Захотелось также поговорить об итогах индустриализации. К сожалению здесь мало приводится цифр в подтверждение своих доводов. Но недавно, читая книгу, я обратил внимание на несколько интересных фактов (они не относились к основной канве книге, поэтому и кажутся мне гораздо более достоверными).
ПЕрвое - в 1934 году в ОГИЗе (главная печатная организация всей страны, просто невероятная по размерам) средний срок службы оборудования был 35 лет. То есть станки и печатные машины были сделаны еще при царе. Это после 5 лет усиленной индустриализации, когда печатная отрасль одна из важнейших методов пропаганды. И сомнительно, чтобы правительство Сталина не уделяли ей большого внимания.
Второе. В последние годы НЭПа численность рабочих и служащих (а это один из важнейших показателей развития промышленности) увеличивалась на 1,5 миллиона в год, а впериод индустриализации на 2,5 миллиона. Казалось бы быстрее, но ненамного. Тем более если учесть все то колоссальное напряжение сил, которое для этого потребовалось, и загубленную на корню деревню. Складывается впечатление, что не так велики были темпы индустриализации, как об этом многие говорят.
Что касаеоться использования в отдельных отраслях устаревшего оборудования, то ничего удивительного. Россия же не производила своего и вообще была до Сталина достаточно отсталой страной. Сталинскитй модернизационный рывок в какой-то степени позволил сократить этот разрыв.
Но самое главное даже не это. Проблема не в том, что при НЭПе не развивалась промышленность, проблема в том, что речь идет об очень специфическом развитии. Грубо говоря шло ВОССТАНОВЛЕНИЕ утраченного или разрушенного гражданской войной промышленного потенциала.
Тупик НЭПа обозначился в конце 20х, когда все возможности на этом пути были исчерпаны. Между тем курс Бухарина, нацеленный на продолжение НЭП, в такой ситуации стал неприемлим.
В 1927 году стало очевидным изживание системы НЭПа по всем позициям. Усилились симптомы кризиса в промышленности, усилилось сопротивление крестьянства, обострилась внутрипартийная борьба.
Состояние нэповской экономики получило отражение в работах наркомфина (министра финансов) Н. П. Брюханова, опубликовавшего свои выкладки летом 1927 года. По мнению экономиста, советский государственный бюджет рос каждый год огромными темпами (в 1924 году — на 29,8 %, в 1925-м — на 39,5 %, в1926 на 29,1 %) благодаря колоссальному росту косвенного налогообложения. То была нэповская схема централизованной эксплуатации трудящихся, осуществлявшаяся за счет налогов с продажи различных товаров. И, тем не менее, даже такие показатели не могли удовлетворить потребности развития, которые определились к 1927 г. Косвенного налогообложения оказалось явно недостаточно. В итоге власть была вынуждена нажать налоговый пресс до конца, резко увеличить прямые налоги. Но она переоценила благосостояние населения. Никакое дальнейшее повышение налогов, ни прямых, ни косвенных — не осуществимо, достигнут предел, утверждал министр финансов. Однако главная задача — полноценное финансирование промышленности в рамках программы индустриализации — не достигнута.
Программы индустриализации скрывали другую, серьезнейшую проблему — необходимость восстановления основного промышленного капитала, т. е. оборудования. Оно находилось в состоянии крайней изношенности. Анализ сведений о росте числа аварий на железных дорогах и несчастных случаев на производстве свидетельствовал о том, что если в ближайшее время не будут получены реальные средства для восстановления и обновления изношенных частей оборудования, то промышленность постигнет катастрофа. По официальным данным председателя ВСНХ Г. И. Ломова, изношенность основных фондов (промышленного оборудования) в среднем оценивалась на 36,6 %, по металлопромышленности — на 43 %, а на Урале она доходила до 50 %. В таких условиях руководство страны не скрывало, что стоит перед угрозой массового выхода из строя значительной части заводского и фабричного оборудования. В свою очередь наркомзем СССР, А. П. Смирнов сообщал о низком обеспечении деревни машинами, которую он оценивал в 64 % по сравнению с 1913 г. Можно только удивляться энергии крестьянина, сумевшего в таких условиях довести производство до 90–95 % довоенного уровня!
Режим оказался между молотом и наковальней. Средства на осуществление индустриальной модернизации и даже просто на восстановление экономики (до довоенного уровня) взять было негде. В свою очередь, городская промышленность могла по оценке ВСНХ (1927 г.), даже к 1930 г. предоставить крестьянину промтоваров в размерах всего 90 % от его довоенного потребления. Обнаружилось еще одно обстоятельство, вставшее на пути планов индустриализации. Статистика неумолимо свидетельствовала о том, что размеры советских хлебозаготовок практически стабилизировались. Это установило предел экспорту хлеба. В 1923–1924 гг. экспорт составил 182 млн пудов; в 1925–1926 — 161 млн, в 1926–1927 — 187 млн. А на XV съезде партии Анастас Микоян мрачно отметил, что 1928 год будет очень трудным, ибо «хлеб почти выпадает из экспорта» и будет вывезен в очень малом количестве. Но прекращение роста темпов экспорта продовольствия ставило под угрозу задачи индустриализации. Без западного оборудования, аналогов которому часто не было в России, нечего было и думать о промышленном развитии.
Отказ от индустриализации означал свёртывание внешнеполитических амбиций России, неизбежное сохранение роли аграрно-сырьевого придатка развитых стран с перспективой растущей экономической и политической зависимости от них. Государство могло превратиться в колонию или полуколонию великих держав. В 1927 г. Адольф Гитлер, в своем известном сочинении «Майн кампф», писал, что при всеобщей моторизации мира, которая в ближайшей войне сыграет колоссальную и решающую роль «говорить о России, как о серьёзном техническом факторе… совершенно не приходится… Россия не имеет еще ни одного своего собственного завода, который сумел бы действительно сделать, скажем, настоящий живой грузовик». Нестабильной оставалась и ситуация внутри страны. Достаточно оказалось толчка, чтобы шаткое равновесие было нарушено.
Конец НЭПа наступил в 1927 г., когда внешнеполитическое положение СССР ухудшилось. Были разорваны дипломатические отношения с Великобританией; советская политика в Китае потерпела сокрушительное поражение. Пошли разговоры о войне. Народ бросился скупать товары и цены взлетели вверх. В таких условиях кампания хлебозаготовок была сорвана: крестьяне не желали сдавать хлеб государству по установленным этим же государством низким ценам. Ведь теперь на вырученные деньги нельзя было толком ничего купить. В итоге сельскохозяйственная продукция тоже резко вздорожала. В конце года начались перебои со снабжением городов продовольствием; у магазинов вырастали длинные очереди. По стране прокатывались забастовочные волны, особенно сильные в Ленинграде. Прекратился вывоз хлеба за рубеж. А это лишало государство валютных поступлений, необходимых для закупки иностранной техники. Следовательно, не было возможности развивать оборонную промышленность перед лицом серьезной внешней угрозы. Круг замкнулся. Все здание НЭПа в одночасье рассыпалось, как карточный домик.
Повышать заготовительные цены было уже поздно. Обстановка в городах стала настолько угрожающей, что необходимо было срочно предпринять какие-то меры. Власти попытались решить проблему с помощью насильственного сбора недоимок с крестьян. Это только ухудшило ситуацию. Из-за нехватки товаров ширпотреба с крестьянами расплачивались квитанциями, которые вызывали мало доверия и напоминали о «военном коммунизме». Введение хлебных, а затем и других карточек не помогло наладить снабжение. К концу 1928 г. положение сделалось катастрофическим. Реквизиция продуктов в деревне вела к широкому и стремительному обнищанию бедняков и середняков, т. е. крестьянской массы. Снова начался голод на селе, вслед за ним вспыхнули крестьянские восстания. В очередях люди высказывали открытое недовольство политикой правительства. Пошли голодные бунты в городах. А ведь именно так началась революция в феврале 1917 г.
В 1928 г. все ресурсы народного хозяйства оказались подорваны. Имелся угольный голод, чугунный голод, товарный голод и просто голод. В июне этого года товарные биржи Европы потрясла сенсация. Советский Союз закупил 9 млн пудов пшеницы!
Не в состоянии разрешить социальные и экономические противоречия НЭПовской России Сталин и его сторонники решили разрубить гордиев узел противоречий раз и навсегда. Если уж грабить деревню, то радикально. Для этого необходимо огосударствить сельское хозяйство и торговлю, уничтожив вечный источник бунтов — крестьянскую общину и вместе с ней — тенденции к самопроизводству на селе. В 1929 г. «правых» лидеров Бухарина, Рыкова и Томского сместили с ответственных постов. Развернулась «сплошная коллективизация». Власти принудительно заставляли крестьян вступать в государственные хозяйства — колхозы. Этот «великий перелом» считается фактической ликвидацией Новой экономической политики.
Троцкий отмечал, что новый сталинский курс питается «обломками и осколками идей разбитой левой оппозиции». Но в этих словах была лишь доля истины. «Левый курс» Сталина стал результатом осмысления двух обстоятельств: невозможности сохранения НЭПа и невозможности возвращения к «военному коммунизму». Требовалось перестроить всю структуру общества, в особенности деревни, на новых государственных началах.
