполитой леса.
Примерно с лета 1734 года она жила в Ветке с Анфисой. Позднее туда прибыли старицы Авдотья, Анисья и «белица» Марья Пашина. Последняя там приняла постриг и получила имя Маланья. Где-то в начале 1735 года Маланья и Авдотья отправились обратно в Муромский уезд. Скорее всего, они и принесли весть, что «царевна», вернувшись в Россию, сменит место жительства.
Эту новость весной 1735 года «расколоучитель» Василий Шивка (крестьянин деревни Селивановой Муромского уезда) изложил так: «В муромских де лесах жила старица, которая называла себя царевною... и ис тех де муромских лесов ездила в Польшу и хочет поселится в кадомских лесах, которые от города Касимова в близости, о чем ведают муромцы Данила Железняков и Фёдор Мяздриков». («Кадомские леса» были от скита Деворы примерно в 65 верстах). Но был и другой вариант этой новости — «что та царевна ис Полши выехала и хочет поселитца в кириловских лесах в Керенском, понеже де те лесы великии и крепких мест много...». «»
Не исключено, что желание Деворы покинуть Ветку было вызвано недоверием к ней, возникшим в среде тамошних обитателей. В конце 1736 или начале 1737 года беглый поп-вязниковец Иван Васильев, вернувшийся из Ветки, отозвался о Деворе так: «Та де старица — воровка и обманщица». Как бы то ни было, отъезд лжецаревны оказался вынужденным. В марте — августе 1735 года российские войска разорили Ветку и схватили большую часть её жителей. Деворе же удалось ускользнуть.
В конце 1735 года она со свитой тайно добралась до слободы Мглинки Почепского уезда и нашла приют у тамошнего войта (выборного управителя) Федота Ларионова. Тот, будучи тайным старовером, помогал собратьям — «высланных из местечка Ветки российского народу разных чинов людей росколщиков (которых велено было ловить и приводить, где указом повелено) не токмо [не] ловил, но от того их охранял и тайно близ той слободы в лесу содержал». Правда, на следствии бывший войт сознался лишь в том, что «были у него... расколнической слободы Елейки расколницы черницы человек с шесть (а имян их не знает) для прошения милостыни, и он... тех расколниц в доме у себя накормил, и оныя расколницы у него ночевали одну ночь и пошли в означенную слободу Елейку по-прежнему».
Скорее всего, Девору на пути в Москву схватили и в соответствии с указами как «раскольницу»-монахиню, вышедшую с Ветки, сослали «внутрь России» в монастырь под строгий надзор.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 7. Стр. 66-67
[1717/1718? — после 1736?] — Девора (монашеское имя)
Настоящие имя и жизнь этой самозванки до принятия ею пострига неизвестны. Скорее, всего она была российская подданая, русская. По неподтвержденным данным — уроженка Нижегородского или соседнего с ним уезда и дворянка. Умела читать и писать. Исповедовала православие, но неофициальное — принадлежала к поповщине, одному из направлений старообрядчества. Когда и при каких обстоятельствах она приняла постриг, мы не знаем.
Уже примерно, в 1706/1707 году «оная Девора с протчими старицами жила в Керженском лесу за Пафнутьевом починком в кельях». Скорее всего, там она и «проявилась». Это произошло, видимо вскоре после 18 июня 1716 года — смерти настоящей царевны Натальи.
На первый взгляд, странно что Девора (раскольница!) выдавала себя за любимую сестру Петра I (антихриста в глазах староверов) — женщину, которая одна из первых стала вести себя на западный манер. К тому же молва обвиняла Наталью в том, что она рассорила Петра с его первой женой. Очевидно самозванка изображала не ту царевну, которая жила во дворце, а другую — «подлинную». По стране гуляли слухи, что царствует «немец», которым подменили малолетнего Петра. Были уверены в этом и керженские староверы — в частности, знакомый с Деворой старец Пахомий. Возможно, самозванка тоже использовала мотив подмены, создавая свою мифическую биографию, — к примеру, рассказывала, что и ее в детстве заменили «немкой», отдав на воспитание в дворянскую семью.
В новом качестве Девора установила связи с муромско-вязниковскими староверами, причем вместе с поповцами, и стала получать от них все необходимое. Она несколько раз посещала Муром и Вязники, путешествовала по Нижегородскому уезду — в частности, бывала в принадлежащих И.П. Мошкову, селе Никольском (Каменка), деревнях Анкудиновка и Кутемина. В конце-концов, она фактически возглавила региональную общину поповцев, а также вполне возможно, стала одним из лидеров поповщины в общероссийском масштабе. Возможно также, что ещё до 1730г. лжецаревна съездила в Польшу — в знаменитую старообрядческую общину Ветку (на р. Сож близь Гомеля).
Примерно в 1730г. Девора поселилась в десах Муромского уезда «за Окою Рекою». Она и ее соратницы покинули Креженец потому, «что в том лесу кельи их згорели (видимо от рук сыщиков)». Но, возможно переселение было вызвано и появлением у самозванки недоброжелателей в среде местных «старцев». Согласно одному неподтвержденному доносу, кто-то из керженских поповцев узнал о нецарском происхождении Деворы.
В муромском скиту, помимо «стариц» Анфисы, Авдотьи (Евдокии), Иринархи, с Деворой жили и другие приверженцы её «согласия» (поповщины) — «старики и трудники», «черницы, и бельцы и белицы». По словам «девки»
Матрены Васильевой, которая у той «старицы жила с год» (в 1730-1731гг.), Девора «царевною себя называет, и тое де старицу все живущие в муромских лесах старицы и белицы за царевну почитают. Да к той же старице посылают всякого съестного припасу муромцы...Данила Железняков, Фёдор Мяздриков и Павел Самарин для того, что де оные муромцы с тою старицею в расколе в поповщине согласны, и оные де муромцы за царевну её почитают же». Муромец Григорий Пашин стал даже проводником к скиту самозванки — после того, как в 1732г. он «к той Деворе в кельи провожал жить» свою сестру Марью и дал «милостыню» отшельницам. Навещал «царевну» и вязниковец Фёдор Малюшин. Так зимой 1732г. он привозил обитателям ее скита «на пропитание всякого хлебного запаса».
В 1731-1732гг. в новом скиту Деворы было пополнение. Во-первых, появилась монахиня Анисья. Правда мы знаем только, что ранее она была «девкой» и что Девора «постригла ее собою». Во-вторых, самозванка привезла к себе «девку» Прасковью — дочь Ивана Бирюкова, крестьянина деревни Десницевой Владимирского уезда. Прасковья «жила у ней, старицы, в ските полгода», и хотя верила, что «оная старица — не простая: она де царевна», тем не менее пошла ей наперекор. Вот как «девка» вспоминала об этом: «...И хотела де меня постричь, токмо де я постритца сама не захотела и уехала де домой по-прежнему». В-третьих, некоторое время «жили в в одном ските с старицей Деворой и на неё стряпали» Данила Афанасьев и его племянник Петр — беглые крестьяне кн. С.Г. Долгорукова, жившие до того в деревне Польце Муромского уезда.
Между 1731 и 1734 годами при Деворе на положении «бельца» видимо жил какое-то время, «расколоучитель»-поповец Петр Пляшниковский (раз он позднее бывал у неё, как старый знакомый). Примерно тогда же «у той Деворы жил же и строил кельи» Иван Фролов Большой — крестьянин деревни Высокой (Высоково) Муромского уезда. После этого он был проводником до скита «царевны» и даже привез Деворе свою сестру Феклу (по её же просьбе). Та постриглась в скиту, получив имя Федосья.
«И оную де старицу Девору...все живущие в том её ските черницы и бельцы и белицы,... и вязниковцы, и протчие, которые тое Девору знали, называли царевною и прикладывалиь к руке её, Девориной, вменяя подлинно за царевну». В ответ «оная де Девора в праздники Господцкия пекла сама просфиры и раздавала в ските своем всем имеющимся старицам и белицам, вменяя вместо антидора».
Благодаря многочисленным подношениям и пожертвованиям, самозванка разбогатела. Она купила у некоего Гостева землю в муромских лесах, на которой начала строит новые кельи. При этом богатство лжецаревны служило доказательством её «подлинности». Например, вот так рассуждал «расколоучитель» Борис Словущий, крестьянин деревни Петриной дворцовой Ярополческой волости Вязниковского уезда: «у простой де столко денег не будет; либо де она царица, либо царскова рода».
Уже до конца 1731г. Девора из Муромского скита съездила в Москву. Иван
Емельянов, крестьянин деревни Шустовой Муромского уезда, рассказывал, что «возил де он старицу... которая де называла себя царевною, из Мурома в Москву... А что де та старица подлинно царевна, о том де ему подлинно ведомо от муромских жителей от Данила Железникова и Фёдора Мяздрикова. И как де он, Иван, тое старицу привёз в Москву, и в дом де, в котором она жила, приезжали знатные господа к той старице на поклон. И для того де он, Иван, тое старицу признавает за царевну». Рассказчик также отмечал, что он «потаённую царевну возил в Москву з другими некоими, а не один» и что «оная старица в Москве жила в монастыре в каменной полате».
Кроме того, Девора посещала, как и раньше Вязниковскую слободу и, переходя из дома в дом, жила у местных поповцев, которые её «называли царевною и прикладывались к руке, вменяя подлинно за царевну». Её путь к Вязникам и обратно лежал по-прежнему через Муром, где она, видно, тоже бывала не раз. Известие, датированное концом 1732 года, гласит: «...Которая из муромских лесов старица-царевна староверка когда того города Мурома в доме у... Данила Железникова бывала, и ту де царевну зять ево Павел Самарин, и Фёдор Мяздриков, и муромский же де их комиссар Осип Иванов сын Названов, и муромцы ж де Иван Стулов и Григорей Фёдоров сын Пашин с протчими за царевну почитают подлинно...».
Итак, местные поповцы были в основном сторонниками самозванки. Группу же сочуствующих (знали о «царевне», но не доносили и даже рассказывали о ней другим, хотя по указу от 10 апреля 1730г. за это их ждала смерть) состовляли те представители безпоповщины, которые были связаны со старцем Пахомием. Они не считали поповцев еретиками, хотя часто спорили с ними.
Мы знаем о двух диспутах между поповцами и беспоповцами — оба были в Муроме: один — в доме Павла Самарина (конец 1732 года), другой — в доме земского писаря Александра Герасимова (6 января 1734-го). Девора почему-то на них не присутствовала. Возможно, это был её выбор, а может быть, её и не звали. Народное сознание того времени было патриархальным, и женщина (даже на троне!) считалась неполноценным существом.
Примерно в конце 1733 года Девора из лесного скита «уехала с пришедшим к ней ис Полши дьячком... на реку Ветку в монастырь». С собою лжецаревна взяла старицу Анфису. По пути она остановилась у Фёдора Бирюкова в селе Богоявленском Владимирского уезда: «И оной Бирюков с сыном и с прилучившимися подлинно ее за царевну почитали». Затем Девора, по идее, должна была проехать через Муром.
В январе-феврале 1734 года она какое-то время жила в Вязниках. Сначала «царевна» остановилась у вдовы Дарьи Астафьевой, потом переехала к её сестре Анне. При этом «оная старица... ходила белицею девкою в шапке и вь юпке». Затем самозванка перебралась в дом вдовы Татьяны Турицы. В этот период с ней также общались и «почитали её за царевну» вдова Фетинья, Рукавишниковы, Малаховы, Котельниковы «и другия вязниковцы». Им Девора говорила, «что хочет ехат в Москву к дочере помянутой Дарьи Остафьевой, которая ту царевну знала ж...». Из Москвы дальнейший путь «царевны», видимо, лежал в Стародуб, а далее — в пограничные с Речью Посполитой леса.
Примерно с лета 1734 года она жила в Ветке с Анфисой. Позднее туда прибыли старицы Авдотья, Анисья и «белица» Марья Пашина. Последняя там приняла постриг и получила имя Маланья. Где-то в начале 1735 года Маланья и Авдотья отправились обратно в Муромский уезд. Скорее всего, они и принесли весть, что «царевна», вернувшись в Россию, сменит место жительства.
Эту новость весной 1735 года «расколоучитель» Василий Шивка (крестьянин деревни Селивановой Муромского уезда) изложил так: «В муромских де лесах жила старица, которая называла себя царевною... и ис тех де муромских лесов ездила в Польшу и хочет поселится в кадомских лесах, которые от города Касимова в близости, о чем ведают муромцы Данила Железняков и Фёдор Мяздриков». («Кадомские леса» были от скита Деворы примерно в 65 верстах). Но был и другой вариант этой новости — «что та царевна ис Полши выехала и хочет поселитца в кириловских лесах в Керенском, понеже де те лесы великии и крепких мест много...». «»
Не исключено, что желание Деворы покинуть Ветку было вызвано недоверием к ней, возникшим в среде тамошних обитателей. В конце 1736 или начале 1737 года беглый поп-вязниковец Иван Васильев, вернувшийся из Ветки, отозвался о Деворе так: «Та де старица — воровка и обманщица». Как бы то ни было, отъезд лжецаревны оказался вынужденным. В марте — августе 1735 года российские войска разорили Ветку и схватили большую часть её жителей. Деворе же удалось ускользнуть.
В конце 1735 года она со свитой тайно добралась до слободы Мглинки Почепского уезда и нашла приют у тамошнего войта (выборного управителя) Федота Ларионова. Тот, будучи тайным старовером, помогал собратьям — «высланных из местечка Ветки российского народу разных чинов людей росколщиков (которых велено было ловить и приводить, где указом повелено) не токмо [не] ловил, но от того их охранял и тайно близ той слободы в лесу содержал». Правда, на следствии бывший войт сознался лишь в том, что «были у него... расколнической слободы Елейки расколницы черницы человек с шесть (а имян их не знает) для прошения милостыни, и он... тех расколниц в доме у себя накормил, и оныя расколницы у него ночевали одну ночь и пошли в означенную слободу Елейку по-прежнему».
Скорее всего, Девору на пути в Москву схватили и в соответствии с указами как «раскольницу»-монахиню, вышедшую с Ветки, сослали «внутрь России» в монастырь под строгий надзор.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 7. Стр. 66-67
Artaxerxes
Консул
№36 «Царевич Алексей, сын императора Петра I»
[весна? 1722 — 16 сентября 1723] — Алексей Родионов сын
Второй по счёту Лжеалексей был российским подданным и православным. Его нужно, видимо, считать и русским, ибо, хотя отец его был поляком, Родионов родился, вырос и жил среди русских людей. Будущий самозванец появился на свет примерно в 1677-1682 годах. Это произошло, если верить его показаниям, в селе Светилово Тошенской волости Вологодского уезда во дворе тамошнего помещика Фёдора Михайлова сына Ушакова. Однако свидетели показали, что «рождение ево — в Вологоцком уезде в Раменской волости, что в Елданцах, в селе Толстикове», то есть в другом имении Ушакова.
Отец лжецаревича был не просто частновладельческий крестьянин, а «деловой человек». На следствии Алексей сообщил: «А от отца своего слыхал, что отец ево был родом поляк — полского полону». О своей матери он умолчал, но можно полагать, что она была местной крестьянкой. Всей семьей они жили при помещике и потому принадлежали к «дворовым людям».
Около 1700 года Родионов с родителями был «перевезён» в Светилово. видимо, и женился — вскоре после переезда. О его личной жизни известно только то, что у него появились дети и что они в 1723 году, как и родители, по-прежнему жили в Светилове.
На новом месте у Алексея появился и новый господин — им стал другой Ушаков, Иван Петрович. В 1712 году опять сменился помещик, и «Родионов достался за Селуяна Митрофанова сына Порошина»
В конце 1718 или начале 1719 года умер отец Алексея. В это время Родионов жил уже не при помещике, а своим двором. Если верить самозванцу, он интересовался духовной литературой. На следствии он говорил, что бывал в гостях у дьячка Аннурия Пименова, приписанного «Тошенской вести к церкви Василья Великого, что на реке Тошне» и будто бы «дьячок читал при нём книгу тёмно-зелёную, и в той книге написаны звёзды и всякие царьства». Однако Пименов утверждал обратное: «А в бытность того Алексея книг никаких он не читал. И в самом деле, наш герой мог этот придумать, но в то же время искренне верить в то, что так оно и было. Согласно свидетелям, около 1715 года «Родионов волею Божиею осумозбродел и в том сумозбротстве был помесечно года з два», а потом стал сумасбродствовать «по вся дни». Возможно психопатология и толкнула его на самозванство — побудила сжечь собственный двор. Но, судя по всему, поджог он совершил ещё до того, как предстал в образе «царевича».
«Проявление» состоялось, видимо, весной 1722 года в Светилове. Средь бела дня прилюдно Родионов стал провозглашать, что он царевич Алексей Петрович («шалостные слова говаривал»). Естественно, ему не поверили. Более того, он лишь укрепил репутацию безумца. С другой стороны, никто из местных жителей не удосужился донести о нём властям, и это притом, что лжецаревич продолжал свои «разглашения».
Впрочем, была-таки попытка образумить Родионова. В конце весны или в начале лета 1722 года он поведал о своём высочайшем происхождении группе крестьян одного из местных помещиков (Андрея Фёдоровича Лутошина) — жителям «Вологодского уезду Егорьевского приходу». Так эти крестьяне — «Кокушка с товарыщи» избили его «и хотели... убить до смерти и бросить в яму, а говорили, что де он, Алексей, называетца болшим». Последствия такого вразумления зафиксированы в материалах следствия так; «А по осмотру у него, Алексея, правая рука в дву местех перебита, и тою рукою не владеет».
Самозванец начал жаловаться на обидчиков чуть ли не всем подряд. Если ему верить, принёс он жалобу и солдатам, которые в составе отряда из 60 человек проезжали из Вологды через его село. Вероятно, они осматривали самозванца, чтобы узнать, не лжёт ли он, говоря о побоях. Но в его воспалённом мозгу этот осмотр предстал иначе — как доказательство его монаршего происхождения. Он поведал на следствии, что солдаты, «сняв с него рубашку и портки, ево осматривали, нет ли на нём пятен. И осмотрели на руках пятна, и говорили, что де на руках у него печать и крест государева, чтоб он явился по вся месяцы на Вологде воеводе в канцелярии, и как ево спросят, чтоб был готов; и назвали ево царевичем Алексеем Петровичем — то де у него на руках пуп Земли, болши де ево, Алексея, на свете нет... И царевичем назывался он по вышеписанным салдацким словам».
Вскоре самозванец отправился жаловаться местному воеводе. В канцелярии Вологодской провинции претензии Родионова к обидчикам-крестьянам, судя по всему были выслушаны, однако хода делу там не дали. Летом 1722 года Алексей какое-то время «держан был на Вологде» (в тюрьме при канцелярии) и отпущен восвояси.
Искалеченная рука не позволяла ему заниматься крестьянским трудом, и поэтому он стал бродить по Вологодскому уезду и христарадничать: «И за увечьем ево, что без руки, ходил он по розным деревням для збирания милостыни». По старой памяти захаживал он к дьячку Пименову. Тот сначала к себе «пущал ево для нищеты Бога ради, и услыша, что на нем Алексее, падучая болезнь, к себе ево пущат не стал». Отдадим должное осмотрительности дьячка — Родионов, испрашивая милостыню, попутно «разглашал» о себе. Судя по всему, маршрут его передвижений включал село Беседное (владение Матвея Ивановича Леонтьева), село Сельцо (владение Дмитрия Юрьевича Колошина), деревню Нестерове (владение Спасо- Прилуцкого монастыря) и деревню Губино (владение Степана Ивановича Шелешпанского).
13 марта 1723 года самозванец пришёл в деревню Селунскую (владение Ивана Петровича Слёпушкина), расположенную недалеко от Вологды — в Кубенской трети уезда. Крестьянин Евсевий Осипов пустил Алексея на ночлег «для нищеты ево», и тот «сказывал ему, Евсевью, про себя, бутто он царевич Алексей Петрович. И те де слова слышала ево, Евсевьева, жена Парасковья Никитина... И говорил ему, Евсевью, чтоб ево, Алексея отвесть в коцелярию Вологодской правинцыи». Не известно, поверил или нет хозяин словам гостя,
но просьбу его исполнил.
Поздно вечером 13 марта Осипов и самозванец были уже у дома вологодского
воеводы Дмитрия Фёдоровича Потёмкина. Осипов добился встречи, с управителем, сообщил ему, «что привёл он с собою неведомаго человека», и попросил немедленно прибыть в канцелярию, после чего и сам вместе с Родионовым направился туда же.
Там в ночь на 14 марта перед лицом воеводы и секретаря Осипов рассказал о встрече с Алексеем, «объявил» его и попросил, бы было «повелено у него оного принять». Сразу же Родионов был подвергнут «роспросу». Первым делом «он сказал за собою государево слово» — назвался царевичем Алексеем Петровичем. Потом сообщил своё настоящее имя, статус и место жительства (но это не значило, что он отказался от мифической ипостаси!). Кроме того, он «просил, чтоб послать... по дьячка Аннурия Пиминова и привесть ево со всем, о чём он, дьячёк, знает, а чего имянно, того он, Алексей, ныне не объявит. И послать бы дьячка с ним, Алексеем, куды надлежит по указу. А ежель каким случаем в доме ево, дьячка, не изъедут, взять жену ево и детей».
Само собой, лжецаревич оказался под арестом. Но вот что интересно — в ту же в ту же ночь воевода отправил солдат за Пименовым. У того изъяли «коробью с книгами и с писмами». Дьячок и конфискованное были доставлены в Вологду не позднее вечера 14 марта. И тут же солдаты, снабжённые «отпиской» воеводы, повезли самозванца, Е. Осипова с женой, дьячка и «коробью» в Москву.
26 марта подследственные были приняты в Преображенском приказе. В этот же день состоялись их «роспросы». Лжецаревич коротко изложил факты своей реальной биографии, поведал о перенесённых побоях и осмотре его солдатами. При этом он оставался в образе «наследника престола» и, как записали следователи, «говорил... многие сумозбродные слова». Родионов также сообщил, что дьячка требовал арестовать лишь потому, что тот якобы читал ему книгу про «звёзды» и «царства». Однако показания Пименова и просмотр конфискованных у него книг и бумаг сняли с него подозрения в пособничестве самозванцу. Ни при чём для следователей оказались и Осипов с женою.
23 апреля в Вологду был отправлен указ о проведении «сыска» (опроса местных жителей) по поводу поведения Родионова. Ответная «отписка» пришла в Преображенское 8 июня. К ней прилагались взятые 23 мая «сказки» (словесные показания) крестьян Тошенской волости о жизни и психическом состоянии самозванца. Из этих «сказок» вытекало, что обвиняемый, судя по всему, ненормален. Следственных действий в отношении него больше не было. Нужен был только приговор. 14 июня начальнику Преображенского приказа Ивану Фёдоровичу Ромодановскому, находившемуся тогда в Петербурге, были посланы обобщающая «выписка» из полученных «сказок» и «экстракт» (краткое изложение дела).
Но приговор так и не был вынесен, ибо 16 сентября 1723 года «колодник Алексей Родионов, исповедыван и святых тайн приобщён, волею Божиею умре». В тот же день его тело было отослано в Покровский, что на Убогих домех, монастырь и там предано земле.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 9. Стр. 42-43
[весна? 1722 — 16 сентября 1723] — Алексей Родионов сын
Второй по счёту Лжеалексей был российским подданным и православным. Его нужно, видимо, считать и русским, ибо, хотя отец его был поляком, Родионов родился, вырос и жил среди русских людей. Будущий самозванец появился на свет примерно в 1677-1682 годах. Это произошло, если верить его показаниям, в селе Светилово Тошенской волости Вологодского уезда во дворе тамошнего помещика Фёдора Михайлова сына Ушакова. Однако свидетели показали, что «рождение ево — в Вологоцком уезде в Раменской волости, что в Елданцах, в селе Толстикове», то есть в другом имении Ушакова.
Отец лжецаревича был не просто частновладельческий крестьянин, а «деловой человек». На следствии Алексей сообщил: «А от отца своего слыхал, что отец ево был родом поляк — полского полону». О своей матери он умолчал, но можно полагать, что она была местной крестьянкой. Всей семьей они жили при помещике и потому принадлежали к «дворовым людям».
Около 1700 года Родионов с родителями был «перевезён» в Светилово. видимо, и женился — вскоре после переезда. О его личной жизни известно только то, что у него появились дети и что они в 1723 году, как и родители, по-прежнему жили в Светилове.
На новом месте у Алексея появился и новый господин — им стал другой Ушаков, Иван Петрович. В 1712 году опять сменился помещик, и «Родионов достался за Селуяна Митрофанова сына Порошина»
В конце 1718 или начале 1719 года умер отец Алексея. В это время Родионов жил уже не при помещике, а своим двором. Если верить самозванцу, он интересовался духовной литературой. На следствии он говорил, что бывал в гостях у дьячка Аннурия Пименова, приписанного «Тошенской вести к церкви Василья Великого, что на реке Тошне» и будто бы «дьячок читал при нём книгу тёмно-зелёную, и в той книге написаны звёзды и всякие царьства». Однако Пименов утверждал обратное: «А в бытность того Алексея книг никаких он не читал. И в самом деле, наш герой мог этот придумать, но в то же время искренне верить в то, что так оно и было. Согласно свидетелям, около 1715 года «Родионов волею Божиею осумозбродел и в том сумозбротстве был помесечно года з два», а потом стал сумасбродствовать «по вся дни». Возможно психопатология и толкнула его на самозванство — побудила сжечь собственный двор. Но, судя по всему, поджог он совершил ещё до того, как предстал в образе «царевича».
«Проявление» состоялось, видимо, весной 1722 года в Светилове. Средь бела дня прилюдно Родионов стал провозглашать, что он царевич Алексей Петрович («шалостные слова говаривал»). Естественно, ему не поверили. Более того, он лишь укрепил репутацию безумца. С другой стороны, никто из местных жителей не удосужился донести о нём властям, и это притом, что лжецаревич продолжал свои «разглашения».
Впрочем, была-таки попытка образумить Родионова. В конце весны или в начале лета 1722 года он поведал о своём высочайшем происхождении группе крестьян одного из местных помещиков (Андрея Фёдоровича Лутошина) — жителям «Вологодского уезду Егорьевского приходу». Так эти крестьяне — «Кокушка с товарыщи» избили его «и хотели... убить до смерти и бросить в яму, а говорили, что де он, Алексей, называетца болшим». Последствия такого вразумления зафиксированы в материалах следствия так; «А по осмотру у него, Алексея, правая рука в дву местех перебита, и тою рукою не владеет».
Самозванец начал жаловаться на обидчиков чуть ли не всем подряд. Если ему верить, принёс он жалобу и солдатам, которые в составе отряда из 60 человек проезжали из Вологды через его село. Вероятно, они осматривали самозванца, чтобы узнать, не лжёт ли он, говоря о побоях. Но в его воспалённом мозгу этот осмотр предстал иначе — как доказательство его монаршего происхождения. Он поведал на следствии, что солдаты, «сняв с него рубашку и портки, ево осматривали, нет ли на нём пятен. И осмотрели на руках пятна, и говорили, что де на руках у него печать и крест государева, чтоб он явился по вся месяцы на Вологде воеводе в канцелярии, и как ево спросят, чтоб был готов; и назвали ево царевичем Алексеем Петровичем — то де у него на руках пуп Земли, болши де ево, Алексея, на свете нет... И царевичем назывался он по вышеписанным салдацким словам».
Вскоре самозванец отправился жаловаться местному воеводе. В канцелярии Вологодской провинции претензии Родионова к обидчикам-крестьянам, судя по всему были выслушаны, однако хода делу там не дали. Летом 1722 года Алексей какое-то время «держан был на Вологде» (в тюрьме при канцелярии) и отпущен восвояси.
Искалеченная рука не позволяла ему заниматься крестьянским трудом, и поэтому он стал бродить по Вологодскому уезду и христарадничать: «И за увечьем ево, что без руки, ходил он по розным деревням для збирания милостыни». По старой памяти захаживал он к дьячку Пименову. Тот сначала к себе «пущал ево для нищеты Бога ради, и услыша, что на нем Алексее, падучая болезнь, к себе ево пущат не стал». Отдадим должное осмотрительности дьячка — Родионов, испрашивая милостыню, попутно «разглашал» о себе. Судя по всему, маршрут его передвижений включал село Беседное (владение Матвея Ивановича Леонтьева), село Сельцо (владение Дмитрия Юрьевича Колошина), деревню Нестерове (владение Спасо- Прилуцкого монастыря) и деревню Губино (владение Степана Ивановича Шелешпанского).
13 марта 1723 года самозванец пришёл в деревню Селунскую (владение Ивана Петровича Слёпушкина), расположенную недалеко от Вологды — в Кубенской трети уезда. Крестьянин Евсевий Осипов пустил Алексея на ночлег «для нищеты ево», и тот «сказывал ему, Евсевью, про себя, бутто он царевич Алексей Петрович. И те де слова слышала ево, Евсевьева, жена Парасковья Никитина... И говорил ему, Евсевью, чтоб ево, Алексея отвесть в коцелярию Вологодской правинцыи». Не известно, поверил или нет хозяин словам гостя,
но просьбу его исполнил.
Поздно вечером 13 марта Осипов и самозванец были уже у дома вологодского
воеводы Дмитрия Фёдоровича Потёмкина. Осипов добился встречи, с управителем, сообщил ему, «что привёл он с собою неведомаго человека», и попросил немедленно прибыть в канцелярию, после чего и сам вместе с Родионовым направился туда же.
Там в ночь на 14 марта перед лицом воеводы и секретаря Осипов рассказал о встрече с Алексеем, «объявил» его и попросил, бы было «повелено у него оного принять». Сразу же Родионов был подвергнут «роспросу». Первым делом «он сказал за собою государево слово» — назвался царевичем Алексеем Петровичем. Потом сообщил своё настоящее имя, статус и место жительства (но это не значило, что он отказался от мифической ипостаси!). Кроме того, он «просил, чтоб послать... по дьячка Аннурия Пиминова и привесть ево со всем, о чём он, дьячёк, знает, а чего имянно, того он, Алексей, ныне не объявит. И послать бы дьячка с ним, Алексеем, куды надлежит по указу. А ежель каким случаем в доме ево, дьячка, не изъедут, взять жену ево и детей».
Само собой, лжецаревич оказался под арестом. Но вот что интересно — в ту же в ту же ночь воевода отправил солдат за Пименовым. У того изъяли «коробью с книгами и с писмами». Дьячок и конфискованное были доставлены в Вологду не позднее вечера 14 марта. И тут же солдаты, снабжённые «отпиской» воеводы, повезли самозванца, Е. Осипова с женой, дьячка и «коробью» в Москву.
26 марта подследственные были приняты в Преображенском приказе. В этот же день состоялись их «роспросы». Лжецаревич коротко изложил факты своей реальной биографии, поведал о перенесённых побоях и осмотре его солдатами. При этом он оставался в образе «наследника престола» и, как записали следователи, «говорил... многие сумозбродные слова». Родионов также сообщил, что дьячка требовал арестовать лишь потому, что тот якобы читал ему книгу про «звёзды» и «царства». Однако показания Пименова и просмотр конфискованных у него книг и бумаг сняли с него подозрения в пособничестве самозванцу. Ни при чём для следователей оказались и Осипов с женою.
23 апреля в Вологду был отправлен указ о проведении «сыска» (опроса местных жителей) по поводу поведения Родионова. Ответная «отписка» пришла в Преображенское 8 июня. К ней прилагались взятые 23 мая «сказки» (словесные показания) крестьян Тошенской волости о жизни и психическом состоянии самозванца. Из этих «сказок» вытекало, что обвиняемый, судя по всему, ненормален. Следственных действий в отношении него больше не было. Нужен был только приговор. 14 июня начальнику Преображенского приказа Ивану Фёдоровичу Ромодановскому, находившемуся тогда в Петербурге, были посланы обобщающая «выписка» из полученных «сказок» и «экстракт» (краткое изложение дела).
Но приговор так и не был вынесен, ибо 16 сентября 1723 года «колодник Алексей Родионов, исповедыван и святых тайн приобщён, волею Божиею умре». В тот же день его тело было отослано в Покровский, что на Убогих домех, монастырь и там предано земле.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 9. Стр. 42-43
Artaxerxes
Консул
№ 37. «Брат императора Петра I, царь Грузии, генерал Преображенского полка»
[1 августа 1723 ? — 3 апреля 1726] — Михаил Алексеев сын
Единственный лжебрат Петра Великого был российским подданным, православным и, видимо, русским. Власти одно время считали его «старовером», но убедились, что таковым он не был. Родился Алексеев примерно в 1672-1676 годах, если принять мнение следователей, которые в июне 1724-го решили, что ему лет пятьдесят. Сам же Михаил возраста своего не помнил — равно как и того, где он родился, «потому что после отца и матери остался в малых летех».
О жизни самозванца до «проявления» мы знаем лишь с его слов. Увы, эти сведения сбивчивы и отрывочны. Следователи узнали, что «родился де он, Михаила, в Архангельске городе... а сказовал де ему о том рождении новгородец посацкой человек, а как ево именем и отчиной зовут, того он не ведает, а прозвание Фалелеев...». Если это известие правдиво, то отцом будущего лжемонарха был, скорее всего, посадский человек.
Можно предполагать, что он стал сиротой, когда ему было не более пяти лет. Затем его приютил вышеуказанный Фалелеев, и, стало быть, Михаил оказался в Новгороде — в доме на Мутной улице («идучи ис Каменного города на правой стороне меж церквей Михаила Архангела да Иоанна Крестителя»). Когда Алексееву исполнилось 16-18 лет, он, вероятно, стал бродячим работником по найму. В конце 1690-х он оказался в деревне Васильевской Московского уезда (владение Василия Климшина), женился на местной крестьянке Матрене Перфильевой дочери «и жил де с тою женою своею з год». Затем они поселились в «в Новгороцком уезде в Шелонской пятины на Михайлове погосте своим двором...И прижито у него с той женою ево детей: Василей, Евдоким, Трофим, Иван да дочери Ксенья, Домна. И на том де погосте жил он с тою женою лет з дватцать». Раз Алексеев не упоминает помещика, значит, он и его родные были государственными крестьянами. Остаётся добавить, что Михаил так и не научился читать и писать.
Судя по его показаниям, он был свидетелем начала Северной войны, знал о личном участии Петра I в осадах Нарвы (первая, неудачная, была 23 сентября — 20 ноября 1700 года, вторая же победно завершилась 9 августа 1704-го), а также о том, что после взятия Нарвы царь некоторое время жил в Новгороде. Алексеев утверждал, что «служил в Олонецком драгунском полку год в барабанщиках, а в которой роты и кто в том полку был полковник и у роты капитан был, не ведает. Токмо де он, Михаила, отставлен и дан отпуск, а кто ево отставил и за чьей рукою дан отпуск, не ведает, токмо де тот отпуск положен у него в Новегороде у вдовы Гостиной Ивановской жены Маленкого Марьи Григорьевой дочери». Если сказанное — правда, то самозванец мог быть на службе не ранее 1707 года (именно тогда был образован Олонецкий драгунский полк) и не позднее 1710-го, так как после полк действовал далеко от Новгорода — за границами России.
После увольнения (если таковое всё же было) «житие де своё он, Михаила, имел в Нове ж городе у звонаря Николского одворища Никиты Иванова да у отставного салдата Григорья Григорьева, которой де отставной салдат жил с ним, звонарём, в одной улицы, да в улицы Бардавки у Иванова крестьянина Татищева Алексея Антонова».
Верить или нет самозванцу? Уже у следователей возникли сомнения на этот счёт: «Он же, Михаила, против показанного ево роспросу о положенном пашпорте в Новгороде и о бытности своём в Олонецком полку говорил несогласно и сумозбродные ж слова». Эти сомнения подпитывались тем, как Алексеев объяснял свою физическую неполноценность: «А про кривой глаз оной при роспросе говорил: оной де глаз вырезал у него ножем в Шушине кореленин государев крестьянин Фёдор, а чей сын, не помнит, у сонного, а для чего вырезал, не знает, и он ево не спрашивал». Впрочем, последнее откровение позволяет заключить, что самозванец всё же бывал в Шушино (Новгородский ли это уезд?).
Предположительно около 1720 года Михаил стал нищим-бродягой. Возможно его близкие умерли. Может, они его прогнали, а может он и сам покинул дом. Мы знаем лишь то, что к 1724 году он был почти слеп (следователи зафиксировали, что «он одним глазом крив, да и другим мало видит»). Не исключено что он помутился в рассудке, потому и возомнил себя отпрыском царя Алексея Михайловича. Свою новую самооценку он строил, во-первых, на совпадении своего отчества с отчеством Петра I («и Михаилом де ево зовут Алексеевичь»), а во-вторых, на мифическом признании со стороны правящего монарха.
На следствии самозванец показал: «А к роду де Его Императорского Величества причитаетца он, Михаила, и братом себе нарицает, что де Ево Императорское Величество его, Михаила, увидев в Первой Нарвской поход под Нарвою, и говорил ему, что де «Ты, старик, от нас не отлучайся — нашей де ты породы». Да... после Нарвского взятья, а в котором году, того сказат не упомнит, токмо де летом, Его ж Императорское Величество, как стоял в Новегороде на Коржовы улицы во дворе новгородца посадцкого человека Петра Григорьева в деревяных хоромах, и он де, Михаила, был у Его Величества во оных хоромах дважды. И он де, Михаила, к роду Его Императорского Величества причитаетца по тем Его Императорского Величества словам».
Свою мифическую биографию Алексеев украшал и такими деталями: «знают де ево все Преображенского и Семёновского полков салдаты, потому что он съ Его Величеством и с ними, салдаты, был в Грузинской земле и в Турецкой и во всех походах генералом...»; «...Служил де он в Преображенском полку в первой роте генералом...»; «И посадил де ево на царстве в Грузинской земле батюшко ево Алексей Михайловичь... и владел де он Грузинскою землёю».
Скитаясь по миру, самозванец из Новгородского уезда перебрался в соседний Псковский. Какое-то время он просил милостыню во Пскове, а к августу 1723 года оказался в 43 верстах от него — во Псково-Печорском Успенском монастыре. Сколько он там пробыл в качестве «просящего старца», мы не знаем. Зато знаем, что там он «проявился» и что к этому моменту в его кожаной «мошне» было 3 рубля 24 копейки (немалые по тем временам деньги!).
Алексеев публично предстал в своей монаршей ипостаси, видимо, 1 августа 1723 года. Это случилось, вероятно, днём, при сборе милостыни. На беду, свидетелем «проявления» был архимандрит Пётр, игумен Снетогорского Рождество-Богородицкого монастыря и одновременно «Псковскаго архиерейского дому духовных дел управитель и судия». Тут же Михаил был задержан и, очевидно, препровожен во Псков, а именно в Архиерейский судный приказ. «И оной Михайла, при судье архимандрите Петре и при [и]нквизитере манахе Савватии допрашиван в тех своих допросных речах вышеписанное почтение к роду Его Императорского Величества говорит те жъ речи».
Затем самозванца передали гвардии поручику Петру Зиновьеву, который был «прислан для отправления к духовным делам ради искоренения розкольников». 2 августа поручик отправил задержанного в «приказную избу» (провинциальную канцелярию), сопроводив его «доношением на имя псковского воеводы Ивана Алексеевича Ржевского».
3 августа в присутствии воеводы состоялся «роспрос» лжемонарха. Алексеев рассказал то, что помнил о своей настоящей жизни, и поделился фактами из мифической биографии. Он стоял на том, что и в самом деле брат царю. «И... бил челом он, Михаила, чтоб изо Пскова для ведения о вышеписанном до Его Императорского Величества куда надлежит писать». Но вместо оповещения государя, Ржевский подверг арестанта пытке. В тот же день, самозванца подвесили на дыбу и девять раз ударили кнутом. «И...в застенке с виски он, Михайла, говорил, что де он царского роду, а от кого родился и о том от кого сведом, не ведает». 5 августа воевода отправил «доношение» в Сенат, сообщив,что считает Алексеева безумным, и попросив «повелительного указу» на его счет.
Пока маховик бюрократической машины приходил в движение, на северо-западе страны пошел гулять слух, «что де явился во Пскове некакой человек и называетца Его Императорскому Величеству братом, и держат де ево под караулом». Очень скоро этот слух соединился с молвой о том, что Алексей, сын Петра I и наследник престола, не умер в 1718г., как об этом оповещали, а жив и здоров. Например, в Дерптском уезде в сентябре 1723г. из уст в уста передавали: «Во Пскове де называетца Его Императорскому Величеству братом, а жив де и царевич Алексей Петрович»; «Ныне де явился Его Императорского Величества брат не по многом де времени, явитца и царевич Алексей Петрович».
Одним из распространителей данных слухов был «записной раскольник» Яков
Григорьев, живший в деревне Каргово у «мызы Вынгар» Дерптского уезда. В феврале 1724 года перед Феофаном Прокоповичем, архиепископом Псковским и Нарвскии, Яков показал, что самозванца лично незнает, а слышал про него около 12-14 августа 1723 года. Тогда он «ездил по чюхном для покупки мёда» и встретил на дороге псковского жителя Гаврилу Квасникова, который и поведал ему о «царском брате». В 20-х числах сентября Яков ездил во Псков для уплаты «штрафовых денег по записке чтоб...имет раскол». И заодно пришел в «приказную полату для подания колодникам милостыни». О том, что было далее, он рассказал так: «Приходил я ис первой и другую судейскую полату, где держался оной самозванец под арестом, не для какого случая — для подания милостыни как ему, так и протчим колодником, которые в этой судейской полате лечились; протчим давал по копейке, а ему, самозванцу, пят копеек... Дал я оному самозванцу кроме других колодников лишнее — пят копеек, видя великую нужду и скудость ево... При даче милостыни у оного самозванца я, Яков, как ево зовут именем, спрашивал, и он мне сказал, что зовут ево Михаилом». Больше они не разговаривали. В январе 1724-го Григорьев опять приехал во Псков «для платежа штрафных денег» и вновь давал милостыню колодникам. На допросе он утверждал: «Никаких разговоров у меня с ним, самозванцом, в остроге не было, толко дал ему милостыню — одное копейку».
23 апреля 1724 года из Тайной канцелярии псковскому воеводе был послан указ, повелевающий отослать самозванца и Григорьева в московскую контору Сената. И. Ржевский выполнил приказание 28 апреля. Видимо, в начале июня подследственные уже были в Москве. 8 июня их дожили в Преображенский приказ и сразу :ке подвергли «роспросам».
Самозванец «говорил: он де, Михаила, подлинно Его Императорскому Величеству брат родной и чтоб ево поставить перед Его Величество, и его де Величество от него не отопрётца, и на Его Величество шлётца» (т.е. берет царя в свидетели). Но он также «говорил многие сумозбродные слова...Притом же он говорил: как де быть, и сам он не знает; «Воле де ваша». А подлинно л оной сумозбродной или во оном себя притворяет, того познать не мочно...»
9 июля Алексеева и Григорьева пытали, Михаил получил 37 ударов кнутом, а и «с подъему говорил: сущая де ево правда, что он брат Его Императорскому Величеству родной...а нихто де ево, так называтца не научал... С того ж подъёму говорил «Принесу де повинную», а потом сказал, что сущая де ево правда...и он де, Государь, от него не отопрётца». Яков тоже получил 37 ударов и тоже ничего нового не сказал. Его пытали ещё дважды — с тем же результатом. 16 октября Григорьева освободили.
10 ноября 1724 года следователи ещё раз попытались допросить самозванца, но он «говорил сумозбродные слова». Тогда сделали вывод, что «Михайло явился в безуми[и]», и оставили его в покое до тех пор, пока не образумится. Ждать пришлось долго, и ожидания следователей не оправдались — Алексеев так и не отказался от мифической ипостаси.
1 апреля 1726 года «караулной капрал Афонасей Милованов в Преображенском приказе доносил словесно: колодник де Михаиле Алексеев лежит болен и требует отца духовного». Умирающему пошли на встречу «И того ж числа... Михаилу исповедывал церкви Воскресения Христова, что в Преображенском во дворце, поп Пётр Алексеев. И по исповеди он, Михаиле, при том ево отце духовном и при караулном капитане Павле Зорине спрашиван со увещанием, в чём он в Преображенском приказе держитца, чтоб он сказал сущую правду, помня смертный час и Страшный Божий суд». В ответ арестант сообщил: «По делу де, что он сказал в роспросе и с пытки сущая ево правда, и говорит де он о том сущую правду, как ему явитца суду Божию». Тем не менее он был «исповедыван и святых тайн приобщён».
Умер же самозванец 3 апреля. На следующий день его тело отправили в «убогий дом» при Воздвиженской церкви, «что за Петровскими вороты за Земляным городом». Там, видимо, он и был погребён — в общей могиле с такими же бездомными.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 9. Стр. 42-43
[1 августа 1723 ? — 3 апреля 1726] — Михаил Алексеев сын
Единственный лжебрат Петра Великого был российским подданным, православным и, видимо, русским. Власти одно время считали его «старовером», но убедились, что таковым он не был. Родился Алексеев примерно в 1672-1676 годах, если принять мнение следователей, которые в июне 1724-го решили, что ему лет пятьдесят. Сам же Михаил возраста своего не помнил — равно как и того, где он родился, «потому что после отца и матери остался в малых летех».
О жизни самозванца до «проявления» мы знаем лишь с его слов. Увы, эти сведения сбивчивы и отрывочны. Следователи узнали, что «родился де он, Михаила, в Архангельске городе... а сказовал де ему о том рождении новгородец посацкой человек, а как ево именем и отчиной зовут, того он не ведает, а прозвание Фалелеев...». Если это известие правдиво, то отцом будущего лжемонарха был, скорее всего, посадский человек.
Можно предполагать, что он стал сиротой, когда ему было не более пяти лет. Затем его приютил вышеуказанный Фалелеев, и, стало быть, Михаил оказался в Новгороде — в доме на Мутной улице («идучи ис Каменного города на правой стороне меж церквей Михаила Архангела да Иоанна Крестителя»). Когда Алексееву исполнилось 16-18 лет, он, вероятно, стал бродячим работником по найму. В конце 1690-х он оказался в деревне Васильевской Московского уезда (владение Василия Климшина), женился на местной крестьянке Матрене Перфильевой дочери «и жил де с тою женою своею з год». Затем они поселились в «в Новгороцком уезде в Шелонской пятины на Михайлове погосте своим двором...И прижито у него с той женою ево детей: Василей, Евдоким, Трофим, Иван да дочери Ксенья, Домна. И на том де погосте жил он с тою женою лет з дватцать». Раз Алексеев не упоминает помещика, значит, он и его родные были государственными крестьянами. Остаётся добавить, что Михаил так и не научился читать и писать.
Судя по его показаниям, он был свидетелем начала Северной войны, знал о личном участии Петра I в осадах Нарвы (первая, неудачная, была 23 сентября — 20 ноября 1700 года, вторая же победно завершилась 9 августа 1704-го), а также о том, что после взятия Нарвы царь некоторое время жил в Новгороде. Алексеев утверждал, что «служил в Олонецком драгунском полку год в барабанщиках, а в которой роты и кто в том полку был полковник и у роты капитан был, не ведает. Токмо де он, Михаила, отставлен и дан отпуск, а кто ево отставил и за чьей рукою дан отпуск, не ведает, токмо де тот отпуск положен у него в Новегороде у вдовы Гостиной Ивановской жены Маленкого Марьи Григорьевой дочери». Если сказанное — правда, то самозванец мог быть на службе не ранее 1707 года (именно тогда был образован Олонецкий драгунский полк) и не позднее 1710-го, так как после полк действовал далеко от Новгорода — за границами России.
После увольнения (если таковое всё же было) «житие де своё он, Михаила, имел в Нове ж городе у звонаря Николского одворища Никиты Иванова да у отставного салдата Григорья Григорьева, которой де отставной салдат жил с ним, звонарём, в одной улицы, да в улицы Бардавки у Иванова крестьянина Татищева Алексея Антонова».
Верить или нет самозванцу? Уже у следователей возникли сомнения на этот счёт: «Он же, Михаила, против показанного ево роспросу о положенном пашпорте в Новгороде и о бытности своём в Олонецком полку говорил несогласно и сумозбродные ж слова». Эти сомнения подпитывались тем, как Алексеев объяснял свою физическую неполноценность: «А про кривой глаз оной при роспросе говорил: оной де глаз вырезал у него ножем в Шушине кореленин государев крестьянин Фёдор, а чей сын, не помнит, у сонного, а для чего вырезал, не знает, и он ево не спрашивал». Впрочем, последнее откровение позволяет заключить, что самозванец всё же бывал в Шушино (Новгородский ли это уезд?).
Предположительно около 1720 года Михаил стал нищим-бродягой. Возможно его близкие умерли. Может, они его прогнали, а может он и сам покинул дом. Мы знаем лишь то, что к 1724 году он был почти слеп (следователи зафиксировали, что «он одним глазом крив, да и другим мало видит»). Не исключено что он помутился в рассудке, потому и возомнил себя отпрыском царя Алексея Михайловича. Свою новую самооценку он строил, во-первых, на совпадении своего отчества с отчеством Петра I («и Михаилом де ево зовут Алексеевичь»), а во-вторых, на мифическом признании со стороны правящего монарха.
На следствии самозванец показал: «А к роду де Его Императорского Величества причитаетца он, Михаила, и братом себе нарицает, что де Ево Императорское Величество его, Михаила, увидев в Первой Нарвской поход под Нарвою, и говорил ему, что де «Ты, старик, от нас не отлучайся — нашей де ты породы». Да... после Нарвского взятья, а в котором году, того сказат не упомнит, токмо де летом, Его ж Императорское Величество, как стоял в Новегороде на Коржовы улицы во дворе новгородца посадцкого человека Петра Григорьева в деревяных хоромах, и он де, Михаила, был у Его Величества во оных хоромах дважды. И он де, Михаила, к роду Его Императорского Величества причитаетца по тем Его Императорского Величества словам».
Свою мифическую биографию Алексеев украшал и такими деталями: «знают де ево все Преображенского и Семёновского полков салдаты, потому что он съ Его Величеством и с ними, салдаты, был в Грузинской земле и в Турецкой и во всех походах генералом...»; «...Служил де он в Преображенском полку в первой роте генералом...»; «И посадил де ево на царстве в Грузинской земле батюшко ево Алексей Михайловичь... и владел де он Грузинскою землёю».
Скитаясь по миру, самозванец из Новгородского уезда перебрался в соседний Псковский. Какое-то время он просил милостыню во Пскове, а к августу 1723 года оказался в 43 верстах от него — во Псково-Печорском Успенском монастыре. Сколько он там пробыл в качестве «просящего старца», мы не знаем. Зато знаем, что там он «проявился» и что к этому моменту в его кожаной «мошне» было 3 рубля 24 копейки (немалые по тем временам деньги!).
Алексеев публично предстал в своей монаршей ипостаси, видимо, 1 августа 1723 года. Это случилось, вероятно, днём, при сборе милостыни. На беду, свидетелем «проявления» был архимандрит Пётр, игумен Снетогорского Рождество-Богородицкого монастыря и одновременно «Псковскаго архиерейского дому духовных дел управитель и судия». Тут же Михаил был задержан и, очевидно, препровожен во Псков, а именно в Архиерейский судный приказ. «И оной Михайла, при судье архимандрите Петре и при [и]нквизитере манахе Савватии допрашиван в тех своих допросных речах вышеписанное почтение к роду Его Императорского Величества говорит те жъ речи».
Затем самозванца передали гвардии поручику Петру Зиновьеву, который был «прислан для отправления к духовным делам ради искоренения розкольников». 2 августа поручик отправил задержанного в «приказную избу» (провинциальную канцелярию), сопроводив его «доношением на имя псковского воеводы Ивана Алексеевича Ржевского».
3 августа в присутствии воеводы состоялся «роспрос» лжемонарха. Алексеев рассказал то, что помнил о своей настоящей жизни, и поделился фактами из мифической биографии. Он стоял на том, что и в самом деле брат царю. «И... бил челом он, Михаила, чтоб изо Пскова для ведения о вышеписанном до Его Императорского Величества куда надлежит писать». Но вместо оповещения государя, Ржевский подверг арестанта пытке. В тот же день, самозванца подвесили на дыбу и девять раз ударили кнутом. «И...в застенке с виски он, Михайла, говорил, что де он царского роду, а от кого родился и о том от кого сведом, не ведает». 5 августа воевода отправил «доношение» в Сенат, сообщив,что считает Алексеева безумным, и попросив «повелительного указу» на его счет.
Пока маховик бюрократической машины приходил в движение, на северо-западе страны пошел гулять слух, «что де явился во Пскове некакой человек и называетца Его Императорскому Величеству братом, и держат де ево под караулом». Очень скоро этот слух соединился с молвой о том, что Алексей, сын Петра I и наследник престола, не умер в 1718г., как об этом оповещали, а жив и здоров. Например, в Дерптском уезде в сентябре 1723г. из уст в уста передавали: «Во Пскове де называетца Его Императорскому Величеству братом, а жив де и царевич Алексей Петрович»; «Ныне де явился Его Императорского Величества брат не по многом де времени, явитца и царевич Алексей Петрович».
Одним из распространителей данных слухов был «записной раскольник» Яков
Григорьев, живший в деревне Каргово у «мызы Вынгар» Дерптского уезда. В феврале 1724 года перед Феофаном Прокоповичем, архиепископом Псковским и Нарвскии, Яков показал, что самозванца лично незнает, а слышал про него около 12-14 августа 1723 года. Тогда он «ездил по чюхном для покупки мёда» и встретил на дороге псковского жителя Гаврилу Квасникова, который и поведал ему о «царском брате». В 20-х числах сентября Яков ездил во Псков для уплаты «штрафовых денег по записке чтоб...имет раскол». И заодно пришел в «приказную полату для подания колодникам милостыни». О том, что было далее, он рассказал так: «Приходил я ис первой и другую судейскую полату, где держался оной самозванец под арестом, не для какого случая — для подания милостыни как ему, так и протчим колодником, которые в этой судейской полате лечились; протчим давал по копейке, а ему, самозванцу, пят копеек... Дал я оному самозванцу кроме других колодников лишнее — пят копеек, видя великую нужду и скудость ево... При даче милостыни у оного самозванца я, Яков, как ево зовут именем, спрашивал, и он мне сказал, что зовут ево Михаилом». Больше они не разговаривали. В январе 1724-го Григорьев опять приехал во Псков «для платежа штрафных денег» и вновь давал милостыню колодникам. На допросе он утверждал: «Никаких разговоров у меня с ним, самозванцом, в остроге не было, толко дал ему милостыню — одное копейку».
23 апреля 1724 года из Тайной канцелярии псковскому воеводе был послан указ, повелевающий отослать самозванца и Григорьева в московскую контору Сената. И. Ржевский выполнил приказание 28 апреля. Видимо, в начале июня подследственные уже были в Москве. 8 июня их дожили в Преображенский приказ и сразу :ке подвергли «роспросам».
Самозванец «говорил: он де, Михаила, подлинно Его Императорскому Величеству брат родной и чтоб ево поставить перед Его Величество, и его де Величество от него не отопрётца, и на Его Величество шлётца» (т.е. берет царя в свидетели). Но он также «говорил многие сумозбродные слова...Притом же он говорил: как де быть, и сам он не знает; «Воле де ваша». А подлинно л оной сумозбродной или во оном себя притворяет, того познать не мочно...»
9 июля Алексеева и Григорьева пытали, Михаил получил 37 ударов кнутом, а и «с подъему говорил: сущая де ево правда, что он брат Его Императорскому Величеству родной...а нихто де ево, так называтца не научал... С того ж подъёму говорил «Принесу де повинную», а потом сказал, что сущая де ево правда...и он де, Государь, от него не отопрётца». Яков тоже получил 37 ударов и тоже ничего нового не сказал. Его пытали ещё дважды — с тем же результатом. 16 октября Григорьева освободили.
10 ноября 1724 года следователи ещё раз попытались допросить самозванца, но он «говорил сумозбродные слова». Тогда сделали вывод, что «Михайло явился в безуми[и]», и оставили его в покое до тех пор, пока не образумится. Ждать пришлось долго, и ожидания следователей не оправдались — Алексеев так и не отказался от мифической ипостаси.
1 апреля 1726 года «караулной капрал Афонасей Милованов в Преображенском приказе доносил словесно: колодник де Михаиле Алексеев лежит болен и требует отца духовного». Умирающему пошли на встречу «И того ж числа... Михаилу исповедывал церкви Воскресения Христова, что в Преображенском во дворце, поп Пётр Алексеев. И по исповеди он, Михаиле, при том ево отце духовном и при караулном капитане Павле Зорине спрашиван со увещанием, в чём он в Преображенском приказе держитца, чтоб он сказал сущую правду, помня смертный час и Страшный Божий суд». В ответ арестант сообщил: «По делу де, что он сказал в роспросе и с пытки сущая ево правда, и говорит де он о том сущую правду, как ему явитца суду Божию». Тем не менее он был «исповедыван и святых тайн приобщён».
Умер же самозванец 3 апреля. На следующий день его тело отправили в «убогий дом» при Воздвиженской церкви, «что за Петровскими вороты за Земляным городом». Там, видимо, он и был погребён — в общей могиле с такими же бездомными.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 9. Стр. 42-43
Artaxerxes
Консул
№38 «Царевич Алексей, сын императора Петра I»
[1/5? — 10 ноября 1724] — Евстифий Артемьев сын
Третий Лжеалексей был российским подданным, православным и, очевидно, русским. Родился он примерно в 1698-1705 годах. О его семье сведений нет. В материалах следствия значится, что он «родом Синбирскаго уезду дворцовой волости Тушки крестьянской сын». Скорее всего, имеется в виду село Тушна, расположенное на правом берегу одноимённого притока Волги к югу от Симбирска. Вероятно, там Артемьева (как холостого?) и отдали в рекруты. Судя по тому, что он попал в гренадеры, ростом его Бог не обидел. С 1723 года он служил извозчиком в Первом гренадерском пехотном батальоне. Вместе с батальоном не позднее сентября 1724 года Евстифий оказался в Астрахани. Там он снял квартиру у астраханского посадского человека Ивана Миронова. В одной избе с ним жили шестеро «товарищей». Трудно сказать, являлся ли их батальон самостоятельной воинской единицей или подразделением гренадерского полка. Нам лишь известно, что он входил в состав «Низового корпуса» — русских ойск под командованием генерала Михаила Афанасьевича Матюшкина, который заменил Петра I в Персидском походе 1722-1723 годов и управлял завоеванными на юге землями. Из Персии в Астрахань войска вернулись поздней осенью 1723г. Значит, Артемьев не участвовал в этом походе. Но если бы не самозванство, он вместе с батальоном явно отправился бы на охрану закавказских владений России.
Мы не знаем, когда и почему у него возникла мысль о самозванстве. Возможно, на Евстифия повлияли слухи о том, что царевич Алексей Петрович ушёл от гибели. Как бы то ни было, 1-5 ноября 1724 года состоялось «проявление» перед священником астраханской Покровской церкви Матвеем Харитоновым. Поп рассказывал рассказывал затем об этом так. В храм после литургии пришёл незнакомец — по виду «гранодерского полку салдат» и попросил «у него исповеди, понеже бутто болен животом». При этом Артемьев «сказывался царевичем Алексеем Петровичем, дабы он поп, донёс о нём Лаврентию, епископу Астраханскому и Ставрополском, и чтоб его скрыть. И он поп, звал его к оному епископу, и он де не пошел и сказал, что недосуг ему. Но токмо он, Харитонов, ево не исповедал. А что де царевич Алексей Петровичь преставился, про то он, поп, ведает, в чём означенного салдата уличал. И он де на то ему ответствовал, бутто он сущей царевичь Алексей Петровичь, а что де обнситца (публично говорится. — О. У.), что царевичь Алексей Петровичь преставился, и то де мёртвым обнесён другой. А пострадал де он бутто от Меншикова — для того, что гонялся за ним, Меншиковым, со шлагою». Поп не стал задерживать самозванца и доносить на него по горячим следам — может, потому, что «хотел к нему оной салдат вскоре приттить и с ним, попом, итить к епископу Лаврентию», а может, из-за того что всё же не был уверен, самозванец ли был перед ним.
Судя по всему, Артемьев наивно думал, что ему поверит не только поп, но и епископ, от которого он мечтал получить поддержку и защиту. Других сторонников лжемонарх даже не искал. Но Xаритонов не знал, как ему быть, и, очевидно решил выяснить, известно ли о «царевиче» местным военнослужащим: будучи «Астраханскаго гварнизона у прапорщика Марка Сивицкого...сказывал, что был у него на духу (на исповеди. — О. У.) гранодерскаго полку салдат и сказывался царевичем Алексеем Петровичем». Затея вышла боком — от прапорщика о самозванце узнал посадский человек Михаил Смирнов, который 7 ноября «подал извет» генералу Матюшкину. Сразу же Сивицкий и Харитонов были арестованы и допрошены, а вскоре был «сыскан» и виновник переполоха.
На первом допросе он «сказал: Алексеем ево зовут Петров сын, прозвания нет; служит в Первом гранодерском пехотном баталионе в ызвощиках; и в приходе в Покровскую церковь к попу Матвею и в прошении у него исповеди... також и в назывании себя царевичем Алексеем Петровичем не запирался; а каким образом царевичь Алексей Петрович к смерти бутто обменён и как он от Меншикова пострадал, того не объявлял».
10 ноября самозванец на пытке назвал свое настоящие имя и происхождение и представил дело так, будто у него был сообщник: «А что де царевичь Алексей Петрович преставился, про то он, Артемьев, ведал. А назывался де оным царевичем по научению речённого попа Матвея Харитонова». Однако ему не поверили.
В тот же день генерал отослал священника к епископу Лаврентию, написав ему, «чтоб ево, попа, до изследования объявленнаго содержать под караулом и, когда по следованию востребуетца оной поп для ответов или каких по тому делу улик, то бы ево присылать...». Поскольку Матюшкин уезал «в полученные к Росийской империи в Персии места», он перепоручил следствие бригадиру Михаилу Борисовичу Шереметеву. Нужно было выяснить, «по тому делу не будут ли касатца тамошние астраханские обыватели и Низового корпуса служители». Лжецаревича отправили к Шереметеву, который получил указание содержать его «под крепким караулом» и о результатах следствия «репортоват[ь] немедленно».
На повторной пытке (2 декабря) самозванец вновь смешал правду с ложью. Сначала «на виске в распросе сказал: царевичем Алексеем Петровичем назвался сам собою с пьянства безо всякаго научения... он, Артемьев, сам ему, попу, царевичем сказался, а не он, поп, к тому называнию научал. А какого ради умыслу сам собою назвался царевичем Алексеем Петровичем того не объявил же. А потом на той же виске сказал...повторне на попа Матвея Харитонова, что он поп, научал ево, Артемьева, назватца царевичем Алексеем Петровичем — в то число, как он, Артемьев, был у него на духовенстве. А болше де того за безмолствием не могли у него ничего допытатца, понеже де притворил себя безгласным».
11 марта 1725 года состоялась третья пытка. Евстифий теперь уже не юлил и «на виске в роспросе сказал: царевичем Алексеем Петровичем назвался сам собою с пьянства, а ни по чьему научению, и чего де ради назвался, о том и сам не знает, и помянутой поп Матвей к тому ево называнию не научал. ...Толко де ныне стоит, что ко оному самозванию никто ево не научал и про оное самозвание нихто не знал и о том от него речей никто не слыхал, кроме того, что попу Матвею на духовенстве сам сказал. Також и товарыщи ево шесть человек, которые с ним, Артемьевым, на одной квартере стояли, про оное самозвание не знали и про намерения де ево о назывании царевичем Алексеем Петровичем от него не слыхали».
То же самое он повторил в застенке 20 апреля. Но следователи не успокоились, и 4 мая Артемьев вновь «приведён был в застенок для роспросу». Однако выяснилось, что он «весма болен, и роспрашиват де было неможно, понеже ничего не говорил». Последняя и тоже неудачная попытка разговорить самозванца была предпринята 27 мая. Он опять «был приведён в застенок для роспросу... токмо де весьма был болен же и ничего не говорил и распрашиват было ево за безмолствием невозможно».
О полученных результатах Шереметев сразу написал Матюшкину. В середине июня, перед отъездом на юг, он передал командование гарнизоном и руководство следствием обер-кригс-комиссару Сухово-Кобылину. Тот получил указание вновь пытать Артемьева, «когда от болезни оной извощик свободится». До этого, очевидно, не дошло, ибо 12 июля Матюшкин отправил в Астрахань приказ: «О... называни[и] царевичем Алексеем Петровичем болше не следовать и извощиком Артемьевым не розыскивать, но токмо б содержать ево под караулом до указу».
20 июля Матюшкин отправил в Военную коллегию подробное «доношение» о самозванце. 17 августа Военная коллегия предложила Сенату утвердить приговор лжецаревичу. Приговор был таким: «Казнить смертью — отсечь голову». Сенат принял соответствующий указ, видимо, в сентябре — октябре. Через Военную коллегию указ проследовал в Астрахань, и самозванца казнили в конце 1725-го или начале 1726 года.
Ирония судьбы: на воле Артемьев поддержки не нашёл, а вот в тюрьме её обрёл — сочувствующим оказался капрал Смоленского гарнизонного солдатского полка Пётр Бушуев, который стоял «у самозванца... на карауле». Судя по всему, капрал, желая вызволить Евстифия, каким-то образом встретился с епископом Лаврентием и привёл ему доказательства «подлинности» самозванца в духе народных представлений об «истинном государе». Владыка на допросе показал, что Бушуев «сказывал про казаков и про иных разных чинов людей, что оные, приходя к тому самозванцу, подавали ему милостыню по рублю и по полтине и кланялись ему до земли, аки бы непростому человеку; и тот де самозванец спрашивал имена их, и записывал в тетратку, и говорил, что он впредь не забудет и не оставит». Капрал же после «розысков» повинился, что всё это он выдумал, «затеяв от себя». За это в 1727 году он был «бит кнутом и с вырезанием ноздрей сослан в работу в Сибирь на Селенгинские заводы».
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 10. Стр. 48-49
[1/5? — 10 ноября 1724] — Евстифий Артемьев сын
Третий Лжеалексей был российским подданным, православным и, очевидно, русским. Родился он примерно в 1698-1705 годах. О его семье сведений нет. В материалах следствия значится, что он «родом Синбирскаго уезду дворцовой волости Тушки крестьянской сын». Скорее всего, имеется в виду село Тушна, расположенное на правом берегу одноимённого притока Волги к югу от Симбирска. Вероятно, там Артемьева (как холостого?) и отдали в рекруты. Судя по тому, что он попал в гренадеры, ростом его Бог не обидел. С 1723 года он служил извозчиком в Первом гренадерском пехотном батальоне. Вместе с батальоном не позднее сентября 1724 года Евстифий оказался в Астрахани. Там он снял квартиру у астраханского посадского человека Ивана Миронова. В одной избе с ним жили шестеро «товарищей». Трудно сказать, являлся ли их батальон самостоятельной воинской единицей или подразделением гренадерского полка. Нам лишь известно, что он входил в состав «Низового корпуса» — русских ойск под командованием генерала Михаила Афанасьевича Матюшкина, который заменил Петра I в Персидском походе 1722-1723 годов и управлял завоеванными на юге землями. Из Персии в Астрахань войска вернулись поздней осенью 1723г. Значит, Артемьев не участвовал в этом походе. Но если бы не самозванство, он вместе с батальоном явно отправился бы на охрану закавказских владений России.
Мы не знаем, когда и почему у него возникла мысль о самозванстве. Возможно, на Евстифия повлияли слухи о том, что царевич Алексей Петрович ушёл от гибели. Как бы то ни было, 1-5 ноября 1724 года состоялось «проявление» перед священником астраханской Покровской церкви Матвеем Харитоновым. Поп рассказывал рассказывал затем об этом так. В храм после литургии пришёл незнакомец — по виду «гранодерского полку салдат» и попросил «у него исповеди, понеже бутто болен животом». При этом Артемьев «сказывался царевичем Алексеем Петровичем, дабы он поп, донёс о нём Лаврентию, епископу Астраханскому и Ставрополском, и чтоб его скрыть. И он поп, звал его к оному епископу, и он де не пошел и сказал, что недосуг ему. Но токмо он, Харитонов, ево не исповедал. А что де царевич Алексей Петровичь преставился, про то он, поп, ведает, в чём означенного салдата уличал. И он де на то ему ответствовал, бутто он сущей царевичь Алексей Петровичь, а что де обнситца (публично говорится. — О. У.), что царевичь Алексей Петровичь преставился, и то де мёртвым обнесён другой. А пострадал де он бутто от Меншикова — для того, что гонялся за ним, Меншиковым, со шлагою». Поп не стал задерживать самозванца и доносить на него по горячим следам — может, потому, что «хотел к нему оной салдат вскоре приттить и с ним, попом, итить к епископу Лаврентию», а может, из-за того что всё же не был уверен, самозванец ли был перед ним.
Судя по всему, Артемьев наивно думал, что ему поверит не только поп, но и епископ, от которого он мечтал получить поддержку и защиту. Других сторонников лжемонарх даже не искал. Но Xаритонов не знал, как ему быть, и, очевидно решил выяснить, известно ли о «царевиче» местным военнослужащим: будучи «Астраханскаго гварнизона у прапорщика Марка Сивицкого...сказывал, что был у него на духу (на исповеди. — О. У.) гранодерскаго полку салдат и сказывался царевичем Алексеем Петровичем». Затея вышла боком — от прапорщика о самозванце узнал посадский человек Михаил Смирнов, который 7 ноября «подал извет» генералу Матюшкину. Сразу же Сивицкий и Харитонов были арестованы и допрошены, а вскоре был «сыскан» и виновник переполоха.
На первом допросе он «сказал: Алексеем ево зовут Петров сын, прозвания нет; служит в Первом гранодерском пехотном баталионе в ызвощиках; и в приходе в Покровскую церковь к попу Матвею и в прошении у него исповеди... також и в назывании себя царевичем Алексеем Петровичем не запирался; а каким образом царевичь Алексей Петрович к смерти бутто обменён и как он от Меншикова пострадал, того не объявлял».
10 ноября самозванец на пытке назвал свое настоящие имя и происхождение и представил дело так, будто у него был сообщник: «А что де царевичь Алексей Петрович преставился, про то он, Артемьев, ведал. А назывался де оным царевичем по научению речённого попа Матвея Харитонова». Однако ему не поверили.
В тот же день генерал отослал священника к епископу Лаврентию, написав ему, «чтоб ево, попа, до изследования объявленнаго содержать под караулом и, когда по следованию востребуетца оной поп для ответов или каких по тому делу улик, то бы ево присылать...». Поскольку Матюшкин уезал «в полученные к Росийской империи в Персии места», он перепоручил следствие бригадиру Михаилу Борисовичу Шереметеву. Нужно было выяснить, «по тому делу не будут ли касатца тамошние астраханские обыватели и Низового корпуса служители». Лжецаревича отправили к Шереметеву, который получил указание содержать его «под крепким караулом» и о результатах следствия «репортоват[ь] немедленно».
На повторной пытке (2 декабря) самозванец вновь смешал правду с ложью. Сначала «на виске в распросе сказал: царевичем Алексеем Петровичем назвался сам собою с пьянства безо всякаго научения... он, Артемьев, сам ему, попу, царевичем сказался, а не он, поп, к тому называнию научал. А какого ради умыслу сам собою назвался царевичем Алексеем Петровичем того не объявил же. А потом на той же виске сказал...повторне на попа Матвея Харитонова, что он поп, научал ево, Артемьева, назватца царевичем Алексеем Петровичем — в то число, как он, Артемьев, был у него на духовенстве. А болше де того за безмолствием не могли у него ничего допытатца, понеже де притворил себя безгласным».
11 марта 1725 года состоялась третья пытка. Евстифий теперь уже не юлил и «на виске в роспросе сказал: царевичем Алексеем Петровичем назвался сам собою с пьянства, а ни по чьему научению, и чего де ради назвался, о том и сам не знает, и помянутой поп Матвей к тому ево называнию не научал. ...Толко де ныне стоит, что ко оному самозванию никто ево не научал и про оное самозвание нихто не знал и о том от него речей никто не слыхал, кроме того, что попу Матвею на духовенстве сам сказал. Також и товарыщи ево шесть человек, которые с ним, Артемьевым, на одной квартере стояли, про оное самозвание не знали и про намерения де ево о назывании царевичем Алексеем Петровичем от него не слыхали».
То же самое он повторил в застенке 20 апреля. Но следователи не успокоились, и 4 мая Артемьев вновь «приведён был в застенок для роспросу». Однако выяснилось, что он «весма болен, и роспрашиват де было неможно, понеже ничего не говорил». Последняя и тоже неудачная попытка разговорить самозванца была предпринята 27 мая. Он опять «был приведён в застенок для роспросу... токмо де весьма был болен же и ничего не говорил и распрашиват было ево за безмолствием невозможно».
О полученных результатах Шереметев сразу написал Матюшкину. В середине июня, перед отъездом на юг, он передал командование гарнизоном и руководство следствием обер-кригс-комиссару Сухово-Кобылину. Тот получил указание вновь пытать Артемьева, «когда от болезни оной извощик свободится». До этого, очевидно, не дошло, ибо 12 июля Матюшкин отправил в Астрахань приказ: «О... называни[и] царевичем Алексеем Петровичем болше не следовать и извощиком Артемьевым не розыскивать, но токмо б содержать ево под караулом до указу».
20 июля Матюшкин отправил в Военную коллегию подробное «доношение» о самозванце. 17 августа Военная коллегия предложила Сенату утвердить приговор лжецаревичу. Приговор был таким: «Казнить смертью — отсечь голову». Сенат принял соответствующий указ, видимо, в сентябре — октябре. Через Военную коллегию указ проследовал в Астрахань, и самозванца казнили в конце 1725-го или начале 1726 года.
Ирония судьбы: на воле Артемьев поддержки не нашёл, а вот в тюрьме её обрёл — сочувствующим оказался капрал Смоленского гарнизонного солдатского полка Пётр Бушуев, который стоял «у самозванца... на карауле». Судя по всему, капрал, желая вызволить Евстифия, каким-то образом встретился с епископом Лаврентием и привёл ему доказательства «подлинности» самозванца в духе народных представлений об «истинном государе». Владыка на допросе показал, что Бушуев «сказывал про казаков и про иных разных чинов людей, что оные, приходя к тому самозванцу, подавали ему милостыню по рублю и по полтине и кланялись ему до земли, аки бы непростому человеку; и тот де самозванец спрашивал имена их, и записывал в тетратку, и говорил, что он впредь не забудет и не оставит». Капрал же после «розысков» повинился, что всё это он выдумал, «затеяв от себя». За это в 1727 году он был «бит кнутом и с вырезанием ноздрей сослан в работу в Сибирь на Селенгинские заводы».
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 10. Стр. 48-49
Artaxerxes
Консул
№39 «Царевич Алексей, сын императора Петра I»
[начало/середина февраля — апрель? 1725] — Александр Семиков
Четвертый самозванец назвавшийсмя Алексеем Петровичем, тоже был российским подданным и, видимо, русским, православным. Родился он приаерно в 1683/1690 году в «пригородке» (крепости с посадом) Погорельном (Погорелово, Корсун Малый), Симбирского уезда. Его отец был пономарём, и больше о его семье мы ничего не знаем. Скорее всего, Александр так и не женился.
Около 1708г. его отдали в солдаты. По всей видимости, сначала он служил в гренадерской роте пехотного полка, а в 1710 году был приписан ко 2-му гренадерскому полку. Этот полк принимал участие в Северной войне (1710г. — бои под Выборгом, Кексгольмом, Ревелем, 1713 год — бои под Гельсингфорсом. Померанская экспедиция, 1716-1718 годы — действия в составе морского флота), и вряд ли Семиков хотя бы раз не понюхал пороху. В конце концов он оказался в Белгороде (вместе с полком?), откуда в конце 1724-го или начале 1725г. направился к Смоленску в составе «команды» из 26 человек. По пути он и «проявился».
Мы не знаем, когда и почему Семиков «затеял воровски собою называться царевичем», когда и где именно он публично предстал в новом образе. Вероятно, на его умонастроение повлияли слухи о том, что царевич Алексей сумел избежать гибели.
Мы знаем лишь то, что высочайший статус Александр «похитил» после того, как узнал о смерти Петра I (умер 28.01.1725). Впервые на трон взошла женщина, и это вызвало кривотолки, поскольку в народе жило убеждение, что управление государством — удел мужчин. Скорее всего, так думал и наш герой.
В начале или середине февраля, двигаясь вероятно по маршруту Белгород — Сумы — Путивль — Глухов — Новгород-Северский — Мглин, он поведал сослуживцам, что является не тем, кем они его считают, и сумел привлечь их на свою сторону. Судя по всему, он рассказал товарищам о своей мифической жизни во дворце, кознях вельмож, бегстве ради спасения своей жизни и скитаниях по стране. Может, предъявил он и «царские знаки». Как бы то ни было, ему стали оказывать знаки почтения, он приоделся и разжился деньгами, а трое гренадеров стали его приближёнными.
Не позже конца февраля самозванец остановился в селе Пьяный Рог, в 8 верстах от местечка Почеп. Мемуарист начала XIX века, явно опираясь на местное предание, написал о приезде лжемонарха так: «Он прибыл туда с некоторым числом вооружённых гренадеров, хорошо одет и с пышною услугою, называл себя царевичем Алексеем Петровичем, рассказывал о чудном своём избавлении и что, будучи послушным сыном, бояся Бога и не желая нанести во время царствования своего отца бедствия России, он скрывался до сего времени, но теперь, почитая себя законным наследником престола, едет в Москву принять царство своих предков. При сих рассказах он не щадил обещаний, вина и денег. Народ в селе взволновался: все бежали видеть будущего своего государя, и козаки тамошние один пред другим спешили умножить число его сообщников».
Получается за 2-3 дня, а то и меньший срок у лжецаревича появились десятки новых сторонников. Чтобы понять его успех, нужно учесть вот что. Почеп с округой были некогда «вольной» территорией — частью Стародубского полка, а с 1709г. принадлежали А.Д. Меншикову. Последний же захватывал земли, закрепощал казаков и взимал с них повинности. Казаки подавали жалоы, но без толку. В декабре 1720-го делу всё же дали ход, ибо вмешался украинский гетман Иван Ильич Скоропадский. В 1723-м царь заставил таки Меншикова вернуть захваченные земли и незаконно взятые «оброчные деньги». Однако Почеп с округой, включая Пьяный Рог остались у князя.
Если астраханский Лжеалексей (Артемьев) говорил о своём конфликте с Меншиковым, то почему бы не предположить, что слухи об их столкновениях бродили и по Украине? И тогда под обещаниями, которых «не щадил» Семиков, можно узреть заверения в том, что он, взойдя на престол вернёт в состав Стародубского полка отторгнутые от него земли. Что ещё мог обещать самозванец ради своего признания? Возможно, восстановить гетманство, фактически упразднённое в 1722 году после смерти Скоропадского.
И всё же поддержка у новоявленного «государя» в Пьяном Роге не была полной — против него был настроен сотник Андрей Барановский, назначенный князем на пост войта (управителя). Самозванец попытался его привлечь: как потом писал войт, «сказал ему своё имя — Александром зовут Семиков и назвался царевичем Алексеем Петровичем». Но Барановский начал контрагитировать жителей села — «старался уверить их, что царевич Алексей Петрович давно умер и что называющийся сим именем должен быть обманщиком; никто не хотел его слушать: многие вызывались убить, а снисходительнейшие покушались связать и представить самозванцу сего войта. В сей крайности Барановский ушёл в Почеп, донёс бывшему там коменданту Павлову, бургомистру Василию Брешкову и другим жителям о происходившем в Пьяном Роге. Слух о самозванце распространился и по Почепу: народ зашумел и взволновался...».
На счастье «управителей» из Почепской домовой канцелярии князя, у них тогда гостил капитан-лейтенант Преображенского полка Епишков (очевидно, с «командой»). Совместными усилиями они привели почепских обывателей к повиновению и, собрав «значительное число козаков», сообща отправились в Пьяный Рог. «Самозванец встречает их с гордостию и требует слепого повиновения. Дерзость его была так велика, что в пылу разговора он ударил коменданта Павлова, и когда сей и при нём бывшие хотели защищаться, он велел мятежникам выстрелить по них. Битва с обеих сторон возгорелась и продолжалась несколько времени».
По мнению мемуариста, тогда «вспыхнуло... пламя мятежа, могшего нанести величайшие бедствия всему Отечеству, если бы усердием и кровию некоторых жителей местечка Почепа не было оно утушено при самом его начале». Быть может, кое-что преувеличено, но факт остаётся фактом — вспыхнул бунт. В конце концов «большая часть единомышленников самозванца обратилась» к представителям официальной власти, «и дело кончилось в пользу жителей Почепа, которые, будучи многочисленнее, одолели мятежников». После этого, говоря словами Барановского, «самозванец и... ево товарыщи салдаты все тогда забраны были в Почеп». Там, судя по всему, их подвергли «роспросам», и Семиков «разгласил» о себе вновь. Затем, очевидно «управители» написали письмо Меншикову, а Епишков распорядился по поводу задержанных в число которых попал и доносчик. «И то ево доношение, и оной злодей Семиков, да ис товарыщев ево, салдат же, три человека, и при них и он ис Почепа отвезены были под караулом в Москву в Преображнский приказ».
Путь колодников лежал через Глухов. Они прибыли в Москву предположительно в конце марта - начале апреля. О следствии мы знаем крайне мало: «А в Преображенской канцелярии, оной вор самозванец Семиков в своем воровском намерении в роспросах и с розысков винился». Его саморазоблачение можно датировать апрелем. Кстати доносчик тоже был «привожен в застенок к пытке, где имел немалой страх и сокрушение». В сентябре или октябре лжецаревичу было определено наказание — смертная казнь. 22 ноября 1725 года в Петербурге ему отрубили голову.
Но на этом его злоключения не прекратились. Приговор предусматривал демонстрацию в Почепе головы Лжеалексея. Вероятно, такая мера была предложена Меншиковым, желавшим устрашить своих давних недругов. 13 декабря голова казнённого была доставлена в Почеп вместе с указом, который повелевал «оную поставить на публичном месте на коле и прибить вину, какова прислана при оном указе, а по времени зделать каменной столп, и на нём поставить оную голову на железной спице и, написав вину на жестяном листу, прибить к тому столбу». Указ выполнили: на площади близ Преображенской церкви сначала сделали деревянный столб, а по весне — каменный, который простоял, по крайней мере, до 1860-х годов.
А что же местные жители? Всё тот же мемуарист поведал: «Щедроты государыни Екатерины I-й излиты были на войта Барановскаго: она наградила его деревнею Высокою в Мглинском повете; но к жителям Почепа, принадлежавшим тогда князю Меньшикову, оныя были преграждены».
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 10. Стр. 49-50
[начало/середина февраля — апрель? 1725] — Александр Семиков
Четвертый самозванец назвавшийсмя Алексеем Петровичем, тоже был российским подданным и, видимо, русским, православным. Родился он приаерно в 1683/1690 году в «пригородке» (крепости с посадом) Погорельном (Погорелово, Корсун Малый), Симбирского уезда. Его отец был пономарём, и больше о его семье мы ничего не знаем. Скорее всего, Александр так и не женился.
Около 1708г. его отдали в солдаты. По всей видимости, сначала он служил в гренадерской роте пехотного полка, а в 1710 году был приписан ко 2-му гренадерскому полку. Этот полк принимал участие в Северной войне (1710г. — бои под Выборгом, Кексгольмом, Ревелем, 1713 год — бои под Гельсингфорсом. Померанская экспедиция, 1716-1718 годы — действия в составе морского флота), и вряд ли Семиков хотя бы раз не понюхал пороху. В конце концов он оказался в Белгороде (вместе с полком?), откуда в конце 1724-го или начале 1725г. направился к Смоленску в составе «команды» из 26 человек. По пути он и «проявился».
Мы не знаем, когда и почему Семиков «затеял воровски собою называться царевичем», когда и где именно он публично предстал в новом образе. Вероятно, на его умонастроение повлияли слухи о том, что царевич Алексей сумел избежать гибели.
Мы знаем лишь то, что высочайший статус Александр «похитил» после того, как узнал о смерти Петра I (умер 28.01.1725). Впервые на трон взошла женщина, и это вызвало кривотолки, поскольку в народе жило убеждение, что управление государством — удел мужчин. Скорее всего, так думал и наш герой.
В начале или середине февраля, двигаясь вероятно по маршруту Белгород — Сумы — Путивль — Глухов — Новгород-Северский — Мглин, он поведал сослуживцам, что является не тем, кем они его считают, и сумел привлечь их на свою сторону. Судя по всему, он рассказал товарищам о своей мифической жизни во дворце, кознях вельмож, бегстве ради спасения своей жизни и скитаниях по стране. Может, предъявил он и «царские знаки». Как бы то ни было, ему стали оказывать знаки почтения, он приоделся и разжился деньгами, а трое гренадеров стали его приближёнными.
Не позже конца февраля самозванец остановился в селе Пьяный Рог, в 8 верстах от местечка Почеп. Мемуарист начала XIX века, явно опираясь на местное предание, написал о приезде лжемонарха так: «Он прибыл туда с некоторым числом вооружённых гренадеров, хорошо одет и с пышною услугою, называл себя царевичем Алексеем Петровичем, рассказывал о чудном своём избавлении и что, будучи послушным сыном, бояся Бога и не желая нанести во время царствования своего отца бедствия России, он скрывался до сего времени, но теперь, почитая себя законным наследником престола, едет в Москву принять царство своих предков. При сих рассказах он не щадил обещаний, вина и денег. Народ в селе взволновался: все бежали видеть будущего своего государя, и козаки тамошние один пред другим спешили умножить число его сообщников».
Получается за 2-3 дня, а то и меньший срок у лжецаревича появились десятки новых сторонников. Чтобы понять его успех, нужно учесть вот что. Почеп с округой были некогда «вольной» территорией — частью Стародубского полка, а с 1709г. принадлежали А.Д. Меншикову. Последний же захватывал земли, закрепощал казаков и взимал с них повинности. Казаки подавали жалоы, но без толку. В декабре 1720-го делу всё же дали ход, ибо вмешался украинский гетман Иван Ильич Скоропадский. В 1723-м царь заставил таки Меншикова вернуть захваченные земли и незаконно взятые «оброчные деньги». Однако Почеп с округой, включая Пьяный Рог остались у князя.
Если астраханский Лжеалексей (Артемьев) говорил о своём конфликте с Меншиковым, то почему бы не предположить, что слухи об их столкновениях бродили и по Украине? И тогда под обещаниями, которых «не щадил» Семиков, можно узреть заверения в том, что он, взойдя на престол вернёт в состав Стародубского полка отторгнутые от него земли. Что ещё мог обещать самозванец ради своего признания? Возможно, восстановить гетманство, фактически упразднённое в 1722 году после смерти Скоропадского.
И всё же поддержка у новоявленного «государя» в Пьяном Роге не была полной — против него был настроен сотник Андрей Барановский, назначенный князем на пост войта (управителя). Самозванец попытался его привлечь: как потом писал войт, «сказал ему своё имя — Александром зовут Семиков и назвался царевичем Алексеем Петровичем». Но Барановский начал контрагитировать жителей села — «старался уверить их, что царевич Алексей Петрович давно умер и что называющийся сим именем должен быть обманщиком; никто не хотел его слушать: многие вызывались убить, а снисходительнейшие покушались связать и представить самозванцу сего войта. В сей крайности Барановский ушёл в Почеп, донёс бывшему там коменданту Павлову, бургомистру Василию Брешкову и другим жителям о происходившем в Пьяном Роге. Слух о самозванце распространился и по Почепу: народ зашумел и взволновался...».
На счастье «управителей» из Почепской домовой канцелярии князя, у них тогда гостил капитан-лейтенант Преображенского полка Епишков (очевидно, с «командой»). Совместными усилиями они привели почепских обывателей к повиновению и, собрав «значительное число козаков», сообща отправились в Пьяный Рог. «Самозванец встречает их с гордостию и требует слепого повиновения. Дерзость его была так велика, что в пылу разговора он ударил коменданта Павлова, и когда сей и при нём бывшие хотели защищаться, он велел мятежникам выстрелить по них. Битва с обеих сторон возгорелась и продолжалась несколько времени».
По мнению мемуариста, тогда «вспыхнуло... пламя мятежа, могшего нанести величайшие бедствия всему Отечеству, если бы усердием и кровию некоторых жителей местечка Почепа не было оно утушено при самом его начале». Быть может, кое-что преувеличено, но факт остаётся фактом — вспыхнул бунт. В конце концов «большая часть единомышленников самозванца обратилась» к представителям официальной власти, «и дело кончилось в пользу жителей Почепа, которые, будучи многочисленнее, одолели мятежников». После этого, говоря словами Барановского, «самозванец и... ево товарыщи салдаты все тогда забраны были в Почеп». Там, судя по всему, их подвергли «роспросам», и Семиков «разгласил» о себе вновь. Затем, очевидно «управители» написали письмо Меншикову, а Епишков распорядился по поводу задержанных в число которых попал и доносчик. «И то ево доношение, и оной злодей Семиков, да ис товарыщев ево, салдат же, три человека, и при них и он ис Почепа отвезены были под караулом в Москву в Преображнский приказ».
Путь колодников лежал через Глухов. Они прибыли в Москву предположительно в конце марта - начале апреля. О следствии мы знаем крайне мало: «А в Преображенской канцелярии, оной вор самозванец Семиков в своем воровском намерении в роспросах и с розысков винился». Его саморазоблачение можно датировать апрелем. Кстати доносчик тоже был «привожен в застенок к пытке, где имел немалой страх и сокрушение». В сентябре или октябре лжецаревичу было определено наказание — смертная казнь. 22 ноября 1725 года в Петербурге ему отрубили голову.
Но на этом его злоключения не прекратились. Приговор предусматривал демонстрацию в Почепе головы Лжеалексея. Вероятно, такая мера была предложена Меншиковым, желавшим устрашить своих давних недругов. 13 декабря голова казнённого была доставлена в Почеп вместе с указом, который повелевал «оную поставить на публичном месте на коле и прибить вину, какова прислана при оном указе, а по времени зделать каменной столп, и на нём поставить оную голову на железной спице и, написав вину на жестяном листу, прибить к тому столбу». Указ выполнили: на площади близ Преображенской церкви сначала сделали деревянный столб, а по весне — каменный, который простоял, по крайней мере, до 1860-х годов.
А что же местные жители? Всё тот же мемуарист поведал: «Щедроты государыни Екатерины I-й излиты были на войта Барановскаго: она наградила его деревнею Высокою в Мглинском повете; но к жителям Почепа, принадлежавшим тогда князю Меньшикову, оныя были преграждены».
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 10. Стр. 49-50
bordjigin
Претор
Лже-Себастьян, это который "король Пенамакора"? Ещё был Лже-Балдуин в начале XIII в. во Фландрии. Выдавал себя за графа Фландрии Балдуина IX Константинопольского (+1205), который также был первым императором Латинской империи. Реальный Балдуин в 1205 г. был разгромлен при Адрианополе болгарским царём Калояном, взят в плен где и умер. А самозванец объявился в 1225 г.
bordjigin
Претор
Ещё средневековая Европейская история знает Лже-Манфреда и Лже-Конрадина на Сицилии. А ещё интересна фигура загадочного Тиля Колупа (Дитриха Хольцшу) Лже-Фридриха II Гогенштауфена. Были и другие Лже-Фридрихи. А так же другие самозванцы.
Извините Artaxerxes что отклоняемся от темы!
Извините Artaxerxes что отклоняемся от темы!
bordjigin
Претор
Вот цитата из книги Бруно Глогера:" В 1225 году действительно объявился тот, кого так ждали, и даже сама графиня Иоганна несмотря на большое сходство с ее отцом колебалась намного дольше, чем следовало. После этого ему удалось завоевать уважение дворянства, и прежде всего городских цеховых ремесленников, стремящихся иметь своих представителей в городском правлении. Его авторитет возрос настолько, что ненавистная ему графиня вынуждена была просить о помощи своего противника, французского короля Людовика VIII. Меж тем, сам английский король предложил этому «Балдуину» заключить союз. Благородный обманщик, став неосторожным из-за скорых успехов, попался на допросе, учиненном Людовиком VIII. После этого его покинула «свита». Наконец, он несмотря на переодевание был узнан по дороге к Папе во Францию, взят в плен и осенью того же года повешен в Лилле. Простой же народ верил, что в образе этого авантюриста жертвой интриг своей властолюбивой дочери стал настоящий Балдуин, и еще долго оплакивал его кончину, не переставая одновременно надеяться на его возвращение." Это про Лже-Балдуина.
Artaxerxes
Консул
Да не за что
Вознамерившись составить список русских самозванцев и собрать их биографии, перелопатил много материала. Хорошо, что ещё в "Родине" печатают интересные статьи о самозванцах, информацию о которых нигде больше не встретишь.
Хотя вот в отношении 40 лжеПетров III, удалось розыскать информацию лишь о 20 самозванцах. Весьма мало информации о самозванцах ХХ века - т.н. выживших Романовых, их там с две сотни наберётся и не о каждом можно найти данные, разве только о самых известных.
Да ничего
Самозванцев хватало и в Древнем мире, и в Средневековой Европе и в Византии с Турцией, не говоря уже о знаменитых семи десятках ЛжеЛюдовиков XVII. Правда вот более-менее полную информацию о них достать трудновато, о тех же ЛжеЛюдовиках XVII есть биографии около десяти самозванцев, а их же было 70.
Artaxerxes
Консул
№ 40. «Царевич Алексей, сын императора Петра I»
[15 августа/сентябрь ? — 20/21 декабря 1731];
«царевич Пётр Алексеевич Копейкин» (император Пётр II?)
[6—24/31 декабря 1731?] — Андрей Иванов сын Холщевников
Сей «дважды лжемонарх» был российским подданным — видимо, русским и православным. С рождения он был, скорее всего, в лоне официальной церкви, но «проявился» уже старовером, а после ареста опять стал «никонианином». Родился он примерно в 1714г. в Москве или рядом с ней. Его отец, вероятно, был дворянином.
Биография Андрея до «проявления» неизвестна. Предположительно в 1730-м или в начале 1731-го он стал «гулящим человеком». Вряд ли он был женат и вряд ли не испытывал материальных затруднений. Через полгода, а может, и раньше он оказался в Нижегородском уезде. Какое-то время он жил на землях Петра Мошкова — в деревне Кутеминой (Навоз) и селе Анкудиновке. Кстати, ранее в них бывала знакомая нам «царевна Наталья Алексеевна» (Девора). Не исключено, что Андрей о ней слышал. Мы не знаем, когда и где он стал «раскольником», однако на Нижегородчине он вошёл в контакт с крестьянами-староверами и к середине августа 1731г. обосновался «в керженских лесах у расколницы жонки Марьи Григорьевой». Там он вскоре и предстал как «сын Петра I».
По его словам, дело было так: «Царевичем де Алексеем Петровичем назывался он сам, вымысля собою, — потому: в 731-м году в Успенской мясоед, как он, Холщевников, жил у… жонки Марьи, и к той Марье приходил расколщик Алексей Трофимов, которой в оном же 731-м году в Филипов пост умре, и в разговорех де говорил ему… что де он, Холщевников, лицем похож на царевича Алексея Петровича. И с того де времяни он, Холщевников, царевичем Алексеем Петровичем и назывался».
Трудно сказать, похож ли был самозванец на царевича. Известно только, что Андрей был «ростом невелик». Можно не всему верить (откуда простому «расколщику» знать, как выглядел царевич, скончавшийся в 1718г.?), но главное в том, что инициатором самозванства был сам Андрей. При этом не исключено, что Трофимов был среди свидетелей «проявления» — вместе с Марьей. Во всяком случае, они лжецаревича поддержали.
К самозванцу также примкнули жители деревни Кутеминой — Никита Алексеев и его сыновья Семён и Фрол. Кроме того, сторонниками лжегосударя стали крестьяне (тоже владельческие и тоже Нижегородского уезда?) Агафон Агафонов, Иван Марков, Гаврила Степанов и «крестьянская дочь девка» Анна Андреева. Следователи узнали, «что де в 731-м году, как он, Холщевников, жил в Нижегородском уезде у расколницы жонки Марьи Григорьевой и назывался де царевичем Алексеем Петровичем, и про то де ведали означенные крестьяня и девка, потому что де девка приходила временно к… жонке Марье гостить, а крестьяня де, ходя для ловли белок, к той же Марье захаживали гретца, и он де при них помянутым званием и назывался. А означенные крестьяня и девка в том винились, а того де Холщевникова они не поймали и никуды не отвели и об оном же нигде не известили простотою своею…».
Поборником лжецаревича стал и крестьянин Михаил Кузнецов, житель села Чернухино (Чернуха) Арзамасского уезда (вотчина Спасского Преображенского монастыря) — «по знакомству такому, что... оной де Кузнецов к той жонке приезживал для обучения от неё расколу». К сподвижникам самозванца, по его же словам, относились двое крепостных князя А. М. Черкасского — из Нижегородского уезда Никита Алексеев, Никита Васильев и Василий Фёдоров. Однако таковые в указанных пунктах найдены не были.
Чего хотел Андрей? В материалах следствия нет упоминаний о его планах, каких-либо воззваниях и обещаниях. Но вряд ли он получил поддержку, ничего не обещая взамен. И всё же действовал он, видимо, своекорыстно. Иначе не объяснить, почему он вспомнил на следствии, что Марья Григорьева говорила-де ему: как только он станет называться царевичем, то она его «поставит в добрые люди» (сделает зажиточным).
Исполнились ли эти слова, мы не знаем. 3 или 4 декабря 1731г. самозванец покинул скит Марьи. Возможно, он ей сказал, что едет в Москву. На допросе же он сообщил, что в скит приехал упоминавшийся Кузнецов и «просил той жонки, чтоб она ево, Холщевникова, отпустила к празнику в дворцовое село Николское (Арзамасского уезда. — О. У.) в гости к родственником ево, Кузнецова... И оная жонка ево, Холщевникова, отпустила».
6 декабря, в праздник Николая Чудотворца, попутчики уже были в Никольском. Кузнецов куда-то отлучился, и Андрей, будучи «весма пьян», сидел в санях и смотрел «на народ». К нему подошли двое жителей села Красного Арзамасского уезда (вотчина генерала М. А. Матюшкина) — Иван Григорьев и попович Гаврила. Они спросили у Холщевникова, «что он за человек». Он им возвестил: «Зовут де меня Петром Алексеевичем Копейкиным». В ответ «Гаврила ударил ево кулаком в спину и, ударя, молвил: «Что де ты врёшь, растакая мать!» И пошли от него прочь...». Тут подошёл Кузнецов и повёз лжемонарха к свойственникам. Холщевников же, «едучи в том селе», спросил, кто его ударил. Кузнецов сообщил: «Это де человек генерала Матюшкина — села Красного попов сын, Гаврилою ево зовут».
Прозвище «Копейкин», вероятно, взято из легенды, которая возникла после неожиданной смерти (январь 1730г.) юного Петра II. По слухам 1740-х годов можно гипотетически восстановить начальный вариант молвы: царь не умер, а путешествует в облике нищего — собирателя копеек. «Царевичем» же бывший официальный правитель назывался, возможно, оттого, что не обрёл полной правоспособности, ибо не успел жениться.
Интересно, что свидетели этого «проявления» не обратились к властям, причём Григорьев стал «разглашать» о лжемонархе, пополняя ряды сочувствующих тому. По пути домой он поведал односельчанину Ивану Курбанову, что «в дворцовом селе Николском у праздника... незнамо какова чину человек назывался Петром Алексеевичем Копейкиным и в дворцовой де деревне Селеме бил плетью на козле вотчины Александра Головина села Кичанзина крестьянина Степанова сына Бочкова...» (про экзекуцию, видимо, приврал). В свою очередь, Курбанов рассказал об этом брату Григорьева — «земскому дьячку» Михаилу. Опять же никто из них на «вора» не донёс.
Между тем самозванец от Никольских свойственников Кузнецова съехал в Чернухино — к самому Михаилу. Гостевал «царевич» не более суток, но успел предстать на публике в обеих мифических ипостасях. Иван Григорьев, который позднее побывал в этом селе, рассказывал брату, «что у того человека, которой называется царевичем, на груди и на спине крест и целовался де он села Красного с крестьянином Тиханом Карасёвым». А вот перед местным старостой Михаилом Ефремовым Холщевников «назывался дворянином». Но тот ему не поверил, и это решило судьбу самозванца.
8 декабря Андрей из Чернухино поехал к уездному центру. Староста организовал погоню, и в тот же день Холщевников был «взят близ города Арзамаса под селом Выездным и привезён в Арзамас». Во время «роспроса» перед воеводой Вельяминовым-Зерновым он кратко осветил свою биографию и «показал за собою государственное важное великое дело... что де в Нижегородцком уезде у расколницы жонки Марьи Григорьевой жил неведомо какова чину человек Василей Андреев и называетца де царевичем Алексеем Петровичем, и имеет де тот Василей при себе знак золотой с каменьем, на нём изображено лицо; а помянутая жонка Марья называетца царицею Евдокеею Феодоровною». Холщевников даже назвал селение, в котором якобы жила Марья (тамошние сотский и староста «под смертною казнью показали, что они её не знают»), К пособникам вымышленного самозванца Андрей причислил и «девку» Андрееву, и крестьян из Селидьбы, Макарьевой, Прудища.
Воевода взял Холщевникова под арест и отправил солдат за теми, кого тот назвал. На следующий день Андрея заковали в кандалы. Когда вели его из кузницы в канцелярию воеводы, «за ним шли драгуны с обнажёнными палашами и шло де народу многое число». При этом присутствовал Филипп Срыбов — дворовый человек Матюшкина. «И он де, Срыбов, подошед х крестьяном... которые шли за тем человеком, спросил... что он за человек. И те крестьяня сказали: «Этот де человек был в Арзамаском уезде Спаского монастыря в селе Чернухине и назывался царевичем и Копейкиным. И говорят де, что у него на руках и на груди подписано чернилами красными. И приехав де к Арзамасу, посылал к воеводе, чтоб ево встретил. И воевода де выслал с штапного двора афицера з драгуны, которой де ево привёз в Арзамас. А ныне де воевода велел ево оковать и посылает в Москву». И, говоря де, оные крестьяня разошлис».
О том, что воевода навстречу самозванцу посылал «капитана з драгуны», говорил потом Срыбову в селе Красном и «земский дьячок» Иван Семёнов. Такой встречи, конечно, не было, ведь лжецаревича передали воеводе с рук на руки чернухинские крестьяне.
12 декабря лжегосударя отправили в Москву (в Преображенское), где тогда располагалась Тайная канцелярия. Бурмистр села Красного Козьма Коршунов, который был тогда «на торгу», видел, как «везли от воевоцкой канцелярии на санях колодника одного... а за ним де шли драгуны с обнажёнными шпагами и шло де народу многое число...». Об этом он затем рассказал Срыбову. Вместе с Андреем этапировались уже известные нам Н. Алексеев и его сыновья (из Кутеминой). 20 декабря колодники прибыли по назначению.
На первом же «роспросе» Холщевников признался, что «царевичем Алексеем Петровичем» был он сам, и тут же отрёкся от этой ипостаси. В начале 1732г. у Андрея была «падучая». 5-6 февраля караульный рапортовал, что к арестанту «пришла болезнь меленколия, от которой бьёт ево обзем; и освободясь де он от той болезни, желает отца духовнаго». Его «исповедывал церкви Воскресения Христова, что в Преображенском дворце, священник Пётр Алексеев. И после... исповеди... Холщевников при оном отце духовном по вопросу сказал, что вышеписанные крестьяня Василей Фёдоров, Никита Алексеев, Никита Васильев, жонка Марья Григорьева вышепоказанными непристойными словами называтца подлинно ево научали». Но потом Андрей сознался, что крестьяне его на самозванство его не толкали. Он это повторил 29 марта «по приводе в застенок» гда был «спрашивай с пристрастием (а не розыскиван, что явился жестоко болен)» 24 апреля на второй пытке. При этом он по-прежнему утверждал, что Марья подговаривала его быть «царевичем Алексеем»
Между тем число подследственных росло.8 февраля в Тайной канцелярии дворовый человек М. А. Матюшкина Семён Пунтосов донёс на «человека» Герасима Морозова, который 26 января говорил ему «Приехал де из Арзамаса помещика их человек Филип Срыбов, рассказывал де в разговорех, что в Арзамаском уезде радился царевичь, у которого де на руках и на груди подписано чернилами красными, и из Арзамаскогоде уезду поехал в город Арзамас, и, не доезжая де города Арзамасу, послал к воеводе человека своего, чтоб он, воевода, ево встретил. И воевода де выслав штапного двора капитана з драгуны, которой де, оковав, привёз того царевича в Арзамас, а из Арзамаса де отослан в Москву. А в Москве де про него не слыхать».
На основе показаний Морозова и Срыбова были арестованы известные нам жители села Красного — Коршунов, Курбанов, Семёнов, Григорьевы. Компанию им составили наконец-то «сысканные» Андреева, Агафонов, Марков, Степанов.
8 мая был подписан приговор по делу. Потворщиков самозванцу ждал кнут. Холщевникову же повелевалось «отсечь голову», а также предписывалось: «и по учинении... смертной казни для страху впред другим, чтоб от таких вымышленных продерзостей воздерживалис, тело ево, Холщевникова, велеть зжечь при публике в Москве, а голову ево послать с нарочным в Арзамаскую правинцию, и в пристойном месте велеть зделать столб деревянной и на нем железной кол, и оную голову велеть поставить на тот кол. А о вине ево велеть сочинить публичной лист... и со оного публичного листа написать оного самозванца Холщевникова вину на жестяном листу, и послать в Арзамаскую правинцию, и велеть прибить к тому столбу». Самозванец был казнён примерно 14-15 мая 1732г.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 11. Стр. 119-121
[15 августа/сентябрь ? — 20/21 декабря 1731];
«царевич Пётр Алексеевич Копейкин» (император Пётр II?)
[6—24/31 декабря 1731?] — Андрей Иванов сын Холщевников
Сей «дважды лжемонарх» был российским подданным — видимо, русским и православным. С рождения он был, скорее всего, в лоне официальной церкви, но «проявился» уже старовером, а после ареста опять стал «никонианином». Родился он примерно в 1714г. в Москве или рядом с ней. Его отец, вероятно, был дворянином.
Биография Андрея до «проявления» неизвестна. Предположительно в 1730-м или в начале 1731-го он стал «гулящим человеком». Вряд ли он был женат и вряд ли не испытывал материальных затруднений. Через полгода, а может, и раньше он оказался в Нижегородском уезде. Какое-то время он жил на землях Петра Мошкова — в деревне Кутеминой (Навоз) и селе Анкудиновке. Кстати, ранее в них бывала знакомая нам «царевна Наталья Алексеевна» (Девора). Не исключено, что Андрей о ней слышал. Мы не знаем, когда и где он стал «раскольником», однако на Нижегородчине он вошёл в контакт с крестьянами-староверами и к середине августа 1731г. обосновался «в керженских лесах у расколницы жонки Марьи Григорьевой». Там он вскоре и предстал как «сын Петра I».
По его словам, дело было так: «Царевичем де Алексеем Петровичем назывался он сам, вымысля собою, — потому: в 731-м году в Успенской мясоед, как он, Холщевников, жил у… жонки Марьи, и к той Марье приходил расколщик Алексей Трофимов, которой в оном же 731-м году в Филипов пост умре, и в разговорех де говорил ему… что де он, Холщевников, лицем похож на царевича Алексея Петровича. И с того де времяни он, Холщевников, царевичем Алексеем Петровичем и назывался».
Трудно сказать, похож ли был самозванец на царевича. Известно только, что Андрей был «ростом невелик». Можно не всему верить (откуда простому «расколщику» знать, как выглядел царевич, скончавшийся в 1718г.?), но главное в том, что инициатором самозванства был сам Андрей. При этом не исключено, что Трофимов был среди свидетелей «проявления» — вместе с Марьей. Во всяком случае, они лжецаревича поддержали.
К самозванцу также примкнули жители деревни Кутеминой — Никита Алексеев и его сыновья Семён и Фрол. Кроме того, сторонниками лжегосударя стали крестьяне (тоже владельческие и тоже Нижегородского уезда?) Агафон Агафонов, Иван Марков, Гаврила Степанов и «крестьянская дочь девка» Анна Андреева. Следователи узнали, «что де в 731-м году, как он, Холщевников, жил в Нижегородском уезде у расколницы жонки Марьи Григорьевой и назывался де царевичем Алексеем Петровичем, и про то де ведали означенные крестьяня и девка, потому что де девка приходила временно к… жонке Марье гостить, а крестьяня де, ходя для ловли белок, к той же Марье захаживали гретца, и он де при них помянутым званием и назывался. А означенные крестьяня и девка в том винились, а того де Холщевникова они не поймали и никуды не отвели и об оном же нигде не известили простотою своею…».
Поборником лжецаревича стал и крестьянин Михаил Кузнецов, житель села Чернухино (Чернуха) Арзамасского уезда (вотчина Спасского Преображенского монастыря) — «по знакомству такому, что... оной де Кузнецов к той жонке приезживал для обучения от неё расколу». К сподвижникам самозванца, по его же словам, относились двое крепостных князя А. М. Черкасского — из Нижегородского уезда Никита Алексеев, Никита Васильев и Василий Фёдоров. Однако таковые в указанных пунктах найдены не были.
Чего хотел Андрей? В материалах следствия нет упоминаний о его планах, каких-либо воззваниях и обещаниях. Но вряд ли он получил поддержку, ничего не обещая взамен. И всё же действовал он, видимо, своекорыстно. Иначе не объяснить, почему он вспомнил на следствии, что Марья Григорьева говорила-де ему: как только он станет называться царевичем, то она его «поставит в добрые люди» (сделает зажиточным).
Исполнились ли эти слова, мы не знаем. 3 или 4 декабря 1731г. самозванец покинул скит Марьи. Возможно, он ей сказал, что едет в Москву. На допросе же он сообщил, что в скит приехал упоминавшийся Кузнецов и «просил той жонки, чтоб она ево, Холщевникова, отпустила к празнику в дворцовое село Николское (Арзамасского уезда. — О. У.) в гости к родственником ево, Кузнецова... И оная жонка ево, Холщевникова, отпустила».
6 декабря, в праздник Николая Чудотворца, попутчики уже были в Никольском. Кузнецов куда-то отлучился, и Андрей, будучи «весма пьян», сидел в санях и смотрел «на народ». К нему подошли двое жителей села Красного Арзамасского уезда (вотчина генерала М. А. Матюшкина) — Иван Григорьев и попович Гаврила. Они спросили у Холщевникова, «что он за человек». Он им возвестил: «Зовут де меня Петром Алексеевичем Копейкиным». В ответ «Гаврила ударил ево кулаком в спину и, ударя, молвил: «Что де ты врёшь, растакая мать!» И пошли от него прочь...». Тут подошёл Кузнецов и повёз лжемонарха к свойственникам. Холщевников же, «едучи в том селе», спросил, кто его ударил. Кузнецов сообщил: «Это де человек генерала Матюшкина — села Красного попов сын, Гаврилою ево зовут».
Прозвище «Копейкин», вероятно, взято из легенды, которая возникла после неожиданной смерти (январь 1730г.) юного Петра II. По слухам 1740-х годов можно гипотетически восстановить начальный вариант молвы: царь не умер, а путешествует в облике нищего — собирателя копеек. «Царевичем» же бывший официальный правитель назывался, возможно, оттого, что не обрёл полной правоспособности, ибо не успел жениться.
Интересно, что свидетели этого «проявления» не обратились к властям, причём Григорьев стал «разглашать» о лжемонархе, пополняя ряды сочувствующих тому. По пути домой он поведал односельчанину Ивану Курбанову, что «в дворцовом селе Николском у праздника... незнамо какова чину человек назывался Петром Алексеевичем Копейкиным и в дворцовой де деревне Селеме бил плетью на козле вотчины Александра Головина села Кичанзина крестьянина Степанова сына Бочкова...» (про экзекуцию, видимо, приврал). В свою очередь, Курбанов рассказал об этом брату Григорьева — «земскому дьячку» Михаилу. Опять же никто из них на «вора» не донёс.
Между тем самозванец от Никольских свойственников Кузнецова съехал в Чернухино — к самому Михаилу. Гостевал «царевич» не более суток, но успел предстать на публике в обеих мифических ипостасях. Иван Григорьев, который позднее побывал в этом селе, рассказывал брату, «что у того человека, которой называется царевичем, на груди и на спине крест и целовался де он села Красного с крестьянином Тиханом Карасёвым». А вот перед местным старостой Михаилом Ефремовым Холщевников «назывался дворянином». Но тот ему не поверил, и это решило судьбу самозванца.
8 декабря Андрей из Чернухино поехал к уездному центру. Староста организовал погоню, и в тот же день Холщевников был «взят близ города Арзамаса под селом Выездным и привезён в Арзамас». Во время «роспроса» перед воеводой Вельяминовым-Зерновым он кратко осветил свою биографию и «показал за собою государственное важное великое дело... что де в Нижегородцком уезде у расколницы жонки Марьи Григорьевой жил неведомо какова чину человек Василей Андреев и называетца де царевичем Алексеем Петровичем, и имеет де тот Василей при себе знак золотой с каменьем, на нём изображено лицо; а помянутая жонка Марья называетца царицею Евдокеею Феодоровною». Холщевников даже назвал селение, в котором якобы жила Марья (тамошние сотский и староста «под смертною казнью показали, что они её не знают»), К пособникам вымышленного самозванца Андрей причислил и «девку» Андрееву, и крестьян из Селидьбы, Макарьевой, Прудища.
Воевода взял Холщевникова под арест и отправил солдат за теми, кого тот назвал. На следующий день Андрея заковали в кандалы. Когда вели его из кузницы в канцелярию воеводы, «за ним шли драгуны с обнажёнными палашами и шло де народу многое число». При этом присутствовал Филипп Срыбов — дворовый человек Матюшкина. «И он де, Срыбов, подошед х крестьяном... которые шли за тем человеком, спросил... что он за человек. И те крестьяня сказали: «Этот де человек был в Арзамаском уезде Спаского монастыря в селе Чернухине и назывался царевичем и Копейкиным. И говорят де, что у него на руках и на груди подписано чернилами красными. И приехав де к Арзамасу, посылал к воеводе, чтоб ево встретил. И воевода де выслал с штапного двора афицера з драгуны, которой де ево привёз в Арзамас. А ныне де воевода велел ево оковать и посылает в Москву». И, говоря де, оные крестьяня разошлис».
О том, что воевода навстречу самозванцу посылал «капитана з драгуны», говорил потом Срыбову в селе Красном и «земский дьячок» Иван Семёнов. Такой встречи, конечно, не было, ведь лжецаревича передали воеводе с рук на руки чернухинские крестьяне.
12 декабря лжегосударя отправили в Москву (в Преображенское), где тогда располагалась Тайная канцелярия. Бурмистр села Красного Козьма Коршунов, который был тогда «на торгу», видел, как «везли от воевоцкой канцелярии на санях колодника одного... а за ним де шли драгуны с обнажёнными шпагами и шло де народу многое число...». Об этом он затем рассказал Срыбову. Вместе с Андреем этапировались уже известные нам Н. Алексеев и его сыновья (из Кутеминой). 20 декабря колодники прибыли по назначению.
На первом же «роспросе» Холщевников признался, что «царевичем Алексеем Петровичем» был он сам, и тут же отрёкся от этой ипостаси. В начале 1732г. у Андрея была «падучая». 5-6 февраля караульный рапортовал, что к арестанту «пришла болезнь меленколия, от которой бьёт ево обзем; и освободясь де он от той болезни, желает отца духовнаго». Его «исповедывал церкви Воскресения Христова, что в Преображенском дворце, священник Пётр Алексеев. И после... исповеди... Холщевников при оном отце духовном по вопросу сказал, что вышеписанные крестьяня Василей Фёдоров, Никита Алексеев, Никита Васильев, жонка Марья Григорьева вышепоказанными непристойными словами называтца подлинно ево научали». Но потом Андрей сознался, что крестьяне его на самозванство его не толкали. Он это повторил 29 марта «по приводе в застенок» гда был «спрашивай с пристрастием (а не розыскиван, что явился жестоко болен)» 24 апреля на второй пытке. При этом он по-прежнему утверждал, что Марья подговаривала его быть «царевичем Алексеем»
Между тем число подследственных росло.8 февраля в Тайной канцелярии дворовый человек М. А. Матюшкина Семён Пунтосов донёс на «человека» Герасима Морозова, который 26 января говорил ему «Приехал де из Арзамаса помещика их человек Филип Срыбов, рассказывал де в разговорех, что в Арзамаском уезде радился царевичь, у которого де на руках и на груди подписано чернилами красными, и из Арзамаскогоде уезду поехал в город Арзамас, и, не доезжая де города Арзамасу, послал к воеводе человека своего, чтоб он, воевода, ево встретил. И воевода де выслав штапного двора капитана з драгуны, которой де, оковав, привёз того царевича в Арзамас, а из Арзамаса де отослан в Москву. А в Москве де про него не слыхать».
На основе показаний Морозова и Срыбова были арестованы известные нам жители села Красного — Коршунов, Курбанов, Семёнов, Григорьевы. Компанию им составили наконец-то «сысканные» Андреева, Агафонов, Марков, Степанов.
8 мая был подписан приговор по делу. Потворщиков самозванцу ждал кнут. Холщевникову же повелевалось «отсечь голову», а также предписывалось: «и по учинении... смертной казни для страху впред другим, чтоб от таких вымышленных продерзостей воздерживалис, тело ево, Холщевникова, велеть зжечь при публике в Москве, а голову ево послать с нарочным в Арзамаскую правинцию, и в пристойном месте велеть зделать столб деревянной и на нем железной кол, и оную голову велеть поставить на тот кол. А о вине ево велеть сочинить публичной лист... и со оного публичного листа написать оного самозванца Холщевникова вину на жестяном листу, и послать в Арзамаскую правинцию, и велеть прибить к тому столбу». Самозванец был казнён примерно 14-15 мая 1732г.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 11. Стр. 119-121
Artaxerxes
Консул
№ 41. «Царевич Алексей, сын императора Петра I и брат царевича Петра Петровича» (Лариона Стародубцева)
[5/11 февраля — 27/28 декабря 1732] — Тимофей Труженик
Сей самозванец был российским подданным, православным, и видимо русским. Родился он предположительно в 1670-х годах в крестьянской семье на землях московского Новодевичьего монастыря. Рано осиротев (не помнил ни отца, ни матери) он стал бродягой — «ходил в разных уездех по селам и по деревням, кормился работою». Взрослым он бродил по южным ок раинам Российского государства, одно время был бурлаком на барках богатого воронежского купца. Семью он так и не завёл грамотой не овладел, зато расширил свой кругозор — в том числе за счёт легенд о разбойнике Кудеяре, Иване Грозном, Петре I и даже Александре Македонском.
Под старость он перешёл к сбору милостыни. Возможно, Тимофей занимался и магией, так как всегда имел при себе деревянный стакан и землю в платке — для ворожбы. Судя по всему, он любил открыто демонстрировать набожность, из-за чего и получил своё прозвище (в старину тружеником называли также аскета, подвижника). Соответственно бедность для него была не пороком, а доблестью. Тимофей был приземист и черноволос, одевался по-крестьянски и, само собой, носил бороду.
Трудно сказать, когда и почему он стал смотреть на себя как на старшего сына Петра I. Но «проявился» он после того, как по стране, в соответствии с манифестом от 17 декабря 1731г., стали приводить к присяге будущему, но пока неизвестному наследнику трона. Сумятицей в умах людей, гадавших, кому же это они присягают, и воспользовался Труженик.
К февралю 1732г. он оказался в дворцовом селе Чуево Тамбовского уезда. Перед Сырной неделей (Масленицей), будучи в гостях у однодворца Семёна Брюзгина, Тимофей вопросил: «Вы, народ, знаете, кому присяга была — мне де, не мне? А чють де не мне! А я де — труженик, мне де Бог велел так труждатца. Будет вы не верите, что я царевич, — есть ли де у вас такой человек, которой бы, смотря на землю, узнал, как ево зовут? Тот бы де [человек] показал вам о мне подлинно». Тут же вдова однодворца Авдотья Насонова (из деревни Уварово Тамбовского уезда) предложила обратиться к её деверю Мартыну Солодилову, который «разводит бобами» и находит украденное. Тимофей дал ей «земли немного» и молвил во всеуслышание: «И будет де это дело вскроетца, то де ланц-милцов и подушных денег не будет, и орды де все приклонятца к Белому царю».
Чего хотел самозванец? Вероятно, безбедно пожить за счёт почитателей. Но свидетели «проявления», хотя и готовы были ему поверить, всё-таки ждали резолюции Солодилова. Между тем «Авдотья, взяв тое землю... деверю своему... казала и о вышеписанном о всём ему сказывала. И деверь де её тое землю смотрил, и ничего ей не сказал, и тое землю взял к себе. И после того на другой день оной девер её с тою землёю поехал к... Брюзгину». Войдя к тому в дом, Солодилов при хозяине и крестьянине Тимофее Ермолаеве спросил Труженика, как его зовут. Тот сказал: «Я де Тимофей». И тут Мартын заявил: «Зовут де тебя не Тимофеем — ты де царевич Алексей Петровичь!» На это самозванец ему ответил: «Коли де ты знаеш, о том [молч]и!» Вряд ли они были в сговоре. Скорее всего, Солодилов сказал то, чего, как он прекрасно понимал, от него ждали. Не случайно по возвращении на вопросы Авдотьи он поведал, что «ездил... досматривать Тимофея Труженика, что он за человек; и у него де, Тимофея, крест на спине — чють де он не царевичь» (о «царском знаке» на теле Труженика он узнал, очевидно, со слов самозванца).
Признание Тимофея местным чародеем возымело должный эффект: Ермолаев и Брюзгин сочли, что Труженик — «подлинно царевичь». Брюзгин тут же сообщил о «государе» крестьянину Максиму Бровкину, и тот зазвал их к себе, пригласив для знакомства и других людей. Гости Бровкина стали свидетелями некоего спектакля Брюзгин, прикинувшись, что не знает мозванца, спросил его: «Ты де что за мужик?» И Тимофей возвестил: «Я де не мужик, и не мужичей сын — я де орёл, орлов сын; мне де орлу и быть. Я де царевич Алексей Петрович, и есть де у меня на спине крест и на ледвее родимая шпага».
В конце февраля Брюзгин и крестьянин Иван Гладыш повезли Труженика в дворцовое (ясачное) село Мача Инсарского уезда. Их радушно привечал крестьянин Пётр Жиляев. Когда у него собрались и другие гости, приезд «царевича» отметили хмельным застольем. Сидя за столом, Труженик объявил: «Я де не мужик и не мужичий сын — я де царевичь Алексей Петровича И присяга де кому была? Вет де была прибудущему! А хто де прибудет? Полно де — не то лта он?» «Будучи пьяной», самозванец начал совершать магические действия: «показал в платке земли немного, и, зачерпнув в ковше воды, тое землю высыпал», после чего обратился к Жиляеву: «Узнаёш ли де, что это? Мне де надобен видущей человек, которой бы мог поднять погреб, в котором есть казна и три знамя, и сидят де в том погребу Кудеяр да старой царь (Пётр I. - О. У.) и той казны не дают». Потом Тимофей заявил: «И я де не мужик и не мужичей сын — я де царевич и работать де не умею («работой» тогда называли подневольный труд. — О. У.). Я де, хотя на вид мужик и руки де и ноги и волосы мужичьи, да не мужичей де я сын и не мужик буду. От орла де орёл, а от галки галка родитца, а от мужика де мужик будет и до веку скончаетца мужиком. А я де — не мужик и не мужичей сын, да не мужик де буду». После этого он снял «с почтаря знак деревянной, на котором написан герб, и тому почтарю говорил: «Ты де тому гербу помолись и, перекрестясь, приложись — это де тежело царство и божество. И опричь де меня некому того знака с тебя снять — я де хотя и сниму, на мне де ничего не спроситца»».
Кое-кого такое поведение напугало. Племянник Гладыша — крестьянин Иван Назаров после говорил Жиляеву наедине: «Видишь де, какие тот Труженик слова говорит? Как эте слова хто услышит и донесёт, то де тебе худое будет». (Может, он просто советовал быть поосторожнее?) Но Жиляев ему сказал: «Кому де о том доносить?»
Жена Жиляева Арина на следствии показала: «Тот же де Труженик спросил её, Арину, наедине: «Что де у вас вестей?» она ему сказала: «Нет де ничего — везде добро и хорошо». И оный же Труженик говорил ей, Арине: «Что де, у вас к присяге пригоняли ль или нет?» И она ему сказала: пригоняли де. И оной же Труженик спросил Арину: «X кому де пригоняли?» И она спроста ему сказала: «Бог де знает, х кому! Толко де с нас старосты брали по восми копеек з душ». И оной Труженик ей сказал: «Что де им в тех денгах? Чорт де знает! Горло ль де им залить?» А к присяге де пригоняли веть не х кому что не к нему! И она, Арина, о тех словах ничего ему не сказала...» Зато она говорила своему мужу, «чтоб он об оном Труженике, какой он человек, объявил соцкому и старосте». Однако тот на неё накричал: «Знай де ты, баба, гребень да кривое веретено! Чорт де тебя спрашивает!» Узнав об этом, Труженик не стушевался — заявил Петру: «И ныне де ты меня объяви — я де не салдат и не драгун беглой, я де такой же от Бога человек».
В марте Назаров отвёз Тимофея в деревню Шалдас Керенского уезда — к татарину Ишейке. Брюзгин со товарищи хотели, дабы Ишейка «узнал того Тимофея по земле, что он за человек» и сумеет ли он взять клад, ибо татарин был признанный «волхв» и «ворожея». По приезде Труженик Ишейке сообщил: «Сыскал де я в погребу поклажу и с той де поклажи у меня и земля есть. И ты де посмотри на воду — возму л де я тое поклажу или нет». Хозяин ответил: «Я де о том узнаю, смотря на копейку». Тимофей, взяв у Назарова серебряную копейку, дал Ишейке. Тот бросил её «трижды вверх на стол» и объявил Тимофею: «Ты де тое поклажу возмёшь». Но Труженик не успокоился: «Ты де лутче посмотри на воду». Ишейка, «взяв стакан деревянной и налив в него воду, поставил на стол. И... Тимофей, вынув из-за пазухи в платке земли немного, тое землю сыпал в воду». Ишейка «на тое воду смотрил», после чего повторил: «Ты де тое поклажу возмёшь». Тогда самозванец спросил: «Много л де у той поклажи приставов?» Колдун «увидел» троих. Но Тимофей заявил: «Надобно де четвёртой». Когда же в ответ прозвучало: «Есть де и четвёртый — живой», — Труженик поведал, что ему надобен человек, способный «приставов» от клада увести. Ворожьба закончилась тем, что Ишейка сказал сказал о Труженике, «что он непростова роду — быть де такому человеку, что потрясётца вся земля».
Для вящей убедительности Назаров решил свести Труженика с ещё одним «волхвом», также обитавшим близ Керенска. Это был крестьянин Иван Чирка. Придя к нему, Назаров попросил: «Поворожи де ты мне». Чирка уточнил: «Кому [ты хоч]иш поворожит?» Назаров его огорошил, сказав, что клиент — «сам царь». Колдун усомнился: «[Разве] де цари по сёлам ходят?» Тогда Назаров сказал: «Буде де ты хочешь ево погля[деть, я е]во к тебе и привезу». В присутствии самозванца Чирка «ворожил и сказал то жь, что и... Ишейка». При этом Труженик говорил: «В погребу де у казны приставы: три духа умерших — Кодеяр, да царь Иван, да царь Александр Македонской — да живой старой император. И я б де старова императора выпустил, да как де я выпущу, тогда де вся колесница повернётца и земля потресётца и будет де от него в неправде всем суд. Да вет де и я не мужик и не мужичой сын». Потом лжегосударь добавил: «Как де это зделаетца, и бояром де нежитьё будет, а которые де и будут, и те де хуже мужика находятца — и буду де их судить с протазанами, воткня в ногу, как было при царе Иване Васильевиче. И старой де император выд[ет] и ево благословит в[н]ук[о]ю" своею (речь об Анне Иоанновне.— О. У.), и хотя де я где ни буду, она де станет у меня зараз на месте. И присяга де была не кому что не мне, и на монетах де персона пишетца моя, да и по господам де по всем моя персона розослана. И кроме де меня посланы веть двое». Тут Чирка, «смотря на воду», поддакнул: «Хотя де двое и посланы, да моложе видятца».
Итак, реноме самозванца было подтверждено. Труженик с Назаровым пустились в обратный путь, завернув, однако, в дворцовое село Тезиково (Архангельское) Нижнеломовского уезда к тётке Назарова — вдове-солдатке Нениле Степановой. Назаров её спросил: «Нет ли де у них в селе такова человека, хто б ево, Назарова, от порчи вылечил?» Труженик не остался в стороне: «И мне де такой человек надобен». Ради такого случая Ненила зазвала к себе в дом отставного солдата Евсевия Осипова сына Девенина. Труженик попросил, чтобы знахарь «посмотрел на воду», сообщив: «Есть де у меня земля, взята с поклажи, — возму л де я тое поклажу или нет?» Евсевий велел дочери хозяйки Устинье «принесть в ковше воды. И та... воды в ковше принесла и поставила на стол». Труженик «в тое воду сыпал землю, а... Евсевей на тое воду смотрел и, смотря, тому Труженику сказал: «Тое де поклажу ты возмёшь». И... Труженик говорил тому Евсевью: «Вить у той поклажи есть трое приставов мёртвые да четвёртой живой!» И... Евсевей сказал... Труженику: трое де приставов мёртвых да четвёртой живой у той поклажи есть, толко хто тот четвёртой пристав живой, того он, Евсевей, не знает». На это самозванец ему сказал: «То де старой император Пётр Алексеевичь и оброс бородою», — а затем спросил: «И кому де ныне будет царствовать?» На это Евсевий ответил: «Я не знаю». Труженик тогда ему сказал: «А я де по тебя пришлю, коли пора будет». Знахарь согласился: «Воля де твоя! Как пришлёш — я к тебе готов ехать». Кстати, потом он признался, что про клад «говорил с простоты своей... и чаял, что оной Труженик за то даст ему что-нибуд на хлеб денег, но тот «ничего ему не дал».
При ворожбе присутствовал зять Ненилы Савелий Васильев. Услышав, что «Назаров того Труженика называл батюшкою, а потом называл ево Тимофеем», Савелий спросил самозванца, как его зовут. И тот ему сказал: «На что де тебе моё имя? Отец де мой — костыль, а сума — матушка». По словам же Устиньи, Труженик наедине сказал ей: «Как де я возму поклажу — денги, то де станут де денги возить возами, и буду де я теми денгами оделять нищих и на перекрёски те денги сыпать, и буду де я царём на земли». Но Устинья ему вроде бы ответила так: «Где тебе быть царём? Есть де у нас ныне царём на земли матушка наша Анна Иоанновна».
По возвращении в Чуево Назаров сообщил Гладышу и Брюзгину вот что: «Ездили де мы — я лечитца от скорби, а Тимофей з землёю — к татарину Ишейке да к салдату Евсевью Осипову ворожить: что де он, Тимофей, — возмёт ли поклажу? И оные де татарин и салдат тому Тимофею сказали, что де он тое поклажу возмёт». Пребывая в Чуево, Труженик познакомился с донским казаком Кобзиным — жителем Яменской станицы на Бузулуке, притоке Хопра. Вероятно, донца привлекла набожность нашего героя, который при нём помалкивал о своих притязаниях на трон.
В мае или июне 1732г. лжецаревич и Кобзин отправились на Дон. В Яменской станице казак привёл Тимофея на постой к «бурлаку» Лариону Стародубцеву. По воспоминаниям последнего, сначала Тимофей «сказался так, что он трудитца Богу», но потом Стародубцеву предложил: «Пойдём де со мною в Открывон-град! Там святых много и стоит де образ Знамения Пресвятыя Богородицы. И мы де её вынесем — так я де царь буду и Бог, и многое де множество казны будет, и которыя де будут при мне, и тех де стану дарить златом и сребром и золотыми коретами, и хлеба де столко не будет, сколко золота и серебра». Труженик уточнил, что богатства спрятаны в «городище», которое охраняют четыре «пристава», но не сказал, где именно этот «град». Затем он сообщил, что является «Алексеем Петровичем» и после вскрытия клада займёт престол. Далее он Лариона спросил: «Как де тебя зовут?» Услышав ответ, пришелец заявил: «Нет де, не Ларионом тебя зовут — зовут де тебя Петром Петровичем, и ты де царевич». Стародубцев ему «говорил, что он Ларион, а не Пётр и не царевич». Но тот стоял на своём: «Делай де по-моему и называйся старого царя сыном — царевичем Петром Петровичем. А будет де по-моему не будешь делать, то де я тебя в котле сварю». Тогда Стародубцев «сказал, что он так называтца будет, — мыслил простотою своею, что оной Труженик подлинно царевич и ево, Стародубцова, обогатит. И пошёл тот Труженик в Танбовской уезд по-прежнему».
На Тамбовщине и в соседних уездах у Лжеалексея было как минимум 30 сторонников. Но в Чуево отношение к нему стало меняться — возможно, потому, что он клад не вскрыл, и не предпринимал никаких действий, дабы вернуть себе трон. Как-то в доме Брюзгина самозванец им заявил: «Ежели де вы [та]ко мне не верите, что я царевичь, и вы де пошлите в Яменскую станицу — там де есть казак Ларион Стародубцов. [Прикажи]те ево к себе привесть и обо мне ево спросите — он де вам подлинно скажет». При этом Тимофей добавил, что на самом деле Ларион — его брат царевич Пётр Петрович.
Хотя не все чуевские жители были сторонниками самозванца, слух о нём разошёлся по всему Тамбовскому уезду. Молва гласила, что его чуть «не извели бояре» и он лишь чудом спасся, а нынче ходит в облике мужика по сёлам и деревням, призывая народ пойти с ним в Открыван-город за богатствами, а затем к Москве. Пока же его основное пристанище — село Чуево. Там-де он показывал сомневающимся «царские знаки» на своём теле и читал «манифест» о присяге ему.
В августе об этих слухах узнал тамбовский воевода Афанасий Кологривов. Он разослал соглядатаев и приказал проверять «пашпорты» у всех приезжих людей, а подозрительных лиц присылать под караулом к нему — в провинциальную канцелярию. Но в это время Труженик был уже в селе Мача Инсарского уезда — гостил то у Жиляевых, то у «новокрещёна» Ивана Мордвинки, в доме которого жил и Назаров. По просьбе самозванца (не потому ли, что ему стали не доверять?) Назаров опять поехал к «волхву» Чирке и привёз его к Тимофею. Об этой ворожбе мы ничего не знаем. Зато известно, что Труженик почему-то поучал знакомых так: «Не надобно де много Богу молитца».
Похождения «царевича Алексея» закончились в октябре 1732г. Солдаты из команды подпоручика Фёдора Кравцова, посланной для взыскания недоимки подушной подати, увидели его у избы Жиляева и, заметив, что он пытается скрыться, бросились вослед. Самозванец укрылся в доме Мордвинки, но его нашли. Перед задержанием он успел вручить Мордвинке «стакан деревяной да земли в платке» и дать наказ: «После де меня того стокана и земли никому не кажите...» На вопросы подпоручика задержанный не отвечал, но затем объявил «государево слово и дело». Его переправили сначала в Инсар, а потом в Тамбов, где сразу же заковали в кандалы и посадили в тюрьму.
На «роспросе» Труженик заявил воеводе: «Я не мужик и не мужичий сын, я орёл, орлов сын, мне орлу и быть — я царевич Алексей Петрович». Естественно, Кологривов усомнился. Тогда арестант повторил всё слово в слово и добавил, что недавняя присяга была ему. Затем, с минуту помолчав, сообщил: «И на монетах персона пишется моя, да и по господам моя персона разослана». После этого Лжеалексей потребовал отвезти его к «сестре» — императрице Анне Иоанновне, ибо он «знает, где ныне старой царь, и имеет де он донесть самое тайное дело», но «окроме де Ея величества никому о том... не скажет». Позднее Кологривов ещё несколько раз допрашивал самозванца, но ничего нового не узнал.
В тюрьме Тимофей продолжал изображать «царевича» перед колодниками, а также навещавшими его сообщниками. Но кое у кого из них арест «государя» усилил сомнения в его «подлинности». Брюзгин, Бровкин и Ермолаев послали крестьянина Василия Плешивого, «бурлака» Фадея Емельянова и однодворца Кондратия Шапкина за Стародубцевым. Тот приехал и подтвердил, что Труженик — действительно царевич Алексей. Ларион даже успел до отправки Тимофея в Москву получить от него наказ — отправиться в Открыван-город и «вскрыть скоровище».
В начале декабря Труженика повезли под конвоем в Москву. 27 декабря он уже был в Тайной конторе. На первом же «роспросе» он сообщил своё настоящее имя, отказавшись тем самым от мифической ипостаси. Позднее он рассказал реальную биографию, но даже под пытками утверждал, что «царевичем не назывался». Правда, он выдал шестерых сообщников, которые, в свою очередь, вывели следователей на других — включая «царевича Петра».
Между тем по югу России начали ходить слухи о том, что Труженик обласкан царицей и благополучно пребывает то в Москве, то в Петербурге, а вскоре с отрядом казаков прибудет на Тамбовщину или на Дон. Но после начала очередной русско-польской войны (31 июля 1732 г.) пошла гулять новая молва: дескать, царевич Алексей из-за козней «бояр» бежал на Слободскую Украину и стал «пустынником» (отшельником); «а надлежит де быть на царстве оному пустыннику, ежели он явитца, ибо де ныне война в Полше, а... государыня править того не может».
Тимофей так и не признал себя виновным в самозванстве. Не сознался он и в том, что знал Стародубцева. Он пытался уморить себя голодом, дабы не подвергнуться казни, но не успел. Приговором, утверждённым царицей 31 октября 1733г., повелевалось отсечь ему голову — там, «где от него злодейство более произносимо было», после чего, «зделав деревянной столб, взоткнуть оного самозванца Тимофея голову на железной кол, а тело ево зжечь». Казнь произошла в Чуево в конце мая или в июне 1734г.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 11. Стр. 121-124
[5/11 февраля — 27/28 декабря 1732] — Тимофей Труженик
Сей самозванец был российским подданным, православным, и видимо русским. Родился он предположительно в 1670-х годах в крестьянской семье на землях московского Новодевичьего монастыря. Рано осиротев (не помнил ни отца, ни матери) он стал бродягой — «ходил в разных уездех по селам и по деревням, кормился работою». Взрослым он бродил по южным ок раинам Российского государства, одно время был бурлаком на барках богатого воронежского купца. Семью он так и не завёл грамотой не овладел, зато расширил свой кругозор — в том числе за счёт легенд о разбойнике Кудеяре, Иване Грозном, Петре I и даже Александре Македонском.
Под старость он перешёл к сбору милостыни. Возможно, Тимофей занимался и магией, так как всегда имел при себе деревянный стакан и землю в платке — для ворожбы. Судя по всему, он любил открыто демонстрировать набожность, из-за чего и получил своё прозвище (в старину тружеником называли также аскета, подвижника). Соответственно бедность для него была не пороком, а доблестью. Тимофей был приземист и черноволос, одевался по-крестьянски и, само собой, носил бороду.
Трудно сказать, когда и почему он стал смотреть на себя как на старшего сына Петра I. Но «проявился» он после того, как по стране, в соответствии с манифестом от 17 декабря 1731г., стали приводить к присяге будущему, но пока неизвестному наследнику трона. Сумятицей в умах людей, гадавших, кому же это они присягают, и воспользовался Труженик.
К февралю 1732г. он оказался в дворцовом селе Чуево Тамбовского уезда. Перед Сырной неделей (Масленицей), будучи в гостях у однодворца Семёна Брюзгина, Тимофей вопросил: «Вы, народ, знаете, кому присяга была — мне де, не мне? А чють де не мне! А я де — труженик, мне де Бог велел так труждатца. Будет вы не верите, что я царевич, — есть ли де у вас такой человек, которой бы, смотря на землю, узнал, как ево зовут? Тот бы де [человек] показал вам о мне подлинно». Тут же вдова однодворца Авдотья Насонова (из деревни Уварово Тамбовского уезда) предложила обратиться к её деверю Мартыну Солодилову, который «разводит бобами» и находит украденное. Тимофей дал ей «земли немного» и молвил во всеуслышание: «И будет де это дело вскроетца, то де ланц-милцов и подушных денег не будет, и орды де все приклонятца к Белому царю».
Чего хотел самозванец? Вероятно, безбедно пожить за счёт почитателей. Но свидетели «проявления», хотя и готовы были ему поверить, всё-таки ждали резолюции Солодилова. Между тем «Авдотья, взяв тое землю... деверю своему... казала и о вышеписанном о всём ему сказывала. И деверь де её тое землю смотрил, и ничего ей не сказал, и тое землю взял к себе. И после того на другой день оной девер её с тою землёю поехал к... Брюзгину». Войдя к тому в дом, Солодилов при хозяине и крестьянине Тимофее Ермолаеве спросил Труженика, как его зовут. Тот сказал: «Я де Тимофей». И тут Мартын заявил: «Зовут де тебя не Тимофеем — ты де царевич Алексей Петровичь!» На это самозванец ему ответил: «Коли де ты знаеш, о том [молч]и!» Вряд ли они были в сговоре. Скорее всего, Солодилов сказал то, чего, как он прекрасно понимал, от него ждали. Не случайно по возвращении на вопросы Авдотьи он поведал, что «ездил... досматривать Тимофея Труженика, что он за человек; и у него де, Тимофея, крест на спине — чють де он не царевичь» (о «царском знаке» на теле Труженика он узнал, очевидно, со слов самозванца).
Признание Тимофея местным чародеем возымело должный эффект: Ермолаев и Брюзгин сочли, что Труженик — «подлинно царевичь». Брюзгин тут же сообщил о «государе» крестьянину Максиму Бровкину, и тот зазвал их к себе, пригласив для знакомства и других людей. Гости Бровкина стали свидетелями некоего спектакля Брюзгин, прикинувшись, что не знает мозванца, спросил его: «Ты де что за мужик?» И Тимофей возвестил: «Я де не мужик, и не мужичей сын — я де орёл, орлов сын; мне де орлу и быть. Я де царевич Алексей Петрович, и есть де у меня на спине крест и на ледвее родимая шпага».
В конце февраля Брюзгин и крестьянин Иван Гладыш повезли Труженика в дворцовое (ясачное) село Мача Инсарского уезда. Их радушно привечал крестьянин Пётр Жиляев. Когда у него собрались и другие гости, приезд «царевича» отметили хмельным застольем. Сидя за столом, Труженик объявил: «Я де не мужик и не мужичий сын — я де царевичь Алексей Петровича И присяга де кому была? Вет де была прибудущему! А хто де прибудет? Полно де — не то лта он?» «Будучи пьяной», самозванец начал совершать магические действия: «показал в платке земли немного, и, зачерпнув в ковше воды, тое землю высыпал», после чего обратился к Жиляеву: «Узнаёш ли де, что это? Мне де надобен видущей человек, которой бы мог поднять погреб, в котором есть казна и три знамя, и сидят де в том погребу Кудеяр да старой царь (Пётр I. - О. У.) и той казны не дают». Потом Тимофей заявил: «И я де не мужик и не мужичей сын — я де царевич и работать де не умею («работой» тогда называли подневольный труд. — О. У.). Я де, хотя на вид мужик и руки де и ноги и волосы мужичьи, да не мужичей де я сын и не мужик буду. От орла де орёл, а от галки галка родитца, а от мужика де мужик будет и до веку скончаетца мужиком. А я де — не мужик и не мужичей сын, да не мужик де буду». После этого он снял «с почтаря знак деревянной, на котором написан герб, и тому почтарю говорил: «Ты де тому гербу помолись и, перекрестясь, приложись — это де тежело царство и божество. И опричь де меня некому того знака с тебя снять — я де хотя и сниму, на мне де ничего не спроситца»».
Кое-кого такое поведение напугало. Племянник Гладыша — крестьянин Иван Назаров после говорил Жиляеву наедине: «Видишь де, какие тот Труженик слова говорит? Как эте слова хто услышит и донесёт, то де тебе худое будет». (Может, он просто советовал быть поосторожнее?) Но Жиляев ему сказал: «Кому де о том доносить?»
Жена Жиляева Арина на следствии показала: «Тот же де Труженик спросил её, Арину, наедине: «Что де у вас вестей?» она ему сказала: «Нет де ничего — везде добро и хорошо». И оный же Труженик говорил ей, Арине: «Что де, у вас к присяге пригоняли ль или нет?» И она ему сказала: пригоняли де. И оной же Труженик спросил Арину: «X кому де пригоняли?» И она спроста ему сказала: «Бог де знает, х кому! Толко де с нас старосты брали по восми копеек з душ». И оной Труженик ей сказал: «Что де им в тех денгах? Чорт де знает! Горло ль де им залить?» А к присяге де пригоняли веть не х кому что не к нему! И она, Арина, о тех словах ничего ему не сказала...» Зато она говорила своему мужу, «чтоб он об оном Труженике, какой он человек, объявил соцкому и старосте». Однако тот на неё накричал: «Знай де ты, баба, гребень да кривое веретено! Чорт де тебя спрашивает!» Узнав об этом, Труженик не стушевался — заявил Петру: «И ныне де ты меня объяви — я де не салдат и не драгун беглой, я де такой же от Бога человек».
В марте Назаров отвёз Тимофея в деревню Шалдас Керенского уезда — к татарину Ишейке. Брюзгин со товарищи хотели, дабы Ишейка «узнал того Тимофея по земле, что он за человек» и сумеет ли он взять клад, ибо татарин был признанный «волхв» и «ворожея». По приезде Труженик Ишейке сообщил: «Сыскал де я в погребу поклажу и с той де поклажи у меня и земля есть. И ты де посмотри на воду — возму л де я тое поклажу или нет». Хозяин ответил: «Я де о том узнаю, смотря на копейку». Тимофей, взяв у Назарова серебряную копейку, дал Ишейке. Тот бросил её «трижды вверх на стол» и объявил Тимофею: «Ты де тое поклажу возмёшь». Но Труженик не успокоился: «Ты де лутче посмотри на воду». Ишейка, «взяв стакан деревянной и налив в него воду, поставил на стол. И... Тимофей, вынув из-за пазухи в платке земли немного, тое землю сыпал в воду». Ишейка «на тое воду смотрил», после чего повторил: «Ты де тое поклажу возмёшь». Тогда самозванец спросил: «Много л де у той поклажи приставов?» Колдун «увидел» троих. Но Тимофей заявил: «Надобно де четвёртой». Когда же в ответ прозвучало: «Есть де и четвёртый — живой», — Труженик поведал, что ему надобен человек, способный «приставов» от клада увести. Ворожьба закончилась тем, что Ишейка сказал сказал о Труженике, «что он непростова роду — быть де такому человеку, что потрясётца вся земля».
Для вящей убедительности Назаров решил свести Труженика с ещё одним «волхвом», также обитавшим близ Керенска. Это был крестьянин Иван Чирка. Придя к нему, Назаров попросил: «Поворожи де ты мне». Чирка уточнил: «Кому [ты хоч]иш поворожит?» Назаров его огорошил, сказав, что клиент — «сам царь». Колдун усомнился: «[Разве] де цари по сёлам ходят?» Тогда Назаров сказал: «Буде де ты хочешь ево погля[деть, я е]во к тебе и привезу». В присутствии самозванца Чирка «ворожил и сказал то жь, что и... Ишейка». При этом Труженик говорил: «В погребу де у казны приставы: три духа умерших — Кодеяр, да царь Иван, да царь Александр Македонской — да живой старой император. И я б де старова императора выпустил, да как де я выпущу, тогда де вся колесница повернётца и земля потресётца и будет де от него в неправде всем суд. Да вет де и я не мужик и не мужичой сын». Потом лжегосударь добавил: «Как де это зделаетца, и бояром де нежитьё будет, а которые де и будут, и те де хуже мужика находятца — и буду де их судить с протазанами, воткня в ногу, как было при царе Иване Васильевиче. И старой де император выд[ет] и ево благословит в[н]ук[о]ю" своею (речь об Анне Иоанновне.— О. У.), и хотя де я где ни буду, она де станет у меня зараз на месте. И присяга де была не кому что не мне, и на монетах де персона пишетца моя, да и по господам де по всем моя персона розослана. И кроме де меня посланы веть двое». Тут Чирка, «смотря на воду», поддакнул: «Хотя де двое и посланы, да моложе видятца».
Итак, реноме самозванца было подтверждено. Труженик с Назаровым пустились в обратный путь, завернув, однако, в дворцовое село Тезиково (Архангельское) Нижнеломовского уезда к тётке Назарова — вдове-солдатке Нениле Степановой. Назаров её спросил: «Нет ли де у них в селе такова человека, хто б ево, Назарова, от порчи вылечил?» Труженик не остался в стороне: «И мне де такой человек надобен». Ради такого случая Ненила зазвала к себе в дом отставного солдата Евсевия Осипова сына Девенина. Труженик попросил, чтобы знахарь «посмотрел на воду», сообщив: «Есть де у меня земля, взята с поклажи, — возму л де я тое поклажу или нет?» Евсевий велел дочери хозяйки Устинье «принесть в ковше воды. И та... воды в ковше принесла и поставила на стол». Труженик «в тое воду сыпал землю, а... Евсевей на тое воду смотрел и, смотря, тому Труженику сказал: «Тое де поклажу ты возмёшь». И... Труженик говорил тому Евсевью: «Вить у той поклажи есть трое приставов мёртвые да четвёртой живой!» И... Евсевей сказал... Труженику: трое де приставов мёртвых да четвёртой живой у той поклажи есть, толко хто тот четвёртой пристав живой, того он, Евсевей, не знает». На это самозванец ему сказал: «То де старой император Пётр Алексеевичь и оброс бородою», — а затем спросил: «И кому де ныне будет царствовать?» На это Евсевий ответил: «Я не знаю». Труженик тогда ему сказал: «А я де по тебя пришлю, коли пора будет». Знахарь согласился: «Воля де твоя! Как пришлёш — я к тебе готов ехать». Кстати, потом он признался, что про клад «говорил с простоты своей... и чаял, что оной Труженик за то даст ему что-нибуд на хлеб денег, но тот «ничего ему не дал».
При ворожбе присутствовал зять Ненилы Савелий Васильев. Услышав, что «Назаров того Труженика называл батюшкою, а потом называл ево Тимофеем», Савелий спросил самозванца, как его зовут. И тот ему сказал: «На что де тебе моё имя? Отец де мой — костыль, а сума — матушка». По словам же Устиньи, Труженик наедине сказал ей: «Как де я возму поклажу — денги, то де станут де денги возить возами, и буду де я теми денгами оделять нищих и на перекрёски те денги сыпать, и буду де я царём на земли». Но Устинья ему вроде бы ответила так: «Где тебе быть царём? Есть де у нас ныне царём на земли матушка наша Анна Иоанновна».
По возвращении в Чуево Назаров сообщил Гладышу и Брюзгину вот что: «Ездили де мы — я лечитца от скорби, а Тимофей з землёю — к татарину Ишейке да к салдату Евсевью Осипову ворожить: что де он, Тимофей, — возмёт ли поклажу? И оные де татарин и салдат тому Тимофею сказали, что де он тое поклажу возмёт». Пребывая в Чуево, Труженик познакомился с донским казаком Кобзиным — жителем Яменской станицы на Бузулуке, притоке Хопра. Вероятно, донца привлекла набожность нашего героя, который при нём помалкивал о своих притязаниях на трон.
В мае или июне 1732г. лжецаревич и Кобзин отправились на Дон. В Яменской станице казак привёл Тимофея на постой к «бурлаку» Лариону Стародубцеву. По воспоминаниям последнего, сначала Тимофей «сказался так, что он трудитца Богу», но потом Стародубцеву предложил: «Пойдём де со мною в Открывон-град! Там святых много и стоит де образ Знамения Пресвятыя Богородицы. И мы де её вынесем — так я де царь буду и Бог, и многое де множество казны будет, и которыя де будут при мне, и тех де стану дарить златом и сребром и золотыми коретами, и хлеба де столко не будет, сколко золота и серебра». Труженик уточнил, что богатства спрятаны в «городище», которое охраняют четыре «пристава», но не сказал, где именно этот «град». Затем он сообщил, что является «Алексеем Петровичем» и после вскрытия клада займёт престол. Далее он Лариона спросил: «Как де тебя зовут?» Услышав ответ, пришелец заявил: «Нет де, не Ларионом тебя зовут — зовут де тебя Петром Петровичем, и ты де царевич». Стародубцев ему «говорил, что он Ларион, а не Пётр и не царевич». Но тот стоял на своём: «Делай де по-моему и называйся старого царя сыном — царевичем Петром Петровичем. А будет де по-моему не будешь делать, то де я тебя в котле сварю». Тогда Стародубцев «сказал, что он так называтца будет, — мыслил простотою своею, что оной Труженик подлинно царевич и ево, Стародубцова, обогатит. И пошёл тот Труженик в Танбовской уезд по-прежнему».
На Тамбовщине и в соседних уездах у Лжеалексея было как минимум 30 сторонников. Но в Чуево отношение к нему стало меняться — возможно, потому, что он клад не вскрыл, и не предпринимал никаких действий, дабы вернуть себе трон. Как-то в доме Брюзгина самозванец им заявил: «Ежели де вы [та]ко мне не верите, что я царевичь, и вы де пошлите в Яменскую станицу — там де есть казак Ларион Стародубцов. [Прикажи]те ево к себе привесть и обо мне ево спросите — он де вам подлинно скажет». При этом Тимофей добавил, что на самом деле Ларион — его брат царевич Пётр Петрович.
Хотя не все чуевские жители были сторонниками самозванца, слух о нём разошёлся по всему Тамбовскому уезду. Молва гласила, что его чуть «не извели бояре» и он лишь чудом спасся, а нынче ходит в облике мужика по сёлам и деревням, призывая народ пойти с ним в Открыван-город за богатствами, а затем к Москве. Пока же его основное пристанище — село Чуево. Там-де он показывал сомневающимся «царские знаки» на своём теле и читал «манифест» о присяге ему.
В августе об этих слухах узнал тамбовский воевода Афанасий Кологривов. Он разослал соглядатаев и приказал проверять «пашпорты» у всех приезжих людей, а подозрительных лиц присылать под караулом к нему — в провинциальную канцелярию. Но в это время Труженик был уже в селе Мача Инсарского уезда — гостил то у Жиляевых, то у «новокрещёна» Ивана Мордвинки, в доме которого жил и Назаров. По просьбе самозванца (не потому ли, что ему стали не доверять?) Назаров опять поехал к «волхву» Чирке и привёз его к Тимофею. Об этой ворожбе мы ничего не знаем. Зато известно, что Труженик почему-то поучал знакомых так: «Не надобно де много Богу молитца».
Похождения «царевича Алексея» закончились в октябре 1732г. Солдаты из команды подпоручика Фёдора Кравцова, посланной для взыскания недоимки подушной подати, увидели его у избы Жиляева и, заметив, что он пытается скрыться, бросились вослед. Самозванец укрылся в доме Мордвинки, но его нашли. Перед задержанием он успел вручить Мордвинке «стакан деревяной да земли в платке» и дать наказ: «После де меня того стокана и земли никому не кажите...» На вопросы подпоручика задержанный не отвечал, но затем объявил «государево слово и дело». Его переправили сначала в Инсар, а потом в Тамбов, где сразу же заковали в кандалы и посадили в тюрьму.
На «роспросе» Труженик заявил воеводе: «Я не мужик и не мужичий сын, я орёл, орлов сын, мне орлу и быть — я царевич Алексей Петрович». Естественно, Кологривов усомнился. Тогда арестант повторил всё слово в слово и добавил, что недавняя присяга была ему. Затем, с минуту помолчав, сообщил: «И на монетах персона пишется моя, да и по господам моя персона разослана». После этого Лжеалексей потребовал отвезти его к «сестре» — императрице Анне Иоанновне, ибо он «знает, где ныне старой царь, и имеет де он донесть самое тайное дело», но «окроме де Ея величества никому о том... не скажет». Позднее Кологривов ещё несколько раз допрашивал самозванца, но ничего нового не узнал.
В тюрьме Тимофей продолжал изображать «царевича» перед колодниками, а также навещавшими его сообщниками. Но кое у кого из них арест «государя» усилил сомнения в его «подлинности». Брюзгин, Бровкин и Ермолаев послали крестьянина Василия Плешивого, «бурлака» Фадея Емельянова и однодворца Кондратия Шапкина за Стародубцевым. Тот приехал и подтвердил, что Труженик — действительно царевич Алексей. Ларион даже успел до отправки Тимофея в Москву получить от него наказ — отправиться в Открыван-город и «вскрыть скоровище».
В начале декабря Труженика повезли под конвоем в Москву. 27 декабря он уже был в Тайной конторе. На первом же «роспросе» он сообщил своё настоящее имя, отказавшись тем самым от мифической ипостаси. Позднее он рассказал реальную биографию, но даже под пытками утверждал, что «царевичем не назывался». Правда, он выдал шестерых сообщников, которые, в свою очередь, вывели следователей на других — включая «царевича Петра».
Между тем по югу России начали ходить слухи о том, что Труженик обласкан царицей и благополучно пребывает то в Москве, то в Петербурге, а вскоре с отрядом казаков прибудет на Тамбовщину или на Дон. Но после начала очередной русско-польской войны (31 июля 1732 г.) пошла гулять новая молва: дескать, царевич Алексей из-за козней «бояр» бежал на Слободскую Украину и стал «пустынником» (отшельником); «а надлежит де быть на царстве оному пустыннику, ежели он явитца, ибо де ныне война в Полше, а... государыня править того не может».
Тимофей так и не признал себя виновным в самозванстве. Не сознался он и в том, что знал Стародубцева. Он пытался уморить себя голодом, дабы не подвергнуться казни, но не успел. Приговором, утверждённым царицей 31 октября 1733г., повелевалось отсечь ему голову — там, «где от него злодейство более произносимо было», после чего, «зделав деревянной столб, взоткнуть оного самозванца Тимофея голову на железной кол, а тело ево зжечь». Казнь произошла в Чуево в конце мая или в июне 1734г.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 11. Стр. 121-124
Artaxerxes
Консул
№ 42. «Царевич Пётр, сын императора Петра I и брат царевича Алексея Петровича» (Тимофея Труженика)
[май/июнь 1732 — конец мая? 1733] — Ларион Стародубцев
Этот лжемонарх тоже был российским подданным, православным и, видимо, русским. Родился около 1690г., очевидно, в семье крестьянина. Возможно, был сиротой. Примерно в 1709г. его отдали в рекруты. На военной службе он провёл более 20 лет, так и не научившись читать и писать. Будучи в Нарвском драгунском полку, он наверняка участвовал в Северной войне: его полк действовал под Выборгом, Кексгольмом, Гельсингфорсом, Пилькиной Киркой, Оберфорсом, Вазой и на реке Тельме. После войны полк дислоцировался на Украине. За провинности Ларион дважды попадал под арест и наказывался кнутом. В 1730 или начале 1731г., не вынеся тягот службы и частых издевательств немца-офицера, он сбежал на Дон.
Хотя казакам запрещалось принимать беглых, Лариону нашлось место в Яменской станице на Бузулуке. Он стал «бурлаком», женился на вдове (её звали Матрёна Акакиева дочь) и зажил с нею и падчерицей Федосьей «своим куренем». Одевался он подобно иным «бурлакам» — ностл нечто среднее между костюмом казаков и крестьян. Работящим не Стародубцев был — он «безпрестанно табак пивал» (курил кальян или наргиле).
В мае-июне 1732г. он познакомился с Тимофеем Тружеником и узнал от него о своём высочайшем происхождении. Возможно, он говорил правду, когда следователям объяснял своё дальнейшее поведение так: «Мыслил простотою своею, что... Труженик подлинно царевич и ево...обогатит». Как бы то ни было, вскоре явился миру новый лжемонарх. Это произошло во время сенокоса на лугу близ Яменской станицы. Когда был перерыв на обед, Ларион возвестил казакам, что является на самом деле «царевичем Петром Петровичем». Его подняли на смех. Через несколько дней он с теми же казаками вновь завёл разговор о своём «царском происхождении» и вновь услышал смех. Тогда самозванец обратил свой взор на «бурлаков». Вскоре двое из них — Логгин Каланчин и Иван Полушкин — стали его «товарыщами». Он их каким-то образом убедил, что у него «на груди звезда, а на спине месяц, и он де подлинной царевичь».
В конце ноября к Стародубцеву явились гости из села Чуево — уже известные нам Плешивый, Емельянов и Шапкин. Они обратились к Лариону так: «Здравствуй де ты, Пётр Петрович!» Тот им говорил: «Для чего де вы так меня величаете? Я де не Пётр Петровичь». Ответом было: «Приказал де нам ткбя так величать батюшка наш Алексей Петрович...и велел де тебя привесть он к себе для свидания». Ларион поехал в Чуево, взяв «товарыщев», и по пути вновь «сказывался царевичем».
Его встречали Бровкин и Ермолаев (Брюзгин ездил к арестованному Труженику) «А как де они... Стародубцева о.. Труженике спросили, и он... о нём сказал, что он царевичь Алексей Петровичь». Настроение у «Петра Петровича» изменилось, когда он узнал, что «брат» сидит в тюрьме. Поэтому, когда вернувшийся Брюзгин спросил его, «знает ли он того Труженика и какой он человек», Ларион ответил уклончиво: «Как бы де мне с ним, свидетца, то бы де я с ним переговорил кое о чём, и ежели б де он был здесь, то б де я ево узнал, что он — царевичь или нет». Но чуевских сторонников Тимофея волновала также судьба его «поклажи». Посему в Тамбов были посланы крестьянин Иван Сычёв и однодворец Сергей Страмоусов с наказом: если не удастся вызволить «Алексея», то нужно получить от него благословение и указания, как поднять клад.
На следующий день Ларион «со товарыщи» явился к местному управителю Мокею Степанову сыну Чуеву и назвался царевичем Петром Петровичем. «И оной Чуев на то ничего ему не сказал», зато усадил обедать. Тут приехали из Тамбова Сычёв и Страмоусов: «Здраствуй де ты, Пётр Петрович! Что де мы от батюшка своего Алексея Петровича слышали, то де тебе и говорим». Ларион спросил: «Что де — от него будет приказу?». Они сообщили, что Труженик «им сказал: за чем де оной Стародубцов пришёл, то б де он и сделал; и для чего де оной Стародубцов к нему не приехал?». Потом Тимофей добавил: «А этова де дела без меня не зделаетца, а буде зделаетца, то — Боже, помогай!» Наконец он велел передать Стародубцеву: «Сможеш ли де ты Открывон-град открыть? Будет де ты не сможеш, то де не станет у тебя глаз, и рук, и ног, и уст глаголющих». Ларион вспомнив рассказы «брата», стал хорохорится: «Готовте де с собою свечи, да надобно де нам книги и дьячки — и поедем де на место и вскроем городище. А в том городище есть Знамения Пресвятыя Богородицы, и Евангелие, и крест, и знамёна Александра Македонского. И те де знамёна надобно мне отдать Тимофею Труженику». Когда же его спросили:
«Для чего де те знамёна тому Труженику отдать?», — он ответил: «оной де Труженик будет по тем знамёнам царствовать».
Наутро Лжепётр пошёл напопятную: «Непошто де нам, братцы, ехать вскрывать городища — там де мы все пропадём и возмут де нас всех во ад. А оный Труженик вас прелщает, что называетца царевичем — он де не царевичь, в нём де есть дух нечистой, и вы де к нему не ездите. И оное городище надобно проклясть. И ежели бы де оной Труженик здесь был, я был ему оковал руки и ноги». Ларион даже назвал его Антихристом. И вот что интересно: знакомые Тимофея «все на то ничего ему не сказали». В этот же день «приезжали в то село два человека — собою старые... и... Стародубцева при... Чюеве осматривали, и сказали, якобы он, Стародубцев, подлинно царевичь, и потом поехали...». При осмотре они сказали самозванцу: «Ты де не казак и не казачей сын». В ответ Ларион молвил: «Я де казак и казачей сын, я де ворона залётная». Переночевав, он и его «товарыщи» получили от Мокея «пашпорт» и двинулись домой.
По возвращении Каланчин и Полушкин «разглашали» о самозванце другим «бурлакам». К «царевичу» примкнул Ефрем Худяков, который затем привлёк и Герасима Полубоярова. Сам Ларион завербовал Ерофея Батурина (Плешакова). Казаки же к временем потешались и над Стародубц вым, и над его близкими. Его падчерица вспоминала: «Как де была она, Федосья, в Яменской станице на улице, и в тое де бытность на той улице были той же станицы казаки... и ис тех казаков один человек увидя её, Федосью, говорил оным казакам про вотчима её: «У нас болдырь Ларион Стародубцов называетца царевичем Петром Петровичем» — и, смеясь, тем же казакам говорил: «Теперь де у него стала и жена царевна, а она де, Федосья, — дочь царевичева». Всё это не нравилось и жене самозванца: «Матрёна...мужу своему говорила: для чего он так называетца? Она де жить с ним не станет! И муж за то её бывал и говорил: «Вот де я не собою называюсь — меня де так назвал Тимофей Труженик!» И она ж...говорила: «Почему де оной Труженик так тебя назвал?» И...муж ей...сказал: «Вить де он мне брат» — и назвал того Труженика царевичем Алексеем Петровичем. Толко де она...за подлинно того ничего не признавала...».
В начале марта 1733-го по решению станичного «круга» Лариона стали посылать «на работу» — «в Черкаск на плоты с лесом», но он отказался ехать, ссылаясь на то, что он царевич, а не мужик. Когда его привели на майдан для наказания плетьми, он и казакам говорил, чтоб они ево не били: «Я де царевич Пётр Петрович!». И всё же его высекли, а потом с женой и падчерицей «ис той станицы выбили вон». С ними, но уже по своей воле, ушли Каланчин с женой и Полушкин. Они переселились «в казачьи пустые юрты» близ Кардаила, левого притока Бузулука, и стали «табором» на степном участке рядом с лесом под названием Высокая Дубрава. После этого лжемонарх и его подручные приступили к вербовке жителей близлежащих станиц — Березовской, Филоновской, Карповской, Дурновской, Алексеевской, Лукьяновской и Акишевской. Во-первых, они «прельщали» тех, кого встречали рядом с «табором», уговаривая их «послужить Богу» и обещая награду. Во-вторых, агитация шла и в самих станицах при беседах с глазу на глаз. В обоих случаях заговорщикам верили не все.
Приехавшим таки в их «табор» сообщали, что у Стародубцева есть «царские знаки» — звезда и месяц. Ларион также рассказывал: он-де ушёл из царского дворца, когда явился «император» (очевидно, «немец», якобы заменивший Петра I) и «стал отцовския и дедовския законы ламать»; он-де выступил против узурпатора и поплатился — «от императора в темнице за старую веру сидел два раза» и был наказан кнутом; потом ушёл в Чернигов, «а с Чернигова на Киев и в Киеве-граде кинул ерлык, а вь ерлыку подписано: «Слетел орёл с тепла гнезда»; затем пришёл на Дон. «А теперя я хощу умышлением своим вступить на отцовское и дедовское попелище». Иногда самозванец добавлял: Уже де годы мои вышли: жил я тайно, а ныне де буду явен — пора де мне на отцовское пепелище, скудному жаль кошеля, а богатому короля. А вот батюшкино царство службами растащили, а как я сяду на царство, то служба уймется на девять летъ. Теперь я вас призываю волею, а вы ко мне не идете, а то буду вас брать и неволею. И которые придут ко мне волею, те будут при мне пожалованы, а возьму неволею, те будут последние. Теперь я иду в Москву к Ея Императорскому величеству — она меня узнает, и буду я на батюшкином царстве».
Поверившие Лжепетру кланялись ему и отправлялись восвояси. При нём постоянно были не более пяти мужчин. Но многие из «прельщённых» приезжали опять с дарами. Так, берёзовский казак Игнат Седов привёз лжегосударю «вино» (водку), и за это Ларион его «хвалил и целовал в голову». Когда же среди сторонников самозванца оказался грамотей — «бурлак» Иван Попов, было решено учинить присягу «царевичу». Обольщённые им казаки и бурлаки (женщины не привлекались) клялись быть всегда при нём и служить верно, после чего сообщали свои имена Попову, а тот записывал. После того, как присягнули 24 человека, перечень взял Стародубцев и «держал...при себе». Те, кто пристал к нему позднее уже не записывались. Кстати, всего у Лариона было не менее 50 сторонников (считая женщин), при этом как минимум, 12 из них были также сообщниками Труженика.
В конце марта лжецаревич «со товарыщи» начали готовиться к походу на Москву. Для разведки о Труженике Ларион послал к Тамбову Худякова и Плешакова. Вернувшись, они пересказали тамошние слухи: «Царевичь де Алексей Петровичь, которой... назывался Тружеником, живёт ныне в Москве при государыне императрице» и «был де в Санкт-Питербурхе раза с три, и казаков де, которые ныне при нём... жалует, и набрал де себе голутвы ста з два»; от него «есть указы» с таким началом: «Здравствуйте де, казаки мои великодонские!» — причём в них говорится, что он «к Троицыну дни (13 мая. — О. У.) к ним не будет, а будет к Петрову дни» (29 июня. — О. У.).
После этого Ларион «мыслил, что... Труженик подлинной царевичь Алексей Петровичь, а он... царевичь же Пётр Петровичь». Стародубцев объявил, что уже послал в Москву письмо и теперь ждёт «от брата своего царевича Алексея Петровича писма — не возмёт ли де он ево в Москву к себе... А он де, Стародубцев, подлинно царевичь Пётр Петровичь, а ежели б де он был не царевичь, то б де он так не делал и их не набирал. И пойдёт де он с ними в Москву к Ея Императорскому величеству и к брату своему. .. и дорогою де, идучи, станет себе набирать ещё охочих людей, кто к ним приставать станет, а ежели кто приставать не станет, то их бить. И пришед де к Москве станет де он, Стародубцов, и брать ево, царствовать вместе с з государынею императрицею, а ежели де кто им станет противитца, и они де учинят в Москве и в ынех местех бунт». В ответ на реплику соратников: «Как им бунт чинить?» — он заявил: «То де не ваше дело, я де как хочю, так и делаю — для того, что де я подлинной царевичь».
Позднее одному из «подданных» Ларион сообщил: «Пришёл он со всходу; и чтоб он, Бирчюков, проводил ево... до Черкаска, а из Черкаского де проводят ево... в Москву старшины; и будет он в Москве на дедовском и их отцовском царстве; и волос де стричь у себя не станет; и есть де у него... в Киеве бабка...» Нечто сходное говорил он и другим: «Как де мне ехать до Черкаскова? А ис Черкаскова б де я поехал в Москву к Ея Императорскому величеству — она де, государыня, меня узнает...» Он повторял: «И государыня де от меня не отступитца — она... мне имеетца сестре двоюродная». Когда же сообщники ему напомнили, «что в Москву итить невозможно, что де везде караулы», Стародубцев сказал: «То де не ваше дело, я де вас, как знаю, доведу». Но потом он всё же решил подстраховаться и объявил: «Надобно де мне писать ерлыки и подкидывать по казачьим станицам о том, что де я подлинной царевичь, и чтоб они, казаки, о том ведали и читали те писма всенародно».
Агитация посредством «подмётных писем» велась в конце апреля — начале мая. Со слов самозванца Попов написал нечто вроде манифеста к «черни» всего государства. Его взял себе Лжепётр, а Попов создал «указ», отличный от исходного лишь концовкой — обращением к донским казакам. Эту бумагу должен был доставить в Яменскую станицу Седов, но «нигде того писма не объявил, боясь, что он у того самозванца был». Ещё один «указ» донцам — уже в трёх вариантах — под руководством «царевича» написал «бурлак» Гаврила. Одну копию подкинули в Лукьяновской станице, вторую — в Акишевской, третью — в Алексеевской. Все «ярлыки» кратко излагали мифическую биографию самозванца, призывали казаков постоять «за старую веру и за чернь» и запрещали обижать «бурлаков» и «голутву».
Надежды Стародубцева на казаков и вера в себя, объясняют его поведение при
задержании и после него. Поимка произошла в начале мая. Березовские казаки схватили одного из «товарищей» самозванца и тот привёл их к «табору». По пути отряд пополнили дурновские казаки, «которые ехали для разделу лугов». В «таборе» казаки «застали бурлаков 11 человек», «дву жёнок да девку». Но вопрос приезжих, «что они за юди», Стародубцев «назвал себя царевичем Петром Петровичем, и объявил им два писма, и называл их указом». Однако он и его окружение были взяты под караул и доставлены в Березовскую станицу. После того, как туда прибыл отряд казаков из Черкасска, задержанные были этапированы в столицу Войска Донского.
В пути Ларион подбадривал соратников: «Что де вы, казаки, приуныли? Я де не боюсь ничего — я де царевичь Пётр Петровичь! Толко б де Господь Бог донёс меня до Москвы! А у меня де в Москве есть брат родной — царевичь Алексей Петровичь, и государыне явился». В Кундрючевской станице товарищи по несчастью «Стародубцеву говорили: «Подлинно де ты царевичь и не обманываеш ли де нас?». И Стародубцов де плюнув, говорил: «Этакие вы де блядины дети — не верите! У меня де есть и брат царевичь Алексей Петровичь, и в Москве де о Крещенье (6 января - О.У.) у заутрени в церкви явился государыне императрице Анне Иоанновне и о себе ей...объявил, что де он царевичь Алексей Петровичь». И бояре де того ево брата спрашивали ж, что он за человек, и он им сказал, что он царевичь, и те де бояря того ево брата взяли и посадили в темницу. И оного де ево брати ис темницы караулной салдат выпустил к обедне. И брат де ево, пришед к обедне, тем боярам насмеялся: «Эта де ваша темница хороша!» И потом де ис церкви пошли на воду со кресты, а у него де в то время за поесом был топорик маленкой, и бояря де топорик у него из-за поеса вынули и бросили вь ердань. И оной де ево брат за тем топориком пошол в ердань, и сидел в ердани по тех пор, как воду освятили и пошли в церковь. И оной де ево брат, вышед из ердани, пошёл за кресты ж в церковь. И государыня де императрица, увидя тово ево брата в церкви мокрова, говорила князьям и бояром: «Этот де человек не простой» — и велела тем князьям и бояром приходит во дворец, а она де, государыня, подъимет старыя книги».
В конце мая конвой прибыл в Черкасск. Там, вероятно, самозванца допросили и он отказался от мифической ипостаси. 25 июля 1733г. его доставили в Тайную контору. В отличие от «брата» Лаоион признал свою вину, но и он пытался «уморить себя голодом. Приговор у них был общий, и Стародубцеву уготовили точно такую же казнь, как и Труженику. Лариона тоже предали смерти в конце мая или в июне 1734г.. Только место казни было иным — Яменская станица.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 11. Стр. 124-126
[май/июнь 1732 — конец мая? 1733] — Ларион Стародубцев
Этот лжемонарх тоже был российским подданным, православным и, видимо, русским. Родился около 1690г., очевидно, в семье крестьянина. Возможно, был сиротой. Примерно в 1709г. его отдали в рекруты. На военной службе он провёл более 20 лет, так и не научившись читать и писать. Будучи в Нарвском драгунском полку, он наверняка участвовал в Северной войне: его полк действовал под Выборгом, Кексгольмом, Гельсингфорсом, Пилькиной Киркой, Оберфорсом, Вазой и на реке Тельме. После войны полк дислоцировался на Украине. За провинности Ларион дважды попадал под арест и наказывался кнутом. В 1730 или начале 1731г., не вынеся тягот службы и частых издевательств немца-офицера, он сбежал на Дон.
Хотя казакам запрещалось принимать беглых, Лариону нашлось место в Яменской станице на Бузулуке. Он стал «бурлаком», женился на вдове (её звали Матрёна Акакиева дочь) и зажил с нею и падчерицей Федосьей «своим куренем». Одевался он подобно иным «бурлакам» — ностл нечто среднее между костюмом казаков и крестьян. Работящим не Стародубцев был — он «безпрестанно табак пивал» (курил кальян или наргиле).
В мае-июне 1732г. он познакомился с Тимофеем Тружеником и узнал от него о своём высочайшем происхождении. Возможно, он говорил правду, когда следователям объяснял своё дальнейшее поведение так: «Мыслил простотою своею, что... Труженик подлинно царевич и ево...обогатит». Как бы то ни было, вскоре явился миру новый лжемонарх. Это произошло во время сенокоса на лугу близ Яменской станицы. Когда был перерыв на обед, Ларион возвестил казакам, что является на самом деле «царевичем Петром Петровичем». Его подняли на смех. Через несколько дней он с теми же казаками вновь завёл разговор о своём «царском происхождении» и вновь услышал смех. Тогда самозванец обратил свой взор на «бурлаков». Вскоре двое из них — Логгин Каланчин и Иван Полушкин — стали его «товарыщами». Он их каким-то образом убедил, что у него «на груди звезда, а на спине месяц, и он де подлинной царевичь».
В конце ноября к Стародубцеву явились гости из села Чуево — уже известные нам Плешивый, Емельянов и Шапкин. Они обратились к Лариону так: «Здравствуй де ты, Пётр Петрович!» Тот им говорил: «Для чего де вы так меня величаете? Я де не Пётр Петровичь». Ответом было: «Приказал де нам ткбя так величать батюшка наш Алексей Петрович...и велел де тебя привесть он к себе для свидания». Ларион поехал в Чуево, взяв «товарыщев», и по пути вновь «сказывался царевичем».
Его встречали Бровкин и Ермолаев (Брюзгин ездил к арестованному Труженику) «А как де они... Стародубцева о.. Труженике спросили, и он... о нём сказал, что он царевичь Алексей Петровичь». Настроение у «Петра Петровича» изменилось, когда он узнал, что «брат» сидит в тюрьме. Поэтому, когда вернувшийся Брюзгин спросил его, «знает ли он того Труженика и какой он человек», Ларион ответил уклончиво: «Как бы де мне с ним, свидетца, то бы де я с ним переговорил кое о чём, и ежели б де он был здесь, то б де я ево узнал, что он — царевичь или нет». Но чуевских сторонников Тимофея волновала также судьба его «поклажи». Посему в Тамбов были посланы крестьянин Иван Сычёв и однодворец Сергей Страмоусов с наказом: если не удастся вызволить «Алексея», то нужно получить от него благословение и указания, как поднять клад.
На следующий день Ларион «со товарыщи» явился к местному управителю Мокею Степанову сыну Чуеву и назвался царевичем Петром Петровичем. «И оной Чуев на то ничего ему не сказал», зато усадил обедать. Тут приехали из Тамбова Сычёв и Страмоусов: «Здраствуй де ты, Пётр Петрович! Что де мы от батюшка своего Алексея Петровича слышали, то де тебе и говорим». Ларион спросил: «Что де — от него будет приказу?». Они сообщили, что Труженик «им сказал: за чем де оной Стародубцов пришёл, то б де он и сделал; и для чего де оной Стародубцов к нему не приехал?». Потом Тимофей добавил: «А этова де дела без меня не зделаетца, а буде зделаетца, то — Боже, помогай!» Наконец он велел передать Стародубцеву: «Сможеш ли де ты Открывон-град открыть? Будет де ты не сможеш, то де не станет у тебя глаз, и рук, и ног, и уст глаголющих». Ларион вспомнив рассказы «брата», стал хорохорится: «Готовте де с собою свечи, да надобно де нам книги и дьячки — и поедем де на место и вскроем городище. А в том городище есть Знамения Пресвятыя Богородицы, и Евангелие, и крест, и знамёна Александра Македонского. И те де знамёна надобно мне отдать Тимофею Труженику». Когда же его спросили:
«Для чего де те знамёна тому Труженику отдать?», — он ответил: «оной де Труженик будет по тем знамёнам царствовать».
Наутро Лжепётр пошёл напопятную: «Непошто де нам, братцы, ехать вскрывать городища — там де мы все пропадём и возмут де нас всех во ад. А оный Труженик вас прелщает, что называетца царевичем — он де не царевичь, в нём де есть дух нечистой, и вы де к нему не ездите. И оное городище надобно проклясть. И ежели бы де оной Труженик здесь был, я был ему оковал руки и ноги». Ларион даже назвал его Антихристом. И вот что интересно: знакомые Тимофея «все на то ничего ему не сказали». В этот же день «приезжали в то село два человека — собою старые... и... Стародубцева при... Чюеве осматривали, и сказали, якобы он, Стародубцев, подлинно царевичь, и потом поехали...». При осмотре они сказали самозванцу: «Ты де не казак и не казачей сын». В ответ Ларион молвил: «Я де казак и казачей сын, я де ворона залётная». Переночевав, он и его «товарыщи» получили от Мокея «пашпорт» и двинулись домой.
По возвращении Каланчин и Полушкин «разглашали» о самозванце другим «бурлакам». К «царевичу» примкнул Ефрем Худяков, который затем привлёк и Герасима Полубоярова. Сам Ларион завербовал Ерофея Батурина (Плешакова). Казаки же к временем потешались и над Стародубц вым, и над его близкими. Его падчерица вспоминала: «Как де была она, Федосья, в Яменской станице на улице, и в тое де бытность на той улице были той же станицы казаки... и ис тех казаков один человек увидя её, Федосью, говорил оным казакам про вотчима её: «У нас болдырь Ларион Стародубцов называетца царевичем Петром Петровичем» — и, смеясь, тем же казакам говорил: «Теперь де у него стала и жена царевна, а она де, Федосья, — дочь царевичева». Всё это не нравилось и жене самозванца: «Матрёна...мужу своему говорила: для чего он так называетца? Она де жить с ним не станет! И муж за то её бывал и говорил: «Вот де я не собою называюсь — меня де так назвал Тимофей Труженик!» И она ж...говорила: «Почему де оной Труженик так тебя назвал?» И...муж ей...сказал: «Вить де он мне брат» — и назвал того Труженика царевичем Алексеем Петровичем. Толко де она...за подлинно того ничего не признавала...».
В начале марта 1733-го по решению станичного «круга» Лариона стали посылать «на работу» — «в Черкаск на плоты с лесом», но он отказался ехать, ссылаясь на то, что он царевич, а не мужик. Когда его привели на майдан для наказания плетьми, он и казакам говорил, чтоб они ево не били: «Я де царевич Пётр Петрович!». И всё же его высекли, а потом с женой и падчерицей «ис той станицы выбили вон». С ними, но уже по своей воле, ушли Каланчин с женой и Полушкин. Они переселились «в казачьи пустые юрты» близ Кардаила, левого притока Бузулука, и стали «табором» на степном участке рядом с лесом под названием Высокая Дубрава. После этого лжемонарх и его подручные приступили к вербовке жителей близлежащих станиц — Березовской, Филоновской, Карповской, Дурновской, Алексеевской, Лукьяновской и Акишевской. Во-первых, они «прельщали» тех, кого встречали рядом с «табором», уговаривая их «послужить Богу» и обещая награду. Во-вторых, агитация шла и в самих станицах при беседах с глазу на глаз. В обоих случаях заговорщикам верили не все.
Приехавшим таки в их «табор» сообщали, что у Стародубцева есть «царские знаки» — звезда и месяц. Ларион также рассказывал: он-де ушёл из царского дворца, когда явился «император» (очевидно, «немец», якобы заменивший Петра I) и «стал отцовския и дедовския законы ламать»; он-де выступил против узурпатора и поплатился — «от императора в темнице за старую веру сидел два раза» и был наказан кнутом; потом ушёл в Чернигов, «а с Чернигова на Киев и в Киеве-граде кинул ерлык, а вь ерлыку подписано: «Слетел орёл с тепла гнезда»; затем пришёл на Дон. «А теперя я хощу умышлением своим вступить на отцовское и дедовское попелище». Иногда самозванец добавлял: Уже де годы мои вышли: жил я тайно, а ныне де буду явен — пора де мне на отцовское пепелище, скудному жаль кошеля, а богатому короля. А вот батюшкино царство службами растащили, а как я сяду на царство, то служба уймется на девять летъ. Теперь я вас призываю волею, а вы ко мне не идете, а то буду вас брать и неволею. И которые придут ко мне волею, те будут при мне пожалованы, а возьму неволею, те будут последние. Теперь я иду в Москву к Ея Императорскому величеству — она меня узнает, и буду я на батюшкином царстве».
Поверившие Лжепетру кланялись ему и отправлялись восвояси. При нём постоянно были не более пяти мужчин. Но многие из «прельщённых» приезжали опять с дарами. Так, берёзовский казак Игнат Седов привёз лжегосударю «вино» (водку), и за это Ларион его «хвалил и целовал в голову». Когда же среди сторонников самозванца оказался грамотей — «бурлак» Иван Попов, было решено учинить присягу «царевичу». Обольщённые им казаки и бурлаки (женщины не привлекались) клялись быть всегда при нём и служить верно, после чего сообщали свои имена Попову, а тот записывал. После того, как присягнули 24 человека, перечень взял Стародубцев и «держал...при себе». Те, кто пристал к нему позднее уже не записывались. Кстати, всего у Лариона было не менее 50 сторонников (считая женщин), при этом как минимум, 12 из них были также сообщниками Труженика.
В конце марта лжецаревич «со товарыщи» начали готовиться к походу на Москву. Для разведки о Труженике Ларион послал к Тамбову Худякова и Плешакова. Вернувшись, они пересказали тамошние слухи: «Царевичь де Алексей Петровичь, которой... назывался Тружеником, живёт ныне в Москве при государыне императрице» и «был де в Санкт-Питербурхе раза с три, и казаков де, которые ныне при нём... жалует, и набрал де себе голутвы ста з два»; от него «есть указы» с таким началом: «Здравствуйте де, казаки мои великодонские!» — причём в них говорится, что он «к Троицыну дни (13 мая. — О. У.) к ним не будет, а будет к Петрову дни» (29 июня. — О. У.).
После этого Ларион «мыслил, что... Труженик подлинной царевичь Алексей Петровичь, а он... царевичь же Пётр Петровичь». Стародубцев объявил, что уже послал в Москву письмо и теперь ждёт «от брата своего царевича Алексея Петровича писма — не возмёт ли де он ево в Москву к себе... А он де, Стародубцев, подлинно царевичь Пётр Петровичь, а ежели б де он был не царевичь, то б де он так не делал и их не набирал. И пойдёт де он с ними в Москву к Ея Императорскому величеству и к брату своему. .. и дорогою де, идучи, станет себе набирать ещё охочих людей, кто к ним приставать станет, а ежели кто приставать не станет, то их бить. И пришед де к Москве станет де он, Стародубцов, и брать ево, царствовать вместе с з государынею императрицею, а ежели де кто им станет противитца, и они де учинят в Москве и в ынех местех бунт». В ответ на реплику соратников: «Как им бунт чинить?» — он заявил: «То де не ваше дело, я де как хочю, так и делаю — для того, что де я подлинной царевичь».
Позднее одному из «подданных» Ларион сообщил: «Пришёл он со всходу; и чтоб он, Бирчюков, проводил ево... до Черкаска, а из Черкаского де проводят ево... в Москву старшины; и будет он в Москве на дедовском и их отцовском царстве; и волос де стричь у себя не станет; и есть де у него... в Киеве бабка...» Нечто сходное говорил он и другим: «Как де мне ехать до Черкаскова? А ис Черкаскова б де я поехал в Москву к Ея Императорскому величеству — она де, государыня, меня узнает...» Он повторял: «И государыня де от меня не отступитца — она... мне имеетца сестре двоюродная». Когда же сообщники ему напомнили, «что в Москву итить невозможно, что де везде караулы», Стародубцев сказал: «То де не ваше дело, я де вас, как знаю, доведу». Но потом он всё же решил подстраховаться и объявил: «Надобно де мне писать ерлыки и подкидывать по казачьим станицам о том, что де я подлинной царевичь, и чтоб они, казаки, о том ведали и читали те писма всенародно».
Агитация посредством «подмётных писем» велась в конце апреля — начале мая. Со слов самозванца Попов написал нечто вроде манифеста к «черни» всего государства. Его взял себе Лжепётр, а Попов создал «указ», отличный от исходного лишь концовкой — обращением к донским казакам. Эту бумагу должен был доставить в Яменскую станицу Седов, но «нигде того писма не объявил, боясь, что он у того самозванца был». Ещё один «указ» донцам — уже в трёх вариантах — под руководством «царевича» написал «бурлак» Гаврила. Одну копию подкинули в Лукьяновской станице, вторую — в Акишевской, третью — в Алексеевской. Все «ярлыки» кратко излагали мифическую биографию самозванца, призывали казаков постоять «за старую веру и за чернь» и запрещали обижать «бурлаков» и «голутву».
Надежды Стародубцева на казаков и вера в себя, объясняют его поведение при
задержании и после него. Поимка произошла в начале мая. Березовские казаки схватили одного из «товарищей» самозванца и тот привёл их к «табору». По пути отряд пополнили дурновские казаки, «которые ехали для разделу лугов». В «таборе» казаки «застали бурлаков 11 человек», «дву жёнок да девку». Но вопрос приезжих, «что они за юди», Стародубцев «назвал себя царевичем Петром Петровичем, и объявил им два писма, и называл их указом». Однако он и его окружение были взяты под караул и доставлены в Березовскую станицу. После того, как туда прибыл отряд казаков из Черкасска, задержанные были этапированы в столицу Войска Донского.
В пути Ларион подбадривал соратников: «Что де вы, казаки, приуныли? Я де не боюсь ничего — я де царевичь Пётр Петровичь! Толко б де Господь Бог донёс меня до Москвы! А у меня де в Москве есть брат родной — царевичь Алексей Петровичь, и государыне явился». В Кундрючевской станице товарищи по несчастью «Стародубцеву говорили: «Подлинно де ты царевичь и не обманываеш ли де нас?». И Стародубцов де плюнув, говорил: «Этакие вы де блядины дети — не верите! У меня де есть и брат царевичь Алексей Петровичь, и в Москве де о Крещенье (6 января - О.У.) у заутрени в церкви явился государыне императрице Анне Иоанновне и о себе ей...объявил, что де он царевичь Алексей Петровичь». И бояре де того ево брата спрашивали ж, что он за человек, и он им сказал, что он царевичь, и те де бояря того ево брата взяли и посадили в темницу. И оного де ево брати ис темницы караулной салдат выпустил к обедне. И брат де ево, пришед к обедне, тем боярам насмеялся: «Эта де ваша темница хороша!» И потом де ис церкви пошли на воду со кресты, а у него де в то время за поесом был топорик маленкой, и бояря де топорик у него из-за поеса вынули и бросили вь ердань. И оной де ево брат за тем топориком пошол в ердань, и сидел в ердани по тех пор, как воду освятили и пошли в церковь. И оной де ево брат, вышед из ердани, пошёл за кресты ж в церковь. И государыня де императрица, увидя тово ево брата в церкви мокрова, говорила князьям и бояром: «Этот де человек не простой» — и велела тем князьям и бояром приходит во дворец, а она де, государыня, подъимет старыя книги».
В конце мая конвой прибыл в Черкасск. Там, вероятно, самозванца допросили и он отказался от мифической ипостаси. 25 июля 1733г. его доставили в Тайную контору. В отличие от «брата» Лаоион признал свою вину, но и он пытался «уморить себя голодом. Приговор у них был общий, и Стародубцеву уготовили точно такую же казнь, как и Труженику. Лариона тоже предали смерти в конце мая или в июне 1734г.. Только место казни было иным — Яменская станица.
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2007: Выпуск 11. Стр. 124-126
Artaxerxes
Консул
№ 43. «Князь Хезроана (Кесруана?)»
[1729 или 1729-1730] — Абу Генблат Нессар Абаищи (Абаиси?)
Сведения об этом самозванце мизерны. Но могут помочь известия о подобных авантюристах, приезжавших в Россию под видом восточных монархов.
Абу Генблат был видимо османским подданым арабского происхождения. Не исключено, что он родися там, откуда и приехал в Россию — у «Горы Ливанской». Вероятно также, что он был христианином, а именно маронитом. Второй вариант его фамилии предлагается потому, что при Екатерине II Россию посетил «принц Палестины» Иосиф Абаиси.
В титуле Абу Генблата, очевидно, фигурирует Кесруан (Касраван) — горная область к востоку и северо-востоку от Бейрута. В то время Ливан, будучи частью Османской империи, являл собой совокупность полуавтономных мусульманских и христианских государств под управлением эмиров и шейхов. Верховными правителями Ливана с 1697г. считались эмиры из друзского рода Шихаб. Кесруан же населяли марониты, которыми управляли шейхи из конкурировавших родов Хазен (Казен, Хазин, Наsin) и Хбейш (Хобаиш, Хбейх, Хабейх, Нbeich, Habeich). Скорее всего, Абу Генблат представлялся верховным правителем указанной области. Тут можно вспомнить европейскую традицию, когда русскому слову «князь» соответствовало романское «рrinсе» и германское «furst», причём эти слова обозначали и монарха. Не случайно дипломат и историк XIX века К. М. Базили называл ливанских эмиров также «князьями Ливана», а их владения — «Ливанским княжеством».
К самозванству Абу Генблата подтолкнуло, вероятно, стремление разбогатеть за счёт христианских монархов. А породить подобное желание могли слухи, что в Европе радушно привечают антитурецки настроенных властителей с Ближнего Востока. Ещё в начале XVII века ливанский эмир Фахр-ад-дин II Маан, прожив лет пять в Италии, стал «предметом всеобщего участия и благосклонного внимания на Западе». По его стопам пошли марониты. К середине XVIII века «Европе были известны они только по своим нищим шейхам, которые от времени до времени отправлялись на Запад с громким титулом князей ливанских для сбора подаяний».
Не позднее 1728г. и наш герой отправился в такое путешествие. Для вояжа нужны были средства, значит, бедняком Абу Генблат не был. Одевался он, видимо, или по-турецки, или по обычаю горного Ливана, где основными элементами костюма у мужчин были «обёрнутый тканью войлочный колпак, шерстина, куртка, шаровары, сапоги». Очень даже вероятно, что при нём были слуги или хотя бы один служитель. Вероятно, до России «князь» добирался одним из таких маршрутов: Ливан — Крым — Речь Посполитая — Украина; Ливан — Западная Европа — Речь Посполитая — Украина или Белоруссия; Ливан — Западная Европа — Балтика — Петербург.
В 1729г. «князь Хезроана» ступил на российскую землю и сразу же «проявился» — либо перед начальством какого-то форпоста на российско-польской границе, либо (если плыл через Балтику) в Коллегии иностранных дел. Вряд ли он попал под арест и следствие. Если он приехал из Польши, то местные власти, очевидно, сообщили о нём в Петербург и, получив соответствующие указания, пропустили его далее в глубь страны. Причём самозванец, вероятно, получил «подорожную» (проезжий документ), «ямские подводы», толмача и двух-четырёх солдат в провожатые. Он мог добраться до Петербурга, а мог всего лишь до Москвы.
Если же Абу Генблат приплыл прямо в столицу, то ему, должно быть, сразу разрешили пожить там, запретив, однако, выходить из квартиры «без позволения».
Самозванца должны были расспросить и о его жизни, и о состоянии Османской империи. В Москве такие «роспросы» устраивала Контора Коллегии иностранных дел и Контора Сената, в столице — Коллегия иностранных дел. Абу Генблат мог также дать письменные показания, подавать на бумаге прошения. В любом случае он вряд ли не рекламировал себя как повелителя угнетаемых турками христиан и не обращался к царю с просьбой о материальной поддержке. Наверняка он пропел песню о том, что враги лишили его престола или что османы взяли его детей в заложники и требуют выкупа. Можно полагать, что в конце концов самозванцу дали денег и отправили за границу — через Астрахань или Архангельск. Так что авантюрист мог прожить в России от месяца до года, а его соучастниками объективно были чиновники дипломатического ведомства, и вероятно даже сам государь — Пётр II.
***
О.Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2008: Выпуск 1. Стр. 34-36
[1729 или 1729-1730] — Абу Генблат Нессар Абаищи (Абаиси?)
Сведения об этом самозванце мизерны. Но могут помочь известия о подобных авантюристах, приезжавших в Россию под видом восточных монархов.
Абу Генблат был видимо османским подданым арабского происхождения. Не исключено, что он родися там, откуда и приехал в Россию — у «Горы Ливанской». Вероятно также, что он был христианином, а именно маронитом. Второй вариант его фамилии предлагается потому, что при Екатерине II Россию посетил «принц Палестины» Иосиф Абаиси.
В титуле Абу Генблата, очевидно, фигурирует Кесруан (Касраван) — горная область к востоку и северо-востоку от Бейрута. В то время Ливан, будучи частью Османской империи, являл собой совокупность полуавтономных мусульманских и христианских государств под управлением эмиров и шейхов. Верховными правителями Ливана с 1697г. считались эмиры из друзского рода Шихаб. Кесруан же населяли марониты, которыми управляли шейхи из конкурировавших родов Хазен (Казен, Хазин, Наsin) и Хбейш (Хобаиш, Хбейх, Хабейх, Нbeich, Habeich). Скорее всего, Абу Генблат представлялся верховным правителем указанной области. Тут можно вспомнить европейскую традицию, когда русскому слову «князь» соответствовало романское «рrinсе» и германское «furst», причём эти слова обозначали и монарха. Не случайно дипломат и историк XIX века К. М. Базили называл ливанских эмиров также «князьями Ливана», а их владения — «Ливанским княжеством».
К самозванству Абу Генблата подтолкнуло, вероятно, стремление разбогатеть за счёт христианских монархов. А породить подобное желание могли слухи, что в Европе радушно привечают антитурецки настроенных властителей с Ближнего Востока. Ещё в начале XVII века ливанский эмир Фахр-ад-дин II Маан, прожив лет пять в Италии, стал «предметом всеобщего участия и благосклонного внимания на Западе». По его стопам пошли марониты. К середине XVIII века «Европе были известны они только по своим нищим шейхам, которые от времени до времени отправлялись на Запад с громким титулом князей ливанских для сбора подаяний».
Не позднее 1728г. и наш герой отправился в такое путешествие. Для вояжа нужны были средства, значит, бедняком Абу Генблат не был. Одевался он, видимо, или по-турецки, или по обычаю горного Ливана, где основными элементами костюма у мужчин были «обёрнутый тканью войлочный колпак, шерстина, куртка, шаровары, сапоги». Очень даже вероятно, что при нём были слуги или хотя бы один служитель. Вероятно, до России «князь» добирался одним из таких маршрутов: Ливан — Крым — Речь Посполитая — Украина; Ливан — Западная Европа — Речь Посполитая — Украина или Белоруссия; Ливан — Западная Европа — Балтика — Петербург.
В 1729г. «князь Хезроана» ступил на российскую землю и сразу же «проявился» — либо перед начальством какого-то форпоста на российско-польской границе, либо (если плыл через Балтику) в Коллегии иностранных дел. Вряд ли он попал под арест и следствие. Если он приехал из Польши, то местные власти, очевидно, сообщили о нём в Петербург и, получив соответствующие указания, пропустили его далее в глубь страны. Причём самозванец, вероятно, получил «подорожную» (проезжий документ), «ямские подводы», толмача и двух-четырёх солдат в провожатые. Он мог добраться до Петербурга, а мог всего лишь до Москвы.
Если же Абу Генблат приплыл прямо в столицу, то ему, должно быть, сразу разрешили пожить там, запретив, однако, выходить из квартиры «без позволения».
Самозванца должны были расспросить и о его жизни, и о состоянии Османской империи. В Москве такие «роспросы» устраивала Контора Коллегии иностранных дел и Контора Сената, в столице — Коллегия иностранных дел. Абу Генблат мог также дать письменные показания, подавать на бумаге прошения. В любом случае он вряд ли не рекламировал себя как повелителя угнетаемых турками христиан и не обращался к царю с просьбой о материальной поддержке. Наверняка он пропел песню о том, что враги лишили его престола или что османы взяли его детей в заложники и требуют выкупа. Можно полагать, что в конце концов самозванцу дали денег и отправили за границу — через Астрахань или Архангельск. Так что авантюрист мог прожить в России от месяца до года, а его соучастниками объективно были чиновники дипломатического ведомства, и вероятно даже сам государь — Пётр II.
***
О.Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2008: Выпуск 1. Стр. 34-36
Artaxerxes
Консул
№ 44. «Принц (правитель) Ливанской горы», «Принц Либанон»
[20/25 октября? — 1 декабря 1732] — Иосиф Дагир Хабейх
Очередной «восточный властитель», посетивший Россию, тоже был, судя по османским подданным арабского происхождения и маронитом. На момент приезда ему было не менее 30 лет. Женат ли он был — неизвестно. Видимо, он родился в Ливане и принадлежал к уже упоминавшемуся роду Хбейш, члены которого входили в правящую элиту Кесруана. Отцом лжемонарха был шейх Гори Иосиф. О других членах семьи известно лишь то, что к 1732г. один из братьев самозванца жил отдельно, но не слишком далеко от отца, а несколько
других сыновей Гори Иосифа находились в итальянском Ливорно. К дальним родственникам самозванца относились Гори Андреа — возможно, дядя по отцу, а также представители другого знатного маронитского рода — Хазин (Хазен). Из числа последних нам известны три брата (возможно, двоюродные для самозванца), жившие в городке Густа, восточнее Джунии (Кесруан). Это шейхи Захар, Хейкель и Хатар. Видимо, к роду Хазин принадлежали и двоюродные племянники самозванца — шейх Бу-Зерххан, один из адресатов Иосифа, и Талиб, конкурент нашего героя, а также их отец.
Скорее всего, Иосиф не бедствовал. Но это не мешало ему мечтать о большем, Желание добиться милостей от европейских монархов сделало его самозванцем (возможно под влиянием сородичей). Взяв с собой секретаря по имени Вахабех-Халат и, вероятно, несколько слуг, новоиспечённый «принц» отправился в Европу. Это произошло не позднее начала 1731г.
По всей видимости, самозванец довольно долго жил в Италии. На это указывает его знание итальянского языка. Быть может, какое-то время он провёл в Ливорно (город к северо-западу от Рима в герцогстве Тоскана) со своими братьями, если конечно, те не обосновались там уже после того, как
Иосиф покинул Апеннины. Можно утверждать, что самозванец жил в Риме, так как был знаком с «бенефицеарием» ватиканского собора Святого Петра «аббатом Ассемани». Скорее всего, речь идёт об Иосифе Симоне Ассемани (1688-1768) — крупнейшем знатоке культуры маронитов. Не исключено, что «ливанский принц» учился в маронитском колледже, действовавшем в Риме с 1584г. Возможно также, что в Италии наш герой впервые встретился на узкой дорожке с другим «правителем Ливанской горы» — дальним родственником Талибом. Как бы то ни было, на Апеннинах Иосиф богатства не сколотил. Этим, видимо, и объясняется его сотрудничество с местным банкиром Франческо Амацоли.
Затем, как можно предположить, Иосиф посетил Францию, правители которой оказывали маронитам политическую и финансовую поддержку. Далее путь его лежал по землям Священной Римской империи. Тогда в неё входили и католические государства (например, Бавария, Австрия), и протестантские (Саксония, Вюртемберг, Бремен, Гольштейн, Мекленбург и др.). Не исключено, что ищущий милостей «восточный властитель» объездил столицы немалой части государств империи. Правда, золотой дождь на него так и не пролился. Из Лейпцига (Саксония) самозванец отправил отцу для оплаты вексель на 100 дукатов, получателем которых значился банкир Амацоли. Думается, у лжепринца были и другие долги. Находясь, по его собственным словам, «в крайне бедственном положении», Иосиф решил было ехать в Берлин, столицу протестантской Пруссии, но передумал и и направился в католическую Польшу.
Не позднее лета 1732г. он и его подручные обосновались в Варшаве. Там лжемонарх познакомился с папским нунцием Паудучи и добился признания при дворе польского короля. Об этом Иосиф позднее написал в письме так: «Султан ляхов нам оказал милость — разрешил продолжить путь и снабдил письмом к султанше Московии...» В начале октября 1732г. самозванец двинулся к российской границе. Ехал он, видимо, через Белоруссию.
Примерно 20-25 октября он прибыл в один из российских форпостов и там
«проявился» — представился местным пограничникам в качестве повелителя
Ливана. Очевидно, ему поверили, раз дали разрешение следовать в Петербург. Самозванец, вероятно, получил не только «подорожную», но и «ямские подводы», толмача и солдат в провожатые. Мы не знаем, ехал он через Москву или же мимо неё, но примерно 11-12 ноября Иосиф оказался в столице. Потом он живописал своё путешествие из Варшавы так: «И мы добирались 40 дней, и
ночью и днём, дорогами, кои были все изрыты и полны воды и песка. Во время этого путешествия мы потратили 150 дукатов, прежде чем въехали в город султанши Московии».
Лжемонарха со свитой поселили «у капитана Шепелева в Финском заливе». Весьма вероятно, что им, как и другим иноземцам было запрещено выходить из дому без разрешения. Неделю «принц» провёл в ожидании официального приёма (очевидно в Коллегии иностранных дел), дабы доложить о цели своего путешествия и подать императрице прошение о помощи.
О том, что было в день приёма (19 или 20 ноября), Иосиф потом написал в своих письмах родственникам: «И в тот самый час, когда мы уже отправились во дворец, дабы засвидетельствовать своё почтение, в отведённый нам для постоя весьма удалённый [от центра] дом пришёл сущий дьявол Талиб, а приехал он из Швеции»; «а ведь мы о нём ничего не знали и не имели никаких известий, и даже не подозревали, что он пребывает в этом же городе». «Волей-неволей, мы были вынуждены вернутся обратно», «Поелику в этом городе мы с ним действовали по отдельности, то опасались, что один из нас останется ни с чем. Посему предложили мы ему объединится», «Мы ему предложили действовать сообща, через что ни ему, ни нам уже не мог бы быть причинен вред, к тому же он весьма сведущ вл французском языке. Однако он отказался. Он сказал: «Я буду заниматся своими делами, а ты занимайся своими», «Мы вновь отправились из дома, отложив свои дела в сторону, и прибыли во дворец, дабы отдать нижайший поклон. И он следовал за нами пешком. Тогда мы вошли во дворец и вречили...наши рекомендательные письма и наше прошение. И позднее он тоже пришёл во дворец и вручил...своё прошение», «Мы беседовали с министрами и должили о нашем предприятии»; «представились мы все вместе, каждый в своей черед, описали коротко и в целом наше состояние и беседовали с визирем (видимо с президентом Коллегии иностранных дел - О.У.), дабы мы могли прийти во дворец и лично засвидетельствовать своё почтение вышеуказанной (императрице - О.У.)». «И каждый из нас вернулся обратно на место своего постоя».
Ответ на своё прошение Иосиф получил через восемь дней. Ему «разрешили возобновить путешествие...и дали паспорт», но главный итог он описал в письме нунцию Паудучи так: «Её Величество оказала мне великую милость — пожаловала тысячу рублей и своих лошадей, дабы я мог поехать в любую часть её страны. Знайте, Ваше превосходительство и почтенство, что в отличие от католических и прочих корон Бог воздал мне должное». Выходит, что соучастниками лжемонарха стали чиновники дипломатического ведомства и даже сама царица. Видимо, Анна Иоанновна хотела поддержать свой престиж, оказав милость человеку, которого ей рекомендовали другие правители.
Счастливчик решил отправиться «из Петербурга в Стокгольм, в город султана шведов», но на сборы ему потребовалось несколько дней. В это время вместе с ним жил уже и Талиб, по-прежнему ожидавший решения своей судьбы. Иосиф «услышал от визиря, что предстоит беседа на предмет выяснения истины» (вероятно, «расспрос» его и Талиба в Коллегии иностранных дел с целью установления обоснованности их притязаний на монарший статус), но не стал этого дожидаться. 1 декабря 1732г. он покинул Россию. Буквально перед отъездом он послал шесть писем: три — родственникам на Ближний Восток и по одному в Рим (Ассемани) и Варшаву (Паудучи). Все послания были перехвачены российскими властями и вряд ли дошли до адресатов.
Что было потом? Нам известно, что самозванец планировал из Швеции перебраться в Англию, затем в Рим, а оттуда вернуться домой. Сбылись его планы или нет — бог весть. Но у российских властей о «принце Либаноне» осталось впечатление, как о сугубо корыстном человеке, который «для того по всей Европе ездил, чтоб ему под каким-либо претекс[т]ом (предлогом. — О. У.) денег нажить...».
***
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2008: Выпуск 1. Стр. 34-36
[20/25 октября? — 1 декабря 1732] — Иосиф Дагир Хабейх
Очередной «восточный властитель», посетивший Россию, тоже был, судя по османским подданным арабского происхождения и маронитом. На момент приезда ему было не менее 30 лет. Женат ли он был — неизвестно. Видимо, он родился в Ливане и принадлежал к уже упоминавшемуся роду Хбейш, члены которого входили в правящую элиту Кесруана. Отцом лжемонарха был шейх Гори Иосиф. О других членах семьи известно лишь то, что к 1732г. один из братьев самозванца жил отдельно, но не слишком далеко от отца, а несколько
других сыновей Гори Иосифа находились в итальянском Ливорно. К дальним родственникам самозванца относились Гори Андреа — возможно, дядя по отцу, а также представители другого знатного маронитского рода — Хазин (Хазен). Из числа последних нам известны три брата (возможно, двоюродные для самозванца), жившие в городке Густа, восточнее Джунии (Кесруан). Это шейхи Захар, Хейкель и Хатар. Видимо, к роду Хазин принадлежали и двоюродные племянники самозванца — шейх Бу-Зерххан, один из адресатов Иосифа, и Талиб, конкурент нашего героя, а также их отец.
Скорее всего, Иосиф не бедствовал. Но это не мешало ему мечтать о большем, Желание добиться милостей от европейских монархов сделало его самозванцем (возможно под влиянием сородичей). Взяв с собой секретаря по имени Вахабех-Халат и, вероятно, несколько слуг, новоиспечённый «принц» отправился в Европу. Это произошло не позднее начала 1731г.
По всей видимости, самозванец довольно долго жил в Италии. На это указывает его знание итальянского языка. Быть может, какое-то время он провёл в Ливорно (город к северо-западу от Рима в герцогстве Тоскана) со своими братьями, если конечно, те не обосновались там уже после того, как
Иосиф покинул Апеннины. Можно утверждать, что самозванец жил в Риме, так как был знаком с «бенефицеарием» ватиканского собора Святого Петра «аббатом Ассемани». Скорее всего, речь идёт об Иосифе Симоне Ассемани (1688-1768) — крупнейшем знатоке культуры маронитов. Не исключено, что «ливанский принц» учился в маронитском колледже, действовавшем в Риме с 1584г. Возможно также, что в Италии наш герой впервые встретился на узкой дорожке с другим «правителем Ливанской горы» — дальним родственником Талибом. Как бы то ни было, на Апеннинах Иосиф богатства не сколотил. Этим, видимо, и объясняется его сотрудничество с местным банкиром Франческо Амацоли.
Затем, как можно предположить, Иосиф посетил Францию, правители которой оказывали маронитам политическую и финансовую поддержку. Далее путь его лежал по землям Священной Римской империи. Тогда в неё входили и католические государства (например, Бавария, Австрия), и протестантские (Саксония, Вюртемберг, Бремен, Гольштейн, Мекленбург и др.). Не исключено, что ищущий милостей «восточный властитель» объездил столицы немалой части государств империи. Правда, золотой дождь на него так и не пролился. Из Лейпцига (Саксония) самозванец отправил отцу для оплаты вексель на 100 дукатов, получателем которых значился банкир Амацоли. Думается, у лжепринца были и другие долги. Находясь, по его собственным словам, «в крайне бедственном положении», Иосиф решил было ехать в Берлин, столицу протестантской Пруссии, но передумал и и направился в католическую Польшу.
Не позднее лета 1732г. он и его подручные обосновались в Варшаве. Там лжемонарх познакомился с папским нунцием Паудучи и добился признания при дворе польского короля. Об этом Иосиф позднее написал в письме так: «Султан ляхов нам оказал милость — разрешил продолжить путь и снабдил письмом к султанше Московии...» В начале октября 1732г. самозванец двинулся к российской границе. Ехал он, видимо, через Белоруссию.
Примерно 20-25 октября он прибыл в один из российских форпостов и там
«проявился» — представился местным пограничникам в качестве повелителя
Ливана. Очевидно, ему поверили, раз дали разрешение следовать в Петербург. Самозванец, вероятно, получил не только «подорожную», но и «ямские подводы», толмача и солдат в провожатые. Мы не знаем, ехал он через Москву или же мимо неё, но примерно 11-12 ноября Иосиф оказался в столице. Потом он живописал своё путешествие из Варшавы так: «И мы добирались 40 дней, и
ночью и днём, дорогами, кои были все изрыты и полны воды и песка. Во время этого путешествия мы потратили 150 дукатов, прежде чем въехали в город султанши Московии».
Лжемонарха со свитой поселили «у капитана Шепелева в Финском заливе». Весьма вероятно, что им, как и другим иноземцам было запрещено выходить из дому без разрешения. Неделю «принц» провёл в ожидании официального приёма (очевидно в Коллегии иностранных дел), дабы доложить о цели своего путешествия и подать императрице прошение о помощи.
О том, что было в день приёма (19 или 20 ноября), Иосиф потом написал в своих письмах родственникам: «И в тот самый час, когда мы уже отправились во дворец, дабы засвидетельствовать своё почтение, в отведённый нам для постоя весьма удалённый [от центра] дом пришёл сущий дьявол Талиб, а приехал он из Швеции»; «а ведь мы о нём ничего не знали и не имели никаких известий, и даже не подозревали, что он пребывает в этом же городе». «Волей-неволей, мы были вынуждены вернутся обратно», «Поелику в этом городе мы с ним действовали по отдельности, то опасались, что один из нас останется ни с чем. Посему предложили мы ему объединится», «Мы ему предложили действовать сообща, через что ни ему, ни нам уже не мог бы быть причинен вред, к тому же он весьма сведущ вл французском языке. Однако он отказался. Он сказал: «Я буду заниматся своими делами, а ты занимайся своими», «Мы вновь отправились из дома, отложив свои дела в сторону, и прибыли во дворец, дабы отдать нижайший поклон. И он следовал за нами пешком. Тогда мы вошли во дворец и вречили...наши рекомендательные письма и наше прошение. И позднее он тоже пришёл во дворец и вручил...своё прошение», «Мы беседовали с министрами и должили о нашем предприятии»; «представились мы все вместе, каждый в своей черед, описали коротко и в целом наше состояние и беседовали с визирем (видимо с президентом Коллегии иностранных дел - О.У.), дабы мы могли прийти во дворец и лично засвидетельствовать своё почтение вышеуказанной (императрице - О.У.)». «И каждый из нас вернулся обратно на место своего постоя».
Ответ на своё прошение Иосиф получил через восемь дней. Ему «разрешили возобновить путешествие...и дали паспорт», но главный итог он описал в письме нунцию Паудучи так: «Её Величество оказала мне великую милость — пожаловала тысячу рублей и своих лошадей, дабы я мог поехать в любую часть её страны. Знайте, Ваше превосходительство и почтенство, что в отличие от католических и прочих корон Бог воздал мне должное». Выходит, что соучастниками лжемонарха стали чиновники дипломатического ведомства и даже сама царица. Видимо, Анна Иоанновна хотела поддержать свой престиж, оказав милость человеку, которого ей рекомендовали другие правители.
Счастливчик решил отправиться «из Петербурга в Стокгольм, в город султана шведов», но на сборы ему потребовалось несколько дней. В это время вместе с ним жил уже и Талиб, по-прежнему ожидавший решения своей судьбы. Иосиф «услышал от визиря, что предстоит беседа на предмет выяснения истины» (вероятно, «расспрос» его и Талиба в Коллегии иностранных дел с целью установления обоснованности их притязаний на монарший статус), но не стал этого дожидаться. 1 декабря 1732г. он покинул Россию. Буквально перед отъездом он послал шесть писем: три — родственникам на Ближний Восток и по одному в Рим (Ассемани) и Варшаву (Паудучи). Все послания были перехвачены российскими властями и вряд ли дошли до адресатов.
Что было потом? Нам известно, что самозванец планировал из Швеции перебраться в Англию, затем в Рим, а оттуда вернуться домой. Сбылись его планы или нет — бог весть. Но у российских властей о «принце Либаноне» осталось впечатление, как о сугубо корыстном человеке, который «для того по всей Европе ездил, чтоб ему под каким-либо претекс[т]ом (предлогом. — О. У.) денег нажить...».
***
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2008: Выпуск 1. Стр. 34-36
Artaxerxes
Консул
№ 45. «Правитель» Ливанской горы?»
[начало/середина ноября — декабрь 1743? ] — Талиб
Точная формулировка титула, «похищенного» данным самозванцем, нам не известна. Но раз идёт речь о конкуренте Иосифа Хабейха, значит, и здесь имели место притязания на статус правителя всего Ливана. Поскольку эти лжемонархи состояли в дальнем родстве, то Талиб, очевидно, тоже был османским подданным арабского происхождения и маронитом, родившимся в Кесруане (Горном Ливане). Предположительно он был знатного происхождения — из рода Хазин и его братом был шейх Бу-Зерххан. К моменту приезда в Россию Талибу вряд ли было менее 20 лет. О его семейном положении ничего не известно.
Мы не знаем и то, раньше или позже Иосифа Хабейха он стал самозванцем однако можно утверждать, что им он стал тоже из корысти и что это случилось не позднее 1731г. Скорее всего, и Талиба, когда он бродил по Европе, сопровождала небольшя свита — секретарь и слуги. Не исключено, что его тур по христианским странам тоже начался в Италии, что он жил в Риме, учился в Маронитском колледже, знаком с Ассемани и что на Апеннинах пути родичей-конкурентов разошлись. Судя по отзыву Иосифа, что Талиб «весьма сведущ во французском языке», последний немало времени провёл во Франции, где власти издавна поддерживали маронитов-интеллектуалов. После пребывания в Швеции (очевидно, при дворе короля) наш герой пересёк Балтику и не позднее 18 ноября 1732г. оказался в Петербурге. Его «проявление» на территории России произошло, стало быть, в петербургском порту перед пограничными или таможенными чиновниками.
Получив разрешение жить в столице и расположившись на постой, Талиб, очевидно, стал ждать вызова из Коллегии иностранных дел. Каким-то образом он узнал, что в городе находится его родич-конкурент, и даже выяснил, где именно тот живёт. 19 или 20 ноября Талиб нанёс нежданный визит Иосифу Хабейху. На предложение последнего объединить усилия по выпрашиванию денег у царицы «он не соизволил на то согласится и при этом заявил, что каждый должен думать о своём собственном предприятии». Тем не менее, оа самозванца отправились на приём в Коллегию иностранных дел. Обратим внимание, что Иосиф и его свита, судя по всему ехали верхом или в карете, а Талиб шёл пешком (с окраины!). Видимо в его кошельке было совсем пусто. Но тогда встаёт вопрос: была ли у него свита? Не остался ли он к тому времени один?
Бедностью Талиба можно объяснить и то, что вскоре он переехал к сопернику. Скорее всего нехватка средств отражалась и на его внешнем виде, поэтму в глазах российских чиновников он явно проигрывал Иосифу. Если тот был осчастливлен значительной суммой, то Талиб или не получил от царицы ни рубля, или довольствовался небольшой подачкой. Основанием для такого предположения являются письма Иосифа из Петербурга от 1 декабря: «Но он всё ещё живёт в нашем доме и для нас более не помеха, поелику мы направляемся в Швецию, а он остается в Петербурге в нашем доме. По слухам из дворца ему ничего не добиться, однако же мы этого точно не знаем»; «А он еще здесь и не получил никакого ответа; и я нынче приуготовился ехать к султану шведов, а он по-прежнему сидит в нашем доме... Я не знаю, дадут ли они ему что-нибудь или нет. А он весьма озабочен и огорчён и теперь жалеет, что не вошёл с нами в согласие. И он сам говорит, что они ему ничего не дадут». Больше о Талибе ничего неизвестно. Вероятно, ещё до января 1733г. он покинул Россию — либо Балтикой из Петербурга, либо (что менее вероятно) Белым морем из Архангельска.
Добавим напоследок, что, быть может, опыт общения с Абаищи, Хабейхом и Талибом позднее побудил российское правительство запретить въезд в Петербург очередным «восточным владетелям» — таким же самозванцам Шеха-Шидиту и Мирбезу Гевейшу.
***
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2008: Выпуск 1. Стр. 34-36
[начало/середина ноября — декабрь 1743? ] — Талиб
Точная формулировка титула, «похищенного» данным самозванцем, нам не известна. Но раз идёт речь о конкуренте Иосифа Хабейха, значит, и здесь имели место притязания на статус правителя всего Ливана. Поскольку эти лжемонархи состояли в дальнем родстве, то Талиб, очевидно, тоже был османским подданным арабского происхождения и маронитом, родившимся в Кесруане (Горном Ливане). Предположительно он был знатного происхождения — из рода Хазин и его братом был шейх Бу-Зерххан. К моменту приезда в Россию Талибу вряд ли было менее 20 лет. О его семейном положении ничего не известно.
Мы не знаем и то, раньше или позже Иосифа Хабейха он стал самозванцем однако можно утверждать, что им он стал тоже из корысти и что это случилось не позднее 1731г. Скорее всего, и Талиба, когда он бродил по Европе, сопровождала небольшя свита — секретарь и слуги. Не исключено, что его тур по христианским странам тоже начался в Италии, что он жил в Риме, учился в Маронитском колледже, знаком с Ассемани и что на Апеннинах пути родичей-конкурентов разошлись. Судя по отзыву Иосифа, что Талиб «весьма сведущ во французском языке», последний немало времени провёл во Франции, где власти издавна поддерживали маронитов-интеллектуалов. После пребывания в Швеции (очевидно, при дворе короля) наш герой пересёк Балтику и не позднее 18 ноября 1732г. оказался в Петербурге. Его «проявление» на территории России произошло, стало быть, в петербургском порту перед пограничными или таможенными чиновниками.
Получив разрешение жить в столице и расположившись на постой, Талиб, очевидно, стал ждать вызова из Коллегии иностранных дел. Каким-то образом он узнал, что в городе находится его родич-конкурент, и даже выяснил, где именно тот живёт. 19 или 20 ноября Талиб нанёс нежданный визит Иосифу Хабейху. На предложение последнего объединить усилия по выпрашиванию денег у царицы «он не соизволил на то согласится и при этом заявил, что каждый должен думать о своём собственном предприятии». Тем не менее, оа самозванца отправились на приём в Коллегию иностранных дел. Обратим внимание, что Иосиф и его свита, судя по всему ехали верхом или в карете, а Талиб шёл пешком (с окраины!). Видимо в его кошельке было совсем пусто. Но тогда встаёт вопрос: была ли у него свита? Не остался ли он к тому времени один?
Бедностью Талиба можно объяснить и то, что вскоре он переехал к сопернику. Скорее всего нехватка средств отражалась и на его внешнем виде, поэтму в глазах российских чиновников он явно проигрывал Иосифу. Если тот был осчастливлен значительной суммой, то Талиб или не получил от царицы ни рубля, или довольствовался небольшой подачкой. Основанием для такого предположения являются письма Иосифа из Петербурга от 1 декабря: «Но он всё ещё живёт в нашем доме и для нас более не помеха, поелику мы направляемся в Швецию, а он остается в Петербурге в нашем доме. По слухам из дворца ему ничего не добиться, однако же мы этого точно не знаем»; «А он еще здесь и не получил никакого ответа; и я нынче приуготовился ехать к султану шведов, а он по-прежнему сидит в нашем доме... Я не знаю, дадут ли они ему что-нибудь или нет. А он весьма озабочен и огорчён и теперь жалеет, что не вошёл с нами в согласие. И он сам говорит, что они ему ничего не дадут». Больше о Талибе ничего неизвестно. Вероятно, ещё до января 1733г. он покинул Россию — либо Балтикой из Петербурга, либо (что менее вероятно) Белым морем из Архангельска.
Добавим напоследок, что, быть может, опыт общения с Абаищи, Хабейхом и Талибом позднее побудил российское правительство запретить въезд в Петербург очередным «восточным владетелям» — таким же самозванцам Шеха-Шидиту и Мирбезу Гевейшу.
***
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'': 2008: Выпуск 1. Стр. 34-36
Artaxerxes
Консул
№ 46. «Император Пётр III, сын императора Петра II, названный сын императрицы Анны Иоанновны»
[1 апреля 1733 — 1/5 марта ? 1734] — Сергей Алексеев сын Владыкин
Первый известный нам лжемонарх-офицер был российским подданным, православным, и видимо, русским. Родился он примерно между 1705 и 1710 годами в Москве. Его семья жила «в Белом городе между Тверской и Никицкой улиц в приходе у церкви Воскресения Христова, что словёт на Успенском врашке, в своём дворе». О матери будущего самозванца ничего неизвестно. Отец же — Алексей Андреевич Владыкин (1678-после 1750), дворянин, довольно крупный чиновник: он с марта 1718г. заведовал имуществом Патриаршего дома, потом был членом Колегии экономии, Камер-колегии и руководителем Поташной конторы. Не исключено, что у него были сыновья и помимо Сергея, а именно, капитан (1749) и поэт Иван Владыкин, а также генерал-майор (1767) Андреян Владыкин.
До 1725г. Сергей «жил при оном отце своём и учился в Немецкой слободе латинскому и немецкому языкам». Изучал он и греческий, правда без особого успеха. В ходе обучения он лично познакомился с шелепами — кнутами, которые тогда применялись для наказания школьников и людей, нарушивших духовные заповеди. «А в 725-м де году в Санкт-Питербурхе из Военной колегии определён он, Сергей, лейб-гвардии в Семёновской полк в салдаты...». Переезд в Петербург и поступление в элитную часть наверняка помогли ему завести полезные знакомства при дворе и в среде столичного дворянства. Судя по всему, его приятелем стал Иван Алексеевич Балакирев — прапорщик Преображенского полка, известный весельчак, ставший придворным шутом.
20 мая 1727г. Владыкин был назначен прапорщиком в Ревельский драгунский полк «А в 728-м сентября 3 числа пожалован он в Кавалергардский корпус кавалергардом в порутческом ранге...»
Это говорит о том, что наш герой был высок,статен и недурен собой. Ему улыбнулась удача: отныне он был при дворе, а кроме того его сослуживцами являлись отпрыски аристократических фамилий — Бутурлиных, Барятинских, Волконских, Трубецких, Тургеневых. Можно полагать, что Сергей был представлен (возможно, благодаря отцу) важному вельможе Семёну Андреевичу Салтыкову, который как начальник Тайной конторы потом руководил следствием по делу нашего героя. Однако 23 августа 1730г. Сергей был исключён из кавалергардов. Вероятно, он в чём-то провинился. Если его уличили в «буйстве», то виной тому могла быть начинавшаяся у него душевная болезнь. Он получил звание армейского капитана и был «определён... в дворяне посол[ь]ства», которое отправлялось в Персию для заключения договора о судьбе прикаспийских провинций России. Руководителем посольства был знаменитый дипломат Пётр Павлович Шафиров, с которым Сергей, по всей видимости, потом сблизился (или они уже были знакомы ранее).
30 августа делегация выехала в Астрахань. Там Владыкин стал свидетелем землетрясения 10 февраля 1731г. Когда посольство оказалось в Ряще (Реште) — главном городе прикаспийской области Гилян, ранее персидской, а ныне российской, — то тамошний управитель генерал Василий Яковлевич Левашов назначил Сергея в Зинзилинский пехотный полк. Этот полк был частью Низового корпуса и обозначался по Зинзилинскому заливу на западном побережье Каспия, в 10 верстах от Решта. Мы не знаем, насколько тяжкой была новая служба для Владыкина, известно только, что зла на Левашова Сергей не держал, весьма уважал его и довольно скоро вернулся в Петербург.
21 января 1732г. был подписан Рештскии договор: Персия получала обратно свои прикаспийские провинции: Гилян, Мазендеран и Астрабад, а границу с Россией отныне обозначала река Нура. Взамен Россия обретала право беспошлинной и транзитной торговли в державе шаха. Кроме того, обе стороны заключили военный союз против Османской империи. В феврале Владыкин покинул Гилян: «...из Ряща послан он, Сергей, помянутого генерала и кавалера Левашова з генерал с адъютантом Иваном Тютчевым с трактатом в Санкт-Питербурх ко двору Ея Императорского величества...» Судя по всему, на прощание Шафиров подарил ему кафтан. Однако в пути Сергей простыл и, дабы излечиться, вельможный дар «проел на просвирах — отдал чюдотворцу Николаю за то, что... с насморком-та приехал». За доставку столь важного договора Владыкин 28 апреля «по всемилостивейшему Ея Императорского величества изустному указу» был награждён майорским чином. Пару месяцев он, видимо, потратил на оформление соответствующего «патента» (удостоверения) и на получение надлежащей должности в армии. «И по определению Военной колегии велено ему быть в Персицком корпусе. И из оной колегии отпущен он в дом ево на полгода, а имянно генваря до 1 числа 733 году...»
Живя в столице, Владыкин вновь окунулся в круговерть политических событий, придворных интриг и карьерных историй. Судя по всему, кроме симпатии к Салтыкову и Шафирову он испытывал уважение к Андрею Ивановичу Ушакову — начальнику Тайной канцелярии, внушавшему многим людям страх. Негативные чувства у него вызывали, во-первых, два немца, занявшие высокое положение при дворе, — Андрей Иванович Остерман и далеко не выдающийся военачальник, но опытный интриган принц Людвиг Гессен-Гомбургский. Во-вторых, Владыкин почему-то был настроен против генерал-фельдмаршала Василия Владимировича Долгорукова и его родственников — «сонмища иудейского 23 плутов Долгоруких» (попавших, кстати, в опалу при Анне Иоанновне). Наконец, одиозной фигурой для Сергея был «косой Фетка Наумов» — Фёдор Васильевич Наумов, тайный советник, впоследствии сенатор, который упал в глазах Владыкина из-за «купленной ленты» (согласно молве, Наумов добился ордена не заслугами, а деньгами).
С июля 1732г. Сергей жил в Москве «в доме своём». Сергей был и зол на царицу. В черновом листе к ней того же числа он записал: «А за милость твою, что в Переяславль-Рязанской приехал, матюков тебе матушка загнул много — прости меня, свет мой, ин я тебе не верен, толко было голову потерял».
И впрям он потерял голову. Он рассорился с верхушкой местного чиновничества и духовенства. Тамошний воевода Лука Плохово оказался его старым знакомцем — бывшим кавалергардом. Однако это не помешало Сергею зачислить воеводу в «изменники» и заключить, что тот «плох и глуп, да к тому ж сукин сын и злодей». Кроме того, будущего самозванца обидели местные «секретари» Афанасий Кульбицкий и Аммос Зинбулатов. В упоминавшемся письма Балакиреву Сергей написал: «А секретарь Аммос дал было мне фигу в нос... Девка, брат, у нево падчерица — так на диковеньку. Спесив таков, я же излиха глуп». Дело в том, что Владыкин успел влюбися в Авдотью, падчерицу Зинбулатова, и даже сватался к ней. Всё в том же письме он сообщал, что 30 марта «на Авдотье Артамоновне чють не женился, без головы было повалился» и что «дал Матушки Небесной слов, что мне кроме не женитца Артамоновны». Владыкин планировал пожаловатся императрице на епископа Рязанского и Муромского Лаврентия Горку («на первого плута и изменника, не на архиерея, но на Июду, лстеца Ларку»), и на Ануфрия, архимандрита Рязанского Спасского монастыря, на Ненилу (Неониллу), игуменью Рязанского Казанского монастыря, и даже «на дву келейников архи[ерея] Июды Ларки и на дву малчиков».
У майора началась мания преследования. Он стал боятся многих офицеров и солдат его же «команды». 31 марта Владыкин по приказу Шерца был арестован «за преслушание команды и многие предерзости, яко безумный». У Сергея отобрали шпагу; в квартиру которую он снимал, были поставлены двое часовых, а ещё 15 солдат дежурили у дома.
О тм, что же стало причиной такого поворота событий, позволяют судить черновые письма к царице, написанные Владыкиным 31 марта уже под караулом. В одном наброске, он доносил: «Сергей Владыкин в каманде указом Вашего Императорского величества приказал, чтоб ко мне, кроме трёх прапорщиков добрых людей — Неболсина, Черкашенинова, Змеева, никово из офицеров не пущать, а ружью быть заряженному. А буде не послушают — после коли жив буду, донесу. Барабан велел к себе на квартиру принесть». В другом черновике (извете) самозванец обращался к царице так: «Всё тебе друшки, а мне было вчерашный день голову, матушка, за тебя срубили. И пожалуй, пришли дохтура — умираю и боюсь: напал страх, и не сплю по ночам и не знаю — они меня не убьют ли... Много не пишу — умираю от страху, а шутил бы я, матушка, немало».
Владыкин уже считал себя «императором Петром III», и потому его недруги превратились в «изменников», якобы замышлявших его убить. Соответственно Сергей начал думать о том, как выйти на свободу и избежать опасности. Он стал уповать на царицу: в указанном черновом извете он просит её: «И красную кавалерию за мою за тебя кровь, пожалуй сюда пришли — на красных три кавалерии, а мне голубенкую, а не худо — красненкую, за кровь... А баталионы — как наискоряя, а после музыку, барабаны и прапоры (знамёна - О.У.) А паче всего, свет мой матушка, — добрых кургузых немцев з долгими лопунцами (локонами? - О.У.), палачей. И напиши, матушка, мне полную мочь, кому голову отсечь, ково в Москву привесть, ково повесить. А платья годитца после отца моего Петра Втораго — гвардии офицерской, да кафтана два понарядней, шпагу строевую, другую — алмазную шляпу с белым пером, три парика — таких, которыя носил Петр Вторый. И пожалуй всё исполни бес чинов... Пришли, матушка, на лошадях хотя баталион, да денег, палачей». После расправы с «изменниками» Сергей планировал приехать в Москву и там в присутствии царицы пройти обряд коронации. Затем он собирался уехать в Петербург, и править вместе с Анной Иоанновной, начав с наказания вельможных «плутов», которых давно взял на заметку.
Но обо всём этом Владыкин пока никому не сообщил. В окончательном варианте письма к царице преобладает официозный хотя и сумбурный стиль. Анна Иоанновна там — «всепресветлейшая державнейшая великая государыня» и «всемилостивейшая Мать Отечества», а сам Владыкин — её «всеподданейший и верный раб». Сергей просит управы на сослуживца — адъютанта Свободского, а также на фельдмаршала Долгорукова и Наумова.
Будучи под арестом, Сергей 31 марта написал ещё три письма. В «доношении» Салтыкову он жаловался, что «обижен» командиром «яко каналия или бы изменник явны». В послании Балакиреву он поведал о жизни в Перяславле-Рязанском и намекнул о своём самозванстве: «Да матушка — Христос земной — простил, а небесной тюрму заключил. Невелики диковенка: Христом земным пошутил — и голову утратил. У земнова-та Христа в родне быть захотел: вздумал я, свинья, а ты брат Иван, боров, что хорошо с ними знатца». Сергей прямо-таки сыпал прибаутками. Вот так, например, начал он свою эпистолу: «брату моему Ивану Алексеевичу пану Балакиреву желаю вчерашняго моего ? — он есть многова лета. Чаю бы матушка, не увидел бы и света. А я брате, хожу-ста без креста, да верую во Христа. Врёш, сукин сын, — не так, как ты думаешь: не в одново, но в двух — в небесного и земного, потому-то ты, блядин сын, и не бумажен. А буде не вериш, спроси у меня, так ли ты без меня живёш и так ли словёш. А персону твою, а брат, и заочно очень знаю. Хлебаешь ли студень? Буде хлебаешь, так ох, ох! Да третей другому милому гроб. Да пожалуй не прогневайся, так мал-ста ни случилось». Вот ещё цитата: «А архиерей здесь — преосвященно[й] архипастырь Горка, а ить при нём горка. Боюсь брат, смазать Божия слова — шелепугою болшою спину ещё росчешу». Наконец в письме Шерцу Владыкин возвестил, что уже донёс на него государыне, и ниже «объявил слово и дело» не только за адресатом, но и за архиереем, воеводой и его «секретарями», пятью офицерами «команды» и за своим денщиком. При этом он поручил «город ведать» флотскму поручику Прончищему и капитану Даниле Алябину (эти двое их тех немногих членов «команды», которых Сергей не опасался).
Все эти письма Владыкин отправлял (вручал караульным) по мере их написания. Но солдаты передавали их Шерцу. Тот прочёл письма 1 апреля. В тот же день состоялось и «проявление». Это было, по свидетельству караульных, так: «Владыкин во дни в седмом часу сказал за собою слово и дело Государево и называл себя Петром Третьим императором неоднократно. В восмом и девятом часу и другия говорил многия непотребныя слова при часовых салдатах Иване Емельянове, Андрее Ларионове, да при оных же де часовых называл себя Богом и царём». Последний эпитет связан с тем, что для Сергея быть монархом значило быть «земным Богом» поэтому вряд ли он повинен в религиозном самозванстве.
Не успели караульные солдаты подать начальству извет, как им пришлось нести ему очередное послание от Сергея. На этот раз он писал Шерцу, «чтоб ево, Владыкина, отпущать по закону ево в церковь». Но вместо храма его ждала тюрьма. Дело его Шерц рассмотрел «при собрании обретающихся в Переславле-Рязанском штап-афицеров» и решил передать самозванца гражданским властям. Утром 2 апреля «царь» передал караульным последнее
письмо — к Прончищеву и Алябину. Лжемонарх им объявлял, что пришёл «в целой разум» и просил доставить его в Москву к Салтыкову: «И что случитца мне на дороге, то вам Бог и Государыня и я заплатим. И я во уверение данного мне таланта от Святаго Духа вам объявляю, что волею Всемогущаго и приказом всемилостивейшей моей названной матери и тётки великие Анны императрицы российския и богоданною мне властию жалую Прончищева шаутбенахтом (контр-адмиралом - О.У.), тебя, Данилу Алябина, — полковником и провинции Переславля-Рязанского воеводою. Берегись от лихоимства и не потеряй головы, как протчия потеряют вскоре» Подписана бумага была так: «Во имя Святыя Троицы Божиею милостию Пётр Третий, бывый прежде Персидского корпуса ненавидим от злых людей маэор». Поверх письма была приписка: «Аще сие верно учиниш, то ты, шаутбенахт Прончищев, ещё здравствуй — кавалер Св. Александра, а ты, Алябин, — генерал-маэор. Божиею милостию Пётр Третий».
К вечеру 2 апреля 1733г. Владыкин был уже в Переяславль-Рязанской провинциальной канцелярии. В «роспросе» перед воеводой самозванец утверждал, что «слово и дело Государево сказывал и себя Петром Третьим и императором многажды, также и Богом и царём называл во пьянстве и в безумстве ж своем». 6 апреля арестанта представили в Тайную контору в Москве. Но там самозванец остался «не роспрашиван, для того что он явился во иступлении ума и говорил всякие сумозбродные слова». 18 апреля он был «для исправления ума послан в монастырь» — возможно, Знаменский, что на Варварке.
Примерно 1-5 марта 1734г. Сергея из монастыря вернули в Тайную контору, так как монахи и караульные признали, что он «в уме своём исправен». Владыкин «в роспросе» объявил, что о событиях годичной давности «за приключившимся ему тогда безумием...ничего не помнит». Однако следователи сочли, что он, «по-видимому, в совершенное разума свое состояние ещё не пришёл: и, стоя, озирался и задумывался. И дя подлинного в уме исправленя послан он...для содержания в монастырь же по-прежнему». Таким образом отказом от мифической не помог ему получитьсвободу.
Но когда-то он был частью высшего общества, и это не пришло даром. К тому же онём хлопотал отец. Ушаков сообщил о судьбе Сергея царице, и та 18 марта указала «Владыкина из монастыря взять в Преображенск и содержать в Тайной канцелярии при канторе во особом на[длежащем] месте под крепким караулом. А как он в совершенной разум придёт, то ево по делу роспросит и писать в Тайную канцелярию немедленно». Уже 25 марта Сергей был «поставлен близь Тайной канторы на квартире». 15 мая он поведал следователям свою биографию и вновь заявил, что о «предерзостях» в Перяславле-Рязанском ничего не помнит. Салтыков отписал в столицу, что «Владыкин ныне по разговорам, кажетца в разум пришёл». 1 августа «экстракт» из его письма был послан в Петергоф царице. Её новый указ был таким: «Владыкина послат в пристойной монастырь, в котором содержать ево в крепком смотрении; бумаги и чернил, писть не давать, покаместь в совершенной разум притти и в том надлежаще свидетелствован быть может». 14 августа Сергея отослали в московский Симонов монастырь.
23 сентября 1735г. Ушаков потребовал от Салтыкова справку о состоянии Владыкина. Из ответного мисьма от 6 ноября он узнал, что монахи Симонова монастыря и караульные солдаты считают своего подопечного пребывающим «в целом уме». Тем не менее, лишь через год Сергей обрёл свободу. 3 сентября 1736г. Ушаков подал на высочайшее имя письменное «мнение» с предложением освоодить Владыкина и послать в Казань для службы в гарнизоне. В тот же день его предложение было утверждено. 17 сентября Ушаков отправил соответствующее письмо Салтыкову, и вскоре Владыкин был отослан в контору Военной колегии, а оттуда вернулся в дом, где родился. Но очень скоро он вновь потерял свободу. 3 оетяря его дядя, майор Яков Боев, донёс в Тайную контору, что племянник «люей бьёт и посуду и окончины все перебил». Сергея посадили под арест в его же доме, при этом караульные «доносили, что оной Владыкин сумозбродничает и брасаетца на всех бить [и одного] из караульных, ухватя, давил за горло и ру[баху раз]одрал». 10 или 11 ноября он был послан в московский Донской монастырь, где выпускать его из кельи можно было только в церковь.
В августе 1740г. отец нашего героя возобновил хлопоты о нём, прося освободить сына и послать премьер-майором в Казань для гарнизонной службы. 27 ноября Ушаков запросил справку о состоянии Сергея. Узнав, что монахи Донского монастыря и караульные солдаты находять Владыкина в «целом уме», глава Тайной канцелярии 5 января 1741г. повелел его «ис-под ареста учинить свободна». Больше о Сергее ничего неизвестно. Может, майор и впрямь вернулся в армию?
***
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'' 2008. Выпуск 4. Стр. 45-49
[1 апреля 1733 — 1/5 марта ? 1734] — Сергей Алексеев сын Владыкин
Первый известный нам лжемонарх-офицер был российским подданным, православным, и видимо, русским. Родился он примерно между 1705 и 1710 годами в Москве. Его семья жила «в Белом городе между Тверской и Никицкой улиц в приходе у церкви Воскресения Христова, что словёт на Успенском врашке, в своём дворе». О матери будущего самозванца ничего неизвестно. Отец же — Алексей Андреевич Владыкин (1678-после 1750), дворянин, довольно крупный чиновник: он с марта 1718г. заведовал имуществом Патриаршего дома, потом был членом Колегии экономии, Камер-колегии и руководителем Поташной конторы. Не исключено, что у него были сыновья и помимо Сергея, а именно, капитан (1749) и поэт Иван Владыкин, а также генерал-майор (1767) Андреян Владыкин.
До 1725г. Сергей «жил при оном отце своём и учился в Немецкой слободе латинскому и немецкому языкам». Изучал он и греческий, правда без особого успеха. В ходе обучения он лично познакомился с шелепами — кнутами, которые тогда применялись для наказания школьников и людей, нарушивших духовные заповеди. «А в 725-м де году в Санкт-Питербурхе из Военной колегии определён он, Сергей, лейб-гвардии в Семёновской полк в салдаты...». Переезд в Петербург и поступление в элитную часть наверняка помогли ему завести полезные знакомства при дворе и в среде столичного дворянства. Судя по всему, его приятелем стал Иван Алексеевич Балакирев — прапорщик Преображенского полка, известный весельчак, ставший придворным шутом.
20 мая 1727г. Владыкин был назначен прапорщиком в Ревельский драгунский полк «А в 728-м сентября 3 числа пожалован он в Кавалергардский корпус кавалергардом в порутческом ранге...»
Это говорит о том, что наш герой был высок,статен и недурен собой. Ему улыбнулась удача: отныне он был при дворе, а кроме того его сослуживцами являлись отпрыски аристократических фамилий — Бутурлиных, Барятинских, Волконских, Трубецких, Тургеневых. Можно полагать, что Сергей был представлен (возможно, благодаря отцу) важному вельможе Семёну Андреевичу Салтыкову, который как начальник Тайной конторы потом руководил следствием по делу нашего героя. Однако 23 августа 1730г. Сергей был исключён из кавалергардов. Вероятно, он в чём-то провинился. Если его уличили в «буйстве», то виной тому могла быть начинавшаяся у него душевная болезнь. Он получил звание армейского капитана и был «определён... в дворяне посол[ь]ства», которое отправлялось в Персию для заключения договора о судьбе прикаспийских провинций России. Руководителем посольства был знаменитый дипломат Пётр Павлович Шафиров, с которым Сергей, по всей видимости, потом сблизился (или они уже были знакомы ранее).
30 августа делегация выехала в Астрахань. Там Владыкин стал свидетелем землетрясения 10 февраля 1731г. Когда посольство оказалось в Ряще (Реште) — главном городе прикаспийской области Гилян, ранее персидской, а ныне российской, — то тамошний управитель генерал Василий Яковлевич Левашов назначил Сергея в Зинзилинский пехотный полк. Этот полк был частью Низового корпуса и обозначался по Зинзилинскому заливу на западном побережье Каспия, в 10 верстах от Решта. Мы не знаем, насколько тяжкой была новая служба для Владыкина, известно только, что зла на Левашова Сергей не держал, весьма уважал его и довольно скоро вернулся в Петербург.
21 января 1732г. был подписан Рештскии договор: Персия получала обратно свои прикаспийские провинции: Гилян, Мазендеран и Астрабад, а границу с Россией отныне обозначала река Нура. Взамен Россия обретала право беспошлинной и транзитной торговли в державе шаха. Кроме того, обе стороны заключили военный союз против Османской империи. В феврале Владыкин покинул Гилян: «...из Ряща послан он, Сергей, помянутого генерала и кавалера Левашова з генерал с адъютантом Иваном Тютчевым с трактатом в Санкт-Питербурх ко двору Ея Императорского величества...» Судя по всему, на прощание Шафиров подарил ему кафтан. Однако в пути Сергей простыл и, дабы излечиться, вельможный дар «проел на просвирах — отдал чюдотворцу Николаю за то, что... с насморком-та приехал». За доставку столь важного договора Владыкин 28 апреля «по всемилостивейшему Ея Императорского величества изустному указу» был награждён майорским чином. Пару месяцев он, видимо, потратил на оформление соответствующего «патента» (удостоверения) и на получение надлежащей должности в армии. «И по определению Военной колегии велено ему быть в Персицком корпусе. И из оной колегии отпущен он в дом ево на полгода, а имянно генваря до 1 числа 733 году...»
Живя в столице, Владыкин вновь окунулся в круговерть политических событий, придворных интриг и карьерных историй. Судя по всему, кроме симпатии к Салтыкову и Шафирову он испытывал уважение к Андрею Ивановичу Ушакову — начальнику Тайной канцелярии, внушавшему многим людям страх. Негативные чувства у него вызывали, во-первых, два немца, занявшие высокое положение при дворе, — Андрей Иванович Остерман и далеко не выдающийся военачальник, но опытный интриган принц Людвиг Гессен-Гомбургский. Во-вторых, Владыкин почему-то был настроен против генерал-фельдмаршала Василия Владимировича Долгорукова и его родственников — «сонмища иудейского 23 плутов Долгоруких» (попавших, кстати, в опалу при Анне Иоанновне). Наконец, одиозной фигурой для Сергея был «косой Фетка Наумов» — Фёдор Васильевич Наумов, тайный советник, впоследствии сенатор, который упал в глазах Владыкина из-за «купленной ленты» (согласно молве, Наумов добился ордена не заслугами, а деньгами).
С июля 1732г. Сергей жил в Москве «в доме своём». Сергей был и зол на царицу. В черновом листе к ней того же числа он записал: «А за милость твою, что в Переяславль-Рязанской приехал, матюков тебе матушка загнул много — прости меня, свет мой, ин я тебе не верен, толко было голову потерял».
И впрям он потерял голову. Он рассорился с верхушкой местного чиновничества и духовенства. Тамошний воевода Лука Плохово оказался его старым знакомцем — бывшим кавалергардом. Однако это не помешало Сергею зачислить воеводу в «изменники» и заключить, что тот «плох и глуп, да к тому ж сукин сын и злодей». Кроме того, будущего самозванца обидели местные «секретари» Афанасий Кульбицкий и Аммос Зинбулатов. В упоминавшемся письма Балакиреву Сергей написал: «А секретарь Аммос дал было мне фигу в нос... Девка, брат, у нево падчерица — так на диковеньку. Спесив таков, я же излиха глуп». Дело в том, что Владыкин успел влюбися в Авдотью, падчерицу Зинбулатова, и даже сватался к ней. Всё в том же письме он сообщал, что 30 марта «на Авдотье Артамоновне чють не женился, без головы было повалился» и что «дал Матушки Небесной слов, что мне кроме не женитца Артамоновны». Владыкин планировал пожаловатся императрице на епископа Рязанского и Муромского Лаврентия Горку («на первого плута и изменника, не на архиерея, но на Июду, лстеца Ларку»), и на Ануфрия, архимандрита Рязанского Спасского монастыря, на Ненилу (Неониллу), игуменью Рязанского Казанского монастыря, и даже «на дву келейников архи[ерея] Июды Ларки и на дву малчиков».
У майора началась мания преследования. Он стал боятся многих офицеров и солдат его же «команды». 31 марта Владыкин по приказу Шерца был арестован «за преслушание команды и многие предерзости, яко безумный». У Сергея отобрали шпагу; в квартиру которую он снимал, были поставлены двое часовых, а ещё 15 солдат дежурили у дома.
О тм, что же стало причиной такого поворота событий, позволяют судить черновые письма к царице, написанные Владыкиным 31 марта уже под караулом. В одном наброске, он доносил: «Сергей Владыкин в каманде указом Вашего Императорского величества приказал, чтоб ко мне, кроме трёх прапорщиков добрых людей — Неболсина, Черкашенинова, Змеева, никово из офицеров не пущать, а ружью быть заряженному. А буде не послушают — после коли жив буду, донесу. Барабан велел к себе на квартиру принесть». В другом черновике (извете) самозванец обращался к царице так: «Всё тебе друшки, а мне было вчерашный день голову, матушка, за тебя срубили. И пожалуй, пришли дохтура — умираю и боюсь: напал страх, и не сплю по ночам и не знаю — они меня не убьют ли... Много не пишу — умираю от страху, а шутил бы я, матушка, немало».
Владыкин уже считал себя «императором Петром III», и потому его недруги превратились в «изменников», якобы замышлявших его убить. Соответственно Сергей начал думать о том, как выйти на свободу и избежать опасности. Он стал уповать на царицу: в указанном черновом извете он просит её: «И красную кавалерию за мою за тебя кровь, пожалуй сюда пришли — на красных три кавалерии, а мне голубенкую, а не худо — красненкую, за кровь... А баталионы — как наискоряя, а после музыку, барабаны и прапоры (знамёна - О.У.) А паче всего, свет мой матушка, — добрых кургузых немцев з долгими лопунцами (локонами? - О.У.), палачей. И напиши, матушка, мне полную мочь, кому голову отсечь, ково в Москву привесть, ково повесить. А платья годитца после отца моего Петра Втораго — гвардии офицерской, да кафтана два понарядней, шпагу строевую, другую — алмазную шляпу с белым пером, три парика — таких, которыя носил Петр Вторый. И пожалуй всё исполни бес чинов... Пришли, матушка, на лошадях хотя баталион, да денег, палачей». После расправы с «изменниками» Сергей планировал приехать в Москву и там в присутствии царицы пройти обряд коронации. Затем он собирался уехать в Петербург, и править вместе с Анной Иоанновной, начав с наказания вельможных «плутов», которых давно взял на заметку.
Но обо всём этом Владыкин пока никому не сообщил. В окончательном варианте письма к царице преобладает официозный хотя и сумбурный стиль. Анна Иоанновна там — «всепресветлейшая державнейшая великая государыня» и «всемилостивейшая Мать Отечества», а сам Владыкин — её «всеподданейший и верный раб». Сергей просит управы на сослуживца — адъютанта Свободского, а также на фельдмаршала Долгорукова и Наумова.
Будучи под арестом, Сергей 31 марта написал ещё три письма. В «доношении» Салтыкову он жаловался, что «обижен» командиром «яко каналия или бы изменник явны». В послании Балакиреву он поведал о жизни в Перяславле-Рязанском и намекнул о своём самозванстве: «Да матушка — Христос земной — простил, а небесной тюрму заключил. Невелики диковенка: Христом земным пошутил — и голову утратил. У земнова-та Христа в родне быть захотел: вздумал я, свинья, а ты брат Иван, боров, что хорошо с ними знатца». Сергей прямо-таки сыпал прибаутками. Вот так, например, начал он свою эпистолу: «брату моему Ивану Алексеевичу пану Балакиреву желаю вчерашняго моего ? — он есть многова лета. Чаю бы матушка, не увидел бы и света. А я брате, хожу-ста без креста, да верую во Христа. Врёш, сукин сын, — не так, как ты думаешь: не в одново, но в двух — в небесного и земного, потому-то ты, блядин сын, и не бумажен. А буде не вериш, спроси у меня, так ли ты без меня живёш и так ли словёш. А персону твою, а брат, и заочно очень знаю. Хлебаешь ли студень? Буде хлебаешь, так ох, ох! Да третей другому милому гроб. Да пожалуй не прогневайся, так мал-ста ни случилось». Вот ещё цитата: «А архиерей здесь — преосвященно[й] архипастырь Горка, а ить при нём горка. Боюсь брат, смазать Божия слова — шелепугою болшою спину ещё росчешу». Наконец в письме Шерцу Владыкин возвестил, что уже донёс на него государыне, и ниже «объявил слово и дело» не только за адресатом, но и за архиереем, воеводой и его «секретарями», пятью офицерами «команды» и за своим денщиком. При этом он поручил «город ведать» флотскму поручику Прончищему и капитану Даниле Алябину (эти двое их тех немногих членов «команды», которых Сергей не опасался).
Все эти письма Владыкин отправлял (вручал караульным) по мере их написания. Но солдаты передавали их Шерцу. Тот прочёл письма 1 апреля. В тот же день состоялось и «проявление». Это было, по свидетельству караульных, так: «Владыкин во дни в седмом часу сказал за собою слово и дело Государево и называл себя Петром Третьим императором неоднократно. В восмом и девятом часу и другия говорил многия непотребныя слова при часовых салдатах Иване Емельянове, Андрее Ларионове, да при оных же де часовых называл себя Богом и царём». Последний эпитет связан с тем, что для Сергея быть монархом значило быть «земным Богом» поэтому вряд ли он повинен в религиозном самозванстве.
Не успели караульные солдаты подать начальству извет, как им пришлось нести ему очередное послание от Сергея. На этот раз он писал Шерцу, «чтоб ево, Владыкина, отпущать по закону ево в церковь». Но вместо храма его ждала тюрьма. Дело его Шерц рассмотрел «при собрании обретающихся в Переславле-Рязанском штап-афицеров» и решил передать самозванца гражданским властям. Утром 2 апреля «царь» передал караульным последнее
письмо — к Прончищеву и Алябину. Лжемонарх им объявлял, что пришёл «в целой разум» и просил доставить его в Москву к Салтыкову: «И что случитца мне на дороге, то вам Бог и Государыня и я заплатим. И я во уверение данного мне таланта от Святаго Духа вам объявляю, что волею Всемогущаго и приказом всемилостивейшей моей названной матери и тётки великие Анны императрицы российския и богоданною мне властию жалую Прончищева шаутбенахтом (контр-адмиралом - О.У.), тебя, Данилу Алябина, — полковником и провинции Переславля-Рязанского воеводою. Берегись от лихоимства и не потеряй головы, как протчия потеряют вскоре» Подписана бумага была так: «Во имя Святыя Троицы Божиею милостию Пётр Третий, бывый прежде Персидского корпуса ненавидим от злых людей маэор». Поверх письма была приписка: «Аще сие верно учиниш, то ты, шаутбенахт Прончищев, ещё здравствуй — кавалер Св. Александра, а ты, Алябин, — генерал-маэор. Божиею милостию Пётр Третий».
К вечеру 2 апреля 1733г. Владыкин был уже в Переяславль-Рязанской провинциальной канцелярии. В «роспросе» перед воеводой самозванец утверждал, что «слово и дело Государево сказывал и себя Петром Третьим и императором многажды, также и Богом и царём называл во пьянстве и в безумстве ж своем». 6 апреля арестанта представили в Тайную контору в Москве. Но там самозванец остался «не роспрашиван, для того что он явился во иступлении ума и говорил всякие сумозбродные слова». 18 апреля он был «для исправления ума послан в монастырь» — возможно, Знаменский, что на Варварке.
Примерно 1-5 марта 1734г. Сергея из монастыря вернули в Тайную контору, так как монахи и караульные признали, что он «в уме своём исправен». Владыкин «в роспросе» объявил, что о событиях годичной давности «за приключившимся ему тогда безумием...ничего не помнит». Однако следователи сочли, что он, «по-видимому, в совершенное разума свое состояние ещё не пришёл: и, стоя, озирался и задумывался. И дя подлинного в уме исправленя послан он...для содержания в монастырь же по-прежнему». Таким образом отказом от мифической не помог ему получитьсвободу.
Но когда-то он был частью высшего общества, и это не пришло даром. К тому же онём хлопотал отец. Ушаков сообщил о судьбе Сергея царице, и та 18 марта указала «Владыкина из монастыря взять в Преображенск и содержать в Тайной канцелярии при канторе во особом на[длежащем] месте под крепким караулом. А как он в совершенной разум придёт, то ево по делу роспросит и писать в Тайную канцелярию немедленно». Уже 25 марта Сергей был «поставлен близь Тайной канторы на квартире». 15 мая он поведал следователям свою биографию и вновь заявил, что о «предерзостях» в Перяславле-Рязанском ничего не помнит. Салтыков отписал в столицу, что «Владыкин ныне по разговорам, кажетца в разум пришёл». 1 августа «экстракт» из его письма был послан в Петергоф царице. Её новый указ был таким: «Владыкина послат в пристойной монастырь, в котором содержать ево в крепком смотрении; бумаги и чернил, писть не давать, покаместь в совершенной разум притти и в том надлежаще свидетелствован быть может». 14 августа Сергея отослали в московский Симонов монастырь.
23 сентября 1735г. Ушаков потребовал от Салтыкова справку о состоянии Владыкина. Из ответного мисьма от 6 ноября он узнал, что монахи Симонова монастыря и караульные солдаты считают своего подопечного пребывающим «в целом уме». Тем не менее, лишь через год Сергей обрёл свободу. 3 сентября 1736г. Ушаков подал на высочайшее имя письменное «мнение» с предложением освоодить Владыкина и послать в Казань для службы в гарнизоне. В тот же день его предложение было утверждено. 17 сентября Ушаков отправил соответствующее письмо Салтыкову, и вскоре Владыкин был отослан в контору Военной колегии, а оттуда вернулся в дом, где родился. Но очень скоро он вновь потерял свободу. 3 оетяря его дядя, майор Яков Боев, донёс в Тайную контору, что племянник «люей бьёт и посуду и окончины все перебил». Сергея посадили под арест в его же доме, при этом караульные «доносили, что оной Владыкин сумозбродничает и брасаетца на всех бить [и одного] из караульных, ухватя, давил за горло и ру[баху раз]одрал». 10 или 11 ноября он был послан в московский Донской монастырь, где выпускать его из кельи можно было только в церковь.
В августе 1740г. отец нашего героя возобновил хлопоты о нём, прося освободить сына и послать премьер-майором в Казань для гарнизонной службы. 27 ноября Ушаков запросил справку о состоянии Сергея. Узнав, что монахи Донского монастыря и караульные солдаты находять Владыкина в «целом уме», глава Тайной канцелярии 5 января 1741г. повелел его «ис-под ареста учинить свободна». Больше о Сергее ничего неизвестно. Может, майор и впрямь вернулся в армию?
***
О. Усенко
Кандидат исторических наук
Журнал ''Родина'' 2008. Выпуск 4. Стр. 45-49