Если наша «цивилизованная» современность раз за разом подтверждает, что залогом выживания народа является, в первую очередь, его умение воевать, то, что уж говорить про древность? Тем удивительнее, интересуясь догосударственной историей славян сталкиваться с «белыми пятнами» в такой интереснейшей области, как их военное искусство. Согласитесь, уже то обстоятельство, что первые серьезные письменные источники о наших далеких предках появились в шестом веке н. э. в результате военного столкновения славянских племен с Византийской империей, обязывает нас уделить более серьезное внимание этому вопросу.
Приступая к изучению дошедших до нас материалов, сразу же сталкиваешься с явной нелепостью. Судите сами - византийский придворный Прокопий Кесарийский, описывая новых врагов империи, отмечает, что «вступая в битву, большинство идет на врагов пешими, имея небольшие щиты и копья в руках, панциря же никогда на себя не надевают; некоторые же не имеют ни хитона, ни плаща...» Более профессиональную оценку неприятелю дал византийский же полководец Маврикий, отметив, что «каждый мужчина вооружен двумя небольшими копьями, а некоторые из них и щитами, крепкими, но труднопереносимыми. Пользуются они также деревянными луками и небольшими стрелами, намазанными ядом». Итак, основной ударной силой славян, по единодушному мнению древних авторов, была пехота. Однако, согласитесь, трудно представить, как столь убого экипированное, практически полуголое, и к тому же пешее войско, могло быстро и глубоко проникать на территорию обороняющегося государства и громить армию Византийской империи, вполне справедливо претендовавшей тогда на роль супердержавы. Современник позорных поражений недоуменно сетовал: «И они выучились воевать лучше, чем ромеи (византийцы), люди простые, которые не осмеливались показаться из лесов, и не знали, что такое оружие, кроме двух или трех лонхидиев (метательных копий)». Разделяя подобное изумление, взглянем внимательнее на источники, способные пролить свет на эту загадку.
Первая же удивительная особенность, которую мы обнаруживаем, заключается в том, что подавляющее большинство древних авторов акцентируют внимание на исключительном умении большинства славян сражаться в обороне, «ведь эти варвары искуснее всех умеют сражаться в труднодоступных местностях», а нападения на врагов любят устраивать «в местах лесистых, узких и обрывистых. С выгодой для себя пользуются засадами, внезапными нападениями и хитростями…» Прекрасное описание данной тактики дошло до нас в «Истории лангобардов» Павла Диакона (8 век). Описывая нападение славян на герцогство Беневентское (Италия), он отмечает, что, сойдя с кораблей, они устроили свой лагерь на берегу, окружив его скрытыми ямами. Местный герцог Айо, бросившийся с дружиной на захватчиков упал в одну из таких ям вместе с конем и был убит. Еще более показательной была гибель лигурийского герцога, – желая снискать себе славу победителя славян, он подкупил некоторых из них, чтобы организовать нападение… на собственную страну! Желание честолюбца исполнилось – небольшой отряд славян, перейдя рубеж, разбил лагерь на господствующей высоте. Когда войско амбициозного герцога с ходу атаковало славян «в лоб», они, «сражаясь больше камнями и топорами, чем оружием», перебили почти всех. А ведь незадачливый герцог мог избежать гибели, если бы в свое время ознакомился с трактатом «Стратегикон» упомянутого Маврикия, прекрасно знавшего своего врага и предупреждавшего, что нападать на славян нужно не только с фронта, но и с других сторон, а если «занимая более укрепленное место и будучи защищенными с тыла они не допускают возможности для того, чтобы подвергнуться окружению или нападению с флангов либо с тыла, необходимо одним устроить засады, а другим изобразить бегство на виду у них, чтобы охваченные надеждой на преследование, оставили укрепление». Таким образом, византийский полководец косвенно подтверждает, что у древних славян существовало определенное боевое построение, ведь у беспорядочно бьющейся толпы варваров не могло быть ни фронта, ни флангов. Впрочем, даже тонкое знание славянских военных привычек не гарантировало византийцам успеха. Так, под Адрианополем большое войско императора Юстиниана не смогло выманить славян из их укрепленного лагеря на горе, а штурм обернулся полным разгромом. Если же у опустошавших имперские земли славянских вояк не было времени или условий для создания своих стационарных крепостиц, то действовали они несколько иначе. Сохранилось описание того, как тысяча византийских воинов натолкнулась на шестьсот славян, возвращавшихся домой из набега с большой добычей. Все трофеи были у них собраны на огромном множестве повозок. Источник (Феофилакт Симокатта) сообщает: «Как только варвары увидели приближающихся ромеев, они принялись убивать пленных. Из пленников мужчин были убиты все, способные носить оружие». Шаг жестокий, но оправданный с военной точки зрения. Затем славяне составили крепость из собственных повозок, в середине отряда поместив пленных детей и женщин. Византийцы долго не решались сойтись с ними в рукопашную: они боялись дротиков, которые славяне со своего укрепления метали в коней. Когда же византийцы все-таки стали разрушать укрепление, славяне вырезали всех оставшихся пленных, то есть женщин и даже маленьких детей. Оставим пока в стороне шокирующий факт хладнокровной резни несчастных пленников, учиненной нашими славными предками (о некоторых мотивах жестокости, выходящей за рамки «обычных» военных «развлечений» будет сказано ниже). Для нас сейчас важно то, что еще в древности славянские воины в совершенстве владели приемами сооружения укреплений из повозок. Достаточно вспомнить «вагенбурги» чешских гуситов или казачьи курени, чтобы понять - ценное умение пережило века. Чего, кстати, нельзя сказать о древнеславянской осадной технике. Описывая осаду несколькими славянскими племенами города Фессалоники, византийский хронист пишет: «Они подготовили гелеполы (осадные башни на колесах), железных «баранов» (тараны), огромнейшие камнеметы и «черепах» (укрытия для пехоты), покрытых для защиты от огня окровавленными шкурами свежеободранных быков». Более того, в осаде был активно задействован и флот - связав попарно свои корабли в некоторое подобие катамаранов, славяне и на них ухитрились поставить метательные машины! Приступы начинались с боевого клича – «единодушно издали вопль, что земля затряслась». После такой психологической обработки врага, войска, разделенные по вооружению: копьеметатели, щитоносцы и мечники, шли в атаку, поддерживаемые огнем лучников, чьи стрелы византиец поэтично сравнивает с «зимней пургой» или «снежными облаками». Невольно складывается представление, что описываются слаженные действия римских легионов времени расцвета античной инженерной мысли, но речь то идет о варварах, относительно недавно покинувших свои дремучие леса! Странно то, что быстро и творчески переняв у византийцев их технические достижения, славянский мир столь же быстро и забыл о них. Достаточно вспомнить описанные Нестором в Повести Временных Лет убогие попытки первых киевских князей осаждать города (чего стоят легендарные голуби Ольги с фитилями, якобы, спалившие древлянский Искоростень, или хрестоматийно-бредовые ладьи Олега на колесах под стенами Константинополя!), чтобы осознать, насколько деградировало искусство взятия городов к этому времени.
Однако стоит снова вернуться к ранним временам, так как мы еще не нашли ответ на вопрос о причинах многочисленных побед над профессиональными частями византийцев. Ведь невозможно вести успешные захватнические войны, опираясь исключительно на умение обороняться и осаждать блокированные города. Кто-то должен был сначала атаковать! Интересно, что автор, описавший осаду Фессалоник, отметил наличие у славян неких отборных воинов, которые, собственно, и начинали «звериное нападение» в «зверином безумии», без поддержки основных сил. У Прокопия Кесарийского сохранилось яркое описание способностей и привычек таких зверообразных «гвардейцев», воевавших не числом, а умением. Итак: «Войско склавинов, численностью не более чем в три тысячи, перешло реку Истр (Дунай), перейдя сразу и реку Гебр (исток - совр. Марица в Болгарии), они разделились надвое. Архонты ромейского войска в Иллирике и Фракии, вступив в бой и с теми и с другими, потерпели поражение. А когда полководцы позорно бежали от обоих варварских станов, хотя те сильно уступали им в численности, одно вражеское подразделение схватилось с Асвадом. Был этот человек телохранителем императора Юстиниана... и командовал над многочисленными и отборными отрядами конницы. И их склавины опрокинули безо всякого труда, Асвада же в тот момент взяли живым, а потом сожгли его, бросив в пламя костра, предварительно из спины этого человека нарезав ремней. Сотворив это, они взяли осадой множество крепостей, хотя раньше они не штурмовали стен. Те, которые победили Асвада, дошли до моря и штурмом захватили город Топир, хотя он имел воинский гарнизон». Любопытно, что эти воины не нуждались в какой-либо осадной технике для взятия укреплений. Взятие Топира может наглядно проиллюстрировать их тактическую смекалку и физические способности – оставив ударные силы в засаде, небольшая группа «варваров» раздразнила воображение начальника гарнизона возможностью легкой победы. Покинувшие город солдаты были вырезаны, не успевшие опомниться горожане были сметены со стен тучей метких стрел, славяне на веревках взобрались на парапет, и… Здесь уместно вновь вернуться к источнику: «Всех мужчин, числом до пятнадцати тысяч, они тут же убили, а детей и женщин обратили в рабство. Впрочем, вначале они не щадили никакого возраста, но убивали поголовно всех. Убивали же они не мечом, не копьем и не каким-либо другим привычным способом, но, крепко вбив в землю колья, с большой силой насаживали на них несчастных. Кроме того, вкопав в землю четыре толстых столба, привязывая к ним руки и ноги пленных, а потом, непрерывно колотя их дубинами по голове, варвары эти убивали людей наподобие собак... А иных они, запирая в сараях... безо всякой жалости сжигали». Итак, странности налицо. С одной стороны – перед нами «профи», легко расправляющиеся с элитными императорскими частями, с другой – стая опьяненных кровью головорезов, практически не заботящихся о своей выгоде (одного только пленного Асвада выкупили бы за очень приличную сумму). Это кажущееся противоречие исчезает, если понять с кем именно не повезло столкнуться императорскому телохранителю.
Здесь мы подходим к самому интересному моменту, так как в многочисленных источниках лучшие славянские отряды именуются не просто звериными, но конкретно определяются как «волки». Чем же вызвана подобная характеристика? На помощь нам приходит знакомство с мифологией, в первую очередь индоевропейских народов. Из неведомых глубин первобытности до сегодняшних дней дожили мифы об оборотнях, напрямую связанных у славян с загадочным культом волка (медведя). Вероятно, волк почитался как тотемный предок и родоначальник племени. Возглавляющий же племя вождь должен был обладать способностью воплощаться в своего тотемного зверя. Этнографические данные говорят о том, что «звериный» культ был теснейшим образом связан с обрядами инициаций, то есть испытаний и тайного посвящения юношей, вступающих во взрослую жизнь. В ходе таинств, испытуемый переживал ритуальную смерть, «перерождался» в волка и становился воином – членом тайного мужского союза, после чего должен был какое-то время жить вдали от поселений родичей «волчьей жизнью», то есть, проливая кровь, убивая. Неудивительно, что о наших предках у византийцев сложилось не самое лестное впечатление: «живут в строптивости, своенравии, безначалии, сплошь и рядом убивая», «перекликаются между собою волчьим воем». А их самым лакомым блюдом были, якобы, женские груди. Впрочем, мы можем допустить возможность существования ритуального каннибализма. Само «превращение» человека в свирепого волка – оборотня (вовкулаку, вурдалака) совершалось путем надевания волчьей шкуры, опоясывания (особый пояс с магическими узлами-оберегами), или кувырканием через нож. Для достижения состояния транса или ритуального бешенства иногда употреблялись галлюциногены, хотя некоторые шаманские практики обходятся и без этого. В этой связи крайне интересен дошедший до нас рассказ о допросе славян византийским полководцем: «Устроив допрос, Александр начал допытывать, откуда пленники родом. Но варвары, впав в предсмертное безумие, казалось радовались мукам, как будто чужое тело испытывало страдания от бичей». Подобные религиозные обычаи в древности было характерны для многих индоевропейских народов, в частности для балтов, германцев, кельтов, индоиранцев и др. У скандинавов, например, воины-оборотни именовались берсерками (воины в медвежьих шкурах), имевшими обыкновение перед боем «злобно выть и кусать свой щит», впадая таким образом в боевой транс, что позволяло им мобилизовать в критический момент психофизические резервы организма. Выглядело это довольно жутко, - когда герой ирландских саг Кухулин впадал в боевую ярость, то изменялся следующим образом: «Все суставы, сочленения и связки его начинали дрожать… Его ступни и колени выворачивались… Все кости смещались, и мускулы вздувались, становясь величиной с кулак бойца. Сухожилия со лба перетягивались на затылок и вздувались, становясь величиной с голову месячного ребенка… Рот растягивался до ушей…» Складывается полное впечатление, что сага подробно описывает метаморфозу человека в зверя. Кстати, имя героя – Кухулин означает «Пес Кулана» (псы, в нашем случае, тождественны волкам). Любопытно, что умение впадать в боевое неистовство сочеталось у него с даром мудрости и даром пророчества (прозвище древнерусского князя - Вещий Олег, видимо, также неслучайно). Исландские же саги так рисуют нам ярость воина-оборотня в бою: «…он с размаху ударил Халльварда секирой по шлему так, что та до топорища вошла в голову. Тогда Квельдульв с такой силой рванул секиру на себя, что взметнул Халльварда в воздух и швырнул его за борт». У конунга Харальда Прекрасноволосого на носу корабля находилось 12 таких берсерков, которых «не брало железо», поэтому они бились без доспехов. Понятно, что подобное напряжение не проходит даром, саги рассказывают про берсерков, что пока они буйствовали, они были такими сильными, что их никто не мог одолеть, но как только буйство проходило, они становились слабее, чем бывали обычно. Помимо подрыва здоровья, близость к тайнам зубастых богов-предков была чревата и спонтанным впадением в ярость, как это случилось с описанным выше Квельдульвом: «А однажды, после захода солнца, он впал в такое бешенство, что, убив друга и служанку, бросился на собственного сына». Геракл (воевавший, кстати, не в доспехе, а в шкуре льва!), как мы помним из греческих мифов, убил своих детей, также впав в необузданную ярость. Подобное антисоциальное поведение вело к изгнанию, к объявлению человека «вне закона», к всеобщей охоте на «бешеного пса». Свою лепту в преследовании древнего культа внесло и христианство, наделявшее отвергнутых обществом воинов-шаманов дьявольскими чертами, что прекрасно отражено в англосаксонском эпосе «Беовульф». Один из ярчайших эпизодов поэмы - борьба вождя гаутов Беовульфа («Пчелиного волка», т.е. «медведя») с демонизированным извергом Гренделем, убивавшим по ночам датских витязей. А началась эта история с того, что «разъярился дух богомерзкий, житель потемков, который вседневно слышал застольные клики в чертогах…» Понятно, что извергу на дружинном пиру у своего конунга было не место, и он начинает действовать как «отмороженные» берсерки из саг: «…цену крови платить и не думает (т.е. штраф за убийство), мужа знатного даже золотом у злодея не выкупить». Тактика Гренделя также выглядит знакомой: «… призрак дьявольский, ждал юных в засадах и старых воинов рвал на части, (возможно – намек на ритуальный каннибализм), из топей туманных являлся ночью…» Сравним с византийским описанием славянских «оборотней»: «...есть, …некоторые из племени склавинов, которые имеют навык, скрывшись за малым камнем или случайно попавшейся порослью, захватывать какого-нибудь врага»; «Да и отчаянные юноши, имеющиеся среди них, используя подходящий момент, скрытно нападают на стратиотов». И то, что Грендель для англосаксонского автора – «неистовый» и «волк», примечательный тем, что «…ни единым под небом лезвием, искуснокованым клинком каленым сразить не можно его, заклятого, он от железных мечей, от копий заговорен был», нас уже не удивляет. В славянских же былинах мы встречаем образ не страшного, и жалкого, в сущности, изгоя, но вождя княжеской крови – Волха Всеславьевича (Вольга – богатырь), рожденного от змея – существа, имеющего непосредственное отношение к тайнам загробного мира. Причем манеры этого былинного юноши нам уже знакомы по вполне реальным византийским описаниям: «А и ходят ево дружина по царству Индейскому, / А и рубят старова, малова». Характерно, что Волх и его дружина склонны «оборачиваться», т.е. превращаться в зверей, птиц, рыб и даже насекомых.
Все вышеперечисленное дает нам право предполагать, что успехи славян, как в защите своих территорий, так и в завоевании чужих, объяснялись, во многом, существованием у них на определенном этапе специфической военной организации, готовившей в рамках религиозного культа фанатичных, но в то же время высокопрофессиональных воинов. Именно они и были ударной силой славянских племен, прокладывающей путь основному войску.
Мне кажется, условия, среда обитания, уровень соц. развития и мат. культуры сами вырабатывают воинские повадки, без особых учителей со стороны.
Перефразируя
