СУЛЛА

[Sextus Pompey]

Aelia, Amir, Lanselot, Sextus Pompey

СУЛЛА.
(Из римской истории 80-х гг. I в. до н.э.)

 

[Sextus Pompey]

Памяти проскрибированных посвящается...

ПРОЛОГ.

27 г. до н.э. Империя Августа. Неаполитанский залив.
Закатное солнце опускалось в море, крася волны Неаполитанского залива во все оттенки розового и поливая своими лучами белоснежные вилы Путеол, Бай и Мизенского залива. На восточном побережье, уже покрытом ночной тенью, курился дымом Везувий.
В небольшом домике у подножья вулкана, там, где дорога из Помпей в Стабии пересекала реку Сарн, на открытой веранде, обращенной к заливу сидел за столом, изготовленным из вулканического туфа, старик в шерстяной тоге. Был конец лета и погода стояла великолепная, но старческая кровь не грела уставшее жить тело, и старик мерз. Лицо его несло на себе печать бурно проведенной молодости. Волевой подбородок, с навек въевшейся мозолью от ремешка, поддерживающего шлем, выдавал старого легионера, О том же говорили шрамы, покрывавшие лицо, а также левая рука, на которой отсутствовали потерянные когда-то в рубке пальцы и негнущаяся нога, придавленная давным-давно бревном при штурме далекого восточного города.
О военном прошлом старика говорило и убранство веранды. В углу, бюст, изображавший хозяина дома, покрывал венок, сплетенный из золотых листьев дуба, дававшийся за спасение гражданина в битве. Рядом, на невысоком шесте висел доспех – анатомический панцирь, бронзовый шлем и алый офицерский плащ. На стене, на вытканном где-то на Востоке ковре висели скрещенные мечи – солдатский гладий и длинный испанский меч.
Старик сидел за столом с гусиным пером в руке и быстро, будто бы боясь не успеть закончить, писал что-то на папирусном свитке. На стоящем рядом сундуке лежали еще свитки - одни, исписанные тем же стариковским почерком, другие, в которые он периодически заглядывал, - более ветхие, кое-где порванные. Это были первые книги написанной им «Истории» и архив, любовно собираемый более 60 лет.
Рядом, на треногом деревянном табурете сидел его правнук, юноша лет пятнадцати и читал о том времени, когда его дед был молодым, подающим надежды военным трибуном в консульской армии Гнея Страбона, стоявшей на осаде Аускула…

ГЛАВА 1.

Из "Истории" Гая Летория.
"…Много лет прошло с тех пор, когда я впервые прибыл в Рим и по протекции патрона нашего рода консуляра и цензора Публия Лициния Красса был зачислен военным трибуном во 2 легион, который, несколькими неделями спустя, вышел под командованием консула Гнея Помпея Страбона и направился на восток, в страну пиценов, восставших, как и многие другие племена Италии, против нашего могущества.
Мне в тот год исполнилось девятнадцать лет и я впервые покинул родной Клузий в Этрурии, где отец мой, как и все наши предки обрабатывал участок земли с виноградником, заливным лугом и пшеничным полем на берегу Кланиса. Семья наша не бедствовала и отец решил отправить меня, своего старшего сына, на учебу в Грецию, но проезжавший мимо нашей усадьбы патрон – Публий Красс, посоветовал ему не забивать мне голову новомодными глупостями, а отправить на военную службу, где обещал помочь мне сделать карьеру…
Я не буду описывать события первого года своей службы, так как сейчас, с высоты прошлых лет, он представляется мне хаотичными и бессмысленными. Мы входили в какую-то деревню и зачем-то жгли ее, ограбив предварительно жителей; затем мы двигались дальше, а ночью в наш лагерь летели стрелы; мы возвращались и дожигали все, что осталось, но ночные обстрелы не прекращались. В то время у меня не было в подчинении легионеров. Консул, хотя и дал мне должность трибуна по просьбе Красса, но что со мной, зеленым юнцом, делать – не знал, и я был на побегушках – «Куда пошлют» - пока при осаде Аускула не убили командира Саллувитанской турмы и меня не поставили на его место…
Помню - был осенний день, с неба моросил дождь. Император подвел меня к палаткам турмы и, когда испанцы построились, представил меня – «Военный трибун Гай Леторий! Отныне он ваш командир!». И, сказав это, он вскочил на коня и ускакал, оставив меня один на один с тридцатью ветеранами, каждый из которых был как минимум на десять лет меня старше…"

89 г. до н.э. Римская республика. Легионный лагерь у Аускула.
- Гляди-ка, какого нам птенчика прислали!
- Да, чувствуется, что Рим изнемогает! Уже детей в армию брать стали!
- Трибун! И сколько тебе лет?
Испанцы веселились, а молодой трибун не знал, что с ними делать. Положение спас сигнал легионной трубы, возвестивший об очередной вылазке осажденных. Испанцы-кавалеристы знали свое дело. Шутки прекратились, и несколькими минутами спустя турма стояла в конном строю.
Гай Леторий знал задачу - на случай вылазки они должны были выдвигаться к Фирмианским воротам. Он отдал команду и, вытянувшись на чавкающей грязью дороге, турма рысью пошла к месту сбора…

Рим.
Римляне воевали, но в Риме это не чувствовалось. Восстали союзники, война шла в самой Италии, на службу призвали вольноотпущенников, повстанческие армии проходили в нескольких днях марша от Города, но он жил ставшей уже привычной за последние два поколения жизнью. Рынки бурлили от притока товаров со всего света. Рабы, скот, драгоценности, тончайшие восточные ткани, благовония страны индов и, конечно, вино – чего только нельзя было найти на Бычьем форуме и других рынках столицы.
А форум Римский жил другой, хотя и не менее бурной жизнью. Здесь покупали и продавали голоса избирателей, законопроекты, должности и привилегии. Храмы богов смотрели с Капитолия на шумную разноцветную толпу, перетекавшую от ростральной трибуны к подножкам храма Кастора, от одного оратора к другому. Сырая декабрьская погода не была помехой для народа-победителя Мира, падкого на зрелища.
Впрочем, сегодня римляне валили на форум не только ради развлечений. Сегодня, в четвертый день до декабрьских ид в должность народного трибуна вступал Публий Сульпиций, который обещал завершить дело Гракхов и Друза…
Сульпиций, впрочем, пока особо не стремился афишировать сходство своей программы с гракханской (впрочем, как и вообще всю эту программу). Он понимал, что имена Гракхов, как и Сатурнина вызовут у сената взрыв возмущения. А это пока было преждевременно. Особые опасения у него вызывала личность Луция Корнелия Суллы, и он понимал, что, прежде чем вступать в борьбу с этим субъектом, было бы неплохо заручиться поддержкой кого-либо более влиятельного.
А вот Друз - это иное дело. Друз был другом Сульпиция, и с некоторых пор он стал очень хорошо понимать мотивы Гая Гракха. Порой Сульпицию тоже невыносимо хотелось бросить на форум что-нибудь вроде ножей, сделать что-то такое, чтобы эти твердолобые и упрямые аристократы хоть раз в жизни задумались над происходящим. Но где им, разве способны они на такой подвиг? Друз ведь искренне пытался предотвратить войну - и каков был результат? Друз мертв, Италия залита кровью, а союзникам - таки предоставили гражданство. И все почему? Потому что сенату, видите ли, померещилось, что некто, видите ли, пытается подорвать его власть! Идиоты, ведь Друз на самом деле пытался ее укрепить! Нет, такие люди не должны управлять страной! Такие люди вообще не должны жить на свете!

Рим.
Двумя днями ранее в Вечный Город, не замеченный никем кроме своих родных, прибыл молодой Луций Эмирий, 24-летний римский гражданин.
Он не был в Риме 8 лет, ибо его отец (при протекции патрона их рода - консуляра Гая Мария - в войсках которого Эмирий - старший дослужился до центуриона) решил не отправлять своего младшего сына на военную службу, а избрал для него карьеру на ниве просвещения.
Поэтому Луций, снабжённый приличной суммой и рекомендательным письмом от своего патрона, отбыл на обучение не куда-нибудь, а в Египет, в саму Александрийскую Библиотеку.
Учился он прилежно, и пару месяцев назад ему был торжественно вручён красный папирус о присвоении квалификации.
Тепеь Эмирий вот уже два дня шлялся по Городу, в котором не был 8 лет. Многое изменилось за это время, да и сам Эмирий повзрослел. Начитавшись в Александрии трудов Платона и Аристотеля, Эмирий уловил во взбудораженной толпе тот мятежный дух, который не предвещает ничего иного, кроме революции...
Прислушиваясь к разговорам о текущем политическом моменте, которые велись на Форуме, Луций Эмирий, римский гражданин и египетский учёный, ещё больше укрепился в своих подозрениях.
Составив, наконец, целостную картину того, что творится в мире и в Городе, Луций Эмирий решил нанести визит вежливости своему высокому патрону - величайшему полководцу эпохи, победителю кимвров и тевтонов, триумфатору, императору, сенатору, единственному в истории Республики шестикратному консулу, самому влиятельному гражданину Рима - Гаю Марию.

Рим.
Сулла проснулся утром, с тяжелой головой, с трудом вспоминая, что было вчера. Впрочем, стоило ли вспоминать? Попойка как попойка. Все попойки в его ситуации одинаковы. Вот если бы у него была куча бабок... он закрыл глаза и начал мечтать. В конце концов, это были теперь мечты не беспочвенные. Он наконец достиг своего! Он уже почти консул! Эта мысль придала ему сил, сразу не хуже какого-либо снадобья удалив последствия похмелья. Он пружинисто соскочил с кровати, с интересом посмотрел на то, что лежало на ней рядом с ним. Имени он, конечно, не помнил (зачем оно?), но было интересно хотя бы то, какого пола это создание. А потом, подойдя к стене, где висел большой папирус с написанными цифрами, вычеркнул еще один день, отделявший его от консульства. А потом заорал, поднимая то создание в кровати и всех слуг, и сообщая им, что их господин уже соизволил встать.

Рим.
Канун нового политического года ознаменовался для Гая Цезаря-младшего, сына претория Гая Юлия Цезаря, серьезной неприятностью. Его опять вышвырнули из школы. Это была не первая школа, оставленная им не по собственной воле, но с большим удовольствием. И жалеть о ней он не собирался. Учитель в этой школе, даром что дорогой и престижной, оказался ничем не лучше, чем в предыдущих. Но имел еще больший апломб, совершенно ничем не подкрепленный. В частности он не читал Платона, но брался рассуждать о его философии. Это разъярило Гая, который не преминул сообщить ему о его низком уровне знаний, и выразить сомнение в его профессиональной пригодности. Учитель в свою очередь заявил, что в возрасте Гая мальчики не должны рассуждать о том, чего не способны понять их мозги, и лучше бы ему ограничиться изучением законов. Гай знал на память почти все законы, действующие сейчас в Риме, но напоминать об этом учителю не стал. Потому что в словах учителя сквозило еще нечто - мальчик сразу усмотрел, что тот вообще считает римские мозги неспособными к изучению философии. Это суждение он уже не раз встречал среди образованных греков, а потому сразу чувствовал. И это приводило его в бешенство. Жаловаться на учителя было бесполезно. Уже хотя бы потому, что его собственный отец тоже не считал подобные знания необходимыми римскому гражданину, и платил за образование сына только потому, что так было принято, и так делали все его родственники и знакомые.
Таким образом, защита чести римского народа опять легла на плечи Гая Цезаря-младшего. И он выполнил его с честью. Впрочем, после того, как учитель потушил свою одежду и кресло, наступила расплата. Проклятый грек, конечно, не осмелился поднять на него руку, но со школой пришлось расстаться. И Гай знал, что его отец будет разъярен этим. Он не раз пытался объяснить отцу причины своих конфликтов с учителями, но это было бесполезно - тот был слишком занят - шла война, отец вечно пропадал в сенате а потом в домах своих родственников и сторонников, где задерживался до поздней ночи. И времени на сына у него не было. Мать понимала его, и в общем умела сдерживать гнев отца, но она была всего лишь женщиной, и прекрасно понимала, что воспитывать сына должен отец, так что во многие вещи не вмешивалась.
В общем хорошо, что отец вчера, когда случился инцидент, пришел домой поздно. А сегодня Гай успел слинять из дома еще до его пробуждения. Для этого была причина - в храме Юпитера, где он был камиллом - прислуживал при жертвоприношениях - моления начинались очень рано.
Здесь ему нравилось гораздо больше, чем в школе. Может мать и права, считая, что он должен стать фламином Юпитера? Это, правда, не позволит ему стать государственным деятелем - а с какой завистью смотрел он на взрослых, вступающих в государственные должности или побеждающих во имя Рима - таких как его дядя Гай Марий! Но, в конце концов, с еще большим удовольствием он совершил бы подвиги Геракла - а это-то уж точно невозможно.
Он шел по улице, и в его голове вдруг начали складываться строки поемы, посвященной Гераклу (он называл его именно так, по-гречески, потому что для своего возраста греческий знал прекрасно), но строки складывались на родном языке. Пусть он и грубоват, но кто сказал, что на нем нельзя писать стихи? Это несправедливо!
Сочинение стихов сразу улучшило его настроение. И даже здоровенный "педагог", более похожий на гладиатора, недавно купленный ему его отцом (времена были смутные, и он заботился о безопасности сына), перестал раздражать Гая. В конце концов размеры мышц этого зверя служили некоей иллюстрацией к задуманной им поеме о Геракле....

Рим.
Гай Марий заметно постарел за прошедшие годы. Ему было теперь под семьдесят. Но выглядел бодро и весело. И невооружённым глазом было видно, что он, как всегда, замышлял что-то грандиозное.
Старый полководец сразу вспомнил о сыне своего ветерана, которому он оказал покровительство несколько лет тому назад. Марий вообще отличался очень хорошей памятью.
Эмирий, как и подобало вежливому клиенту, сначала рассыпался в благодарностях перед Марием, за оказанную ему помощь. Потом предъявил в качестве отчёта документы, удостоверяющие что он, Эмирий, не напрасно потратил деньги своего патрона, а получил высокую квалификацию учёного в таких областях наук, как философия, история, право, политология, геометрия, арифметика, физика, астрономия, механика, риторика, география, филология (латынь, греческий и египетский языки).
Луций выразил своё бесконечное уважение и преданность первому полководцу эпохи, и высказал надежду, что тот найдёт как с пользой для себя и для Рима воспользоваться многочисленными познаниями Луция Эмирия.
Марий был этим утром в весьма хорошем настроении. Во-первых, потому, что он вчера не пил. Во-вторых, потому, что на трезвую голову он, наконец, придумал политическую многоходовку, которая должна была привести его к заветной цели - получению звания главнокомандующего в ещё одной войне. На этот раз - против царя Митридата. В-третьих, его шпионы уже сообщили ему о последней проделке его любимого племянника, кои проделки вызывали у Мария неизменно смех и восторг.
Поэтому он весьма дружелюбно принял своего высокообразованного клиента, хотя в перечне освоенных им наук он и понял только два-три слова.
- Рад тебя видеть снова на родине, Эмирий. Республике нужны такие люди, как ты. Ибо при нынешней политической обстановке знание географии, особливо в районе Понтийского царства, а также этой... как её там... геометрии являются строго необходимыми для процветания нашего государства. Уверяю тебя, что дело по уму и сообразительности тебе без сомнения найдётся. Возможно, я даже познакомлю тебя с моим племянником! И, по любому, не позднее следующего года я включу тебя в свой предвыборный штаб, ибо там нужны не только очень сильные люди, которые сейчас в него входят, но и очень высокоинтеллектуальные!
Марий был очень горд собой, что без запинки сумел выговорить такое длинное и заковыристое слово.

 

[Sextus Pompey]

ГЛАВА 2.

Из «Истории» Гая Летория.
«… Осада Аускула длилась долго. Легионеры опустошали округу, восставшие союзники делали вылазки за продовольствием. Моя турма постоянно перемещалась между осажденным городом и побережьем, контролируя, вместе с когортой 2 легиона, огромную территорию, наполненную тайными врагами Нашего Мира. Днем они улыбались любому римлянину и выносили вино на дорогу, по которой шли мои испанцы, а ночью моему помощнику Ургидару, сыну Луспанера, приходилось выставлять двойные караулы, чтобы избежать внезапного нападения.
Они нечестно воевали, казалось мне тогда. Но теперь, когда жизнь моя подходит к закату и битв в моей памяти больше, чем пиний на стабианской дороге, я понимаю, что такая тактика была их единственным шансом. Как мне тогда хотелось, чтобы они не стреляли из-за угла, не прятались под покровом длинной осенней ночи, а вышли бы в открытом бою против моих молодцов… Мы бы им задали… Но нет! Командиры восставших пиценов были не дураки. Их ополчение и десяти минут не простояло бы против натиска наших ветеранов и единственное, что могло их спасти – это выжечь землю под нашими ногами, лишить продовольствия, лишить сна…
Впрочем, я увлекся. Возвращаясь к тем дням, единственное, что я могу отметить, это то, что после первого же боя испанцы признали меня своим командиром и оставили шутки, которыми встретили мое первое появление перед их строем. Вы спросите – почему? Просто я спас их вожака в той памятной рубке, когда осажденные сделали вылазку через Фирманские ворота. Новый конь Ургидара тогда испугался грохота сечи и понес, занеся его в ряды пиценов. Враги уже рубили его, когда я направил коня в их гущу и вытащил своего будущего друга из схватки. Он отделался переломом ключицы и двумя колотыми ранами, но вскоре оправился и приступил к исполнению своих обязанностей.
Судьба Ургидара была трагической. В водовороте событий, последовавших после возвращения императора Суллы, он встал на сторону Сертория и погиб на родине, сражаясь против легионов нашего Помпея.
После его второго консульства я побывал в тех местах, командуя легионом под верховным руководством Марка Петрея и посетил его могилу. Он был славный воин и будь в республике порядок, мог бы добиться большего.
Впрочем, пора переходить к взятию Аускула…»

Аускул.
Помпей Страбон проснулся в отвратительном настроении в своей палатке в центре огромного лагеря, в котором располагались два легиона и несколько вспомогательных частей, стянутых им на осаду Аускула. Причин этому было много.
Во-первых, который уже день моросил дождь и земляной пол палатки чавкал под ногами, а этот дурак - молодой Цицерон, которого он по просьбе его земляка и родственника Гая Мария ("вот это мудрый человек, будь иначе он бы оставил родственника - придурка при себе, а так и волки сыты, и овцы целы, в смысле - и родственники довольны, и под ногами никто не мешается") взял в свой штаб и поручил заведование службой тыла опять не смог организовать, чтобы пол застелили фашинником.
Страбон грязно выругался, вызвал дежурного ликтора и потребовал к себе "военного трибуна Цицерона".
Во-вторых, Страбон поругался вчера с сыном, который настаивал на решительных действиях, а ночью ускакал куда-то в поиск вместе с испанцами Саллувитанской турмы.
В-третьих, консул не обнаружил рядом с изголовьем обычного кувшина с вином, что после вчерашнего застолья... э-э... военного совета - было крайне необходимо. Впрочем, отправив раба-виночерпия на конюшню для порки и дождавшись-таки вина ("на редкость гадкого и кислого в этой глуши"), он подумал, что жизнь не такая плохая штука, как может показаться на первый взгляд.
Впрочем, еще одна мысль вновь ввергла его в отвратительное настроение. Он задумался о расстроенном состоянии, частично растраченном мотовкой-женой, частично потраченном, хоть и не без пользы, на красивых наложниц, без которых должность командующего армией вокруг осажденного города была бы совсем невыносимой...
Так что прибытие Цицерона, поднятого ликтором из постели и немедленно доставленного пред грозные очи командующего, застало Страбона во всеоружии. Помянув вкратце маму, бабушку и прочих родственниц Цицерона по женской линии, а так же пожелав ему отправиться в ряд мест, чьи названия были, в основном, нецензурными и географически тяжело определяемыми, консул перешел к делу:
- До каких пор, Цицерон, ты будешь издеваться над нашим доверием? Ты что, ... ... ... (несколько минут латинских идиоматических выражений, с трудом переводимых на современный русский язык), совсем страх потерял? Я тебя что, для мебели в свой штаб взял? Ты что, думаешь, что мне по утрам больше заняться нечем, кроме как на твою рожу смотреть? Я тебе когда говорил пол в порядок привести? Опять, ..., с этими ... греками язык весь день чесал? Небось, в ораторы, как Красс с Антонием метишь? Я тебя в такую Тьмутаракань загоню, что ораторствовать с полярными медведями будешь! Я тебе устрою отпуск в декабре за полярным кругом!!! Ты чем? У МЕНЯ!!! ЗАНИМАЕШЬСЯ!!! Обурел в корягу?
Цицерон успел до некоторой степени привыкнуть к присущей его командиру манере выражаться, поскольку подобные тирады ему приходилось выслушивать по много раз в день, и уже не впадал в полный ступор при виде разъяренного Помпея Страбона. Впрочем, он по-прежнему боялся этого дикого пиценца как огня и старался не попадаться ему на глаза, хотя и безуспешно.
Цицерон недоумевал, каким образом у такого грубого и неприятного человека мог родиться столь милый и приветливый сын. Будь этот сын сейчас здесь, он бы заступился за своего приятеля, но увы... Цицерон пожалел, что не уехал сегодня вместе с ним: уж лучше подвергаться риску нападения со стороны италиков, чем попасться под горячую руку Страбону. Впрочем, надо смотреть правде в глаза: Помпей-младший все равно бы его не взял. В самом деле: ну какая польза от Цицерона на войне? Никакой абсолютно! И кто только придумал, что он должен непременно служить в армии? Ему здесь не нравится! Здесь страшно, тоскливо и противно, он хочет назад, в Рим, к своим учителям и книгам, на форум! Он не хочет заниматься каким-то идиотским фашинником и еще более идиотскими италиками!
Очередное особо громкое ругательство Страбона оторвало Цицерона от этих тоскливых размышлений. Он с несчастным видом забормотал какие-то оправдания, основной смысл которых сводился к тому, что он, Цицерон, к сожалению, не умеет обращаться с фашинником, и с легионерами он тоже обращаться не умеет, и нельзя ли его, Цицерона, перевести на какую-нибудь работу с документами? Если уважаемый Гней Помпей будет столь любезен, то он, Цицерон, сможет таким образом принести ему гораздо большую пользу...
Страбон рассвирепел дважды - сначала из-за того, что Цицерон не реагировал на его замечания, а потом из-за слишком наглой реакции.
- Ты че, насекомое, в конец офигел? Я с тобой разговариваю, или со шкафом? Хочешь со мной разговаривать - молчи! Ты что, думаешь, у меня при документах мало бездельников? НАСЕКОМОЕ!!! Я тебе буду любезен! Ты у меня нужниками командовать будешь! ПАРАЗИТИНА!!! - Страбон захлебнулся слюной, брызжущей во все стороны, и вынужденно замолчал.

Рим.
Цезарь честно тянул время и сумел пробыть в храме и палестре (в школу-то он теперь уже не ходил!) до самого вечера. Он искренне надеялся, что отца нет дома, и что он не узнает о его изгнании из нового учебного заведения еще сутки, а тем временем мать может что-то придумает. Но на этот раз номер не прошел. Отец был дома и уже знал о том, что его выгнали. Причем, как на грех, об этом ему сообщил сам учитель, причем причиной было указано даже не непослушание, а неспособность усвоить науки и крайняя, недостойная мальчика из патрицианской семьи, грубость. Ко всему, отец узнал об этом в присутствии нескольких коллег по сенату и прямо на форуме. В общем, он был в жуткой ярости, и по всему видно, розг его сыну сегодня было не миновать.
Цезарь-старший, таким образом, был весьма не в духе. И попытка его сына развить перед ним философскую теорию о том, что он, как сын римского гражданина, должен пользоваться теми же правами, и что розги существуют для варваров, он, не вдаваясь ни в философию, ни в историю (хотя здесь и нашел бы аргументы) воздействовал на него аргументом наиболее доходчивым.
После окончания сей процедуры он заявил сыну, что тот завтра же пойдет в другую школу, тоже находящуюся на форуме. Юный Гай вздрогнул и расстроился гораздо больше, чем во время экзекуции. Это была школа, которой пугали во всех остальных, где ему приходилось учиться. Обычно говорили так: "Не будешь нормально учиться, останешься идиотом, и попадешь к вольноотпущеннику Публию". Это означало, что в эту школу, считавшуюся весьма привилегированной, попадали сыночки богачей, совершенно не способные чему-либо научиться.
Нет, лучше было пытаться дискутировать с прошлым учителем!
Полный тяжелых предчувствий Цезарь-младший отправился в свою комнату, где скоро утешился, записывая свою новую поему.

Аускул.
Cаллувитанская турма возвращалась из ночного поиска. Рядом с командиром Гаем Леторием на полкорпуса впереди опциона Ургидара скакал Гней Помпей, семнадцатилетний сын консула, присоединившийся к испанским всадникам после вчерашней размолвки с отцом.
Юноша, которому в будущем предстояло своим мечом навсегда записать своё имя на скрижали истории, пока еще звался Гней Помпей-младший, но в историю вошёл как Помпей Великий. Он не был ещё пока таким зловещим, непреклонным и беспринципным политиком, каким он стал тридцать лет спустя. Сейчас ему было 17 лет, и он ещё не успел потратить романтизм юности.
Молодой Помпей весьма переживал из-за вчерашней ссоры с отцом. Это была первая в его жизни война, и шла она совсем не так, как он это себе представлял. Вместо военной романтики, подвигов и героизма он видел кругом только грабежи, ночные нападения из-за угла, пленных, которым без жалости перерезали горло, вечное предательство союзников и всё такое подобное. На военных советах речь шла не о генеральном сражении, а о том, где раздобыть фашины, фураж и сухари. А то, что он всегда рисовал себе в мечтах, как он на белом коне первым врезается в кучу врагов, всё никак не происходило...
Сейчас младший Помпей как раз ехал в ставку отца, чтобы принести ему свои извинения за вчерашнее в виде "языка" из осаждённого города...
В это время в палатке полководца продолжалась выволочка, которую находящийся в скверном расположении духа консул устраивал одному из своих младших офицеров.
Страбон немного передохнул и продолжил брызгать слюной:
- Ну ты, три-е-бу-ун! Создал бог каракатицу! Что ты на меня смотришь, как легионер на баб после месячной гауптвахты? Где вас таких только делают, инвалидов умственных? Это сколько ж ума надо иметь, чтобы двух ... воинов-освободителей с одним топором напрячь, что б они командующему штаб в божий вид привели-и? - консул забился в истерике и начал подвывать. - Настрогали вас на мою голову-у! Почему я должен о таких мелочах думать? Я! ЗДЕСЬ! РОДИНОЙ!!! НЕ ДЛЯ ТОГО ПОСТАВЛЕН!!! - Страбон кинул в стоящего на вытяжку Цицерона чем-то тяжелым, промахнулся, узнал в брошенном свою любимую коринфскую вазу, быстренько подсчитал в уме ее аукционную стоимость и рассвирепел еще больше. Дальнейший его монолог состоял из одних междометий... Цицерон тоже узнал брошенный в него предмет и со злорадством отметил про себя, что все-таки на свете есть справедливость...
Однако, он осознал также, что когда на тебя орет злобный Помпей Страбон, лучше затихнуть, прикинуться ветошью и не отсвечивать. Поэтому он замолк, приняв максимально несчастный и виноватый вид и стараясь, чтобы на его лице не отразилась глубокая ненависть к этому тупому и невежественному солдафону, неспособному и двух слов связать по-латыни, не то, что по-гречески.
При виде вошедшего в палатку Помпея-младшего Цицерон несколько ободрился и послал ему взгляд, умоляющий о помощи... Впрочем, в данный момент помощь нужна была как раз молодому Помпею.
Увидев вошедшего в палатку наследника, Страбон немного остыл, но все же довольно грубо спросил:
- Ну а тебя где всю ночь носило? По бабам шлялся с этими ... испанцами. Смотри, выпорю, не посмотрю, что ты уже бороду бреешь!


Рим.
Сулла, позавтракав, некоторое время размышлял, не стоит ли в преддверии своего консульства почтить своим присутствием сенат. Но подумав, пришел к выводу, что ему на эти рожи еще год смотреть (или сколько там понадобится, пока он не сумеет удрать в действующую армию), и ему стало несколько тоскливо. Опять слушать это беспомощное блеяние! Разве таким должен быть сенат?! Нет, смотреть на этих придурков не хочется... И он решил почтить своей персоной очень приятный бордель на Субурре.
Тут очень кстати подоспел Лукулл, с голодными, нездорово блестящими глазами. Узнав о намерениях Суллы он тут же загорелся составить ему компанию,
но сначала предложил подкрепить силы. Есть Лукулл хотел всегда, ибо беспорядочный образ жизни молодого патриция подразумевал все, что угодно, кроме своевременного поглощения пищи.
Сулла тоже отдал должное еде и питью, впрочем подразумевая, что это лишь начало. И действительно, вскоре заиграла музыка и в триклиний впорхнула стайка девиц и юношей...

Аускул.
Ворвавшись в отцовскую палатку и не обратив внимания на негодующие слова отца, Помпей-младший гордо похвастался:
- Отец, мы, наконец, поймали вражеского языка!...
Лишь после этого он заметил, что не всё благополучно в Римской Республике. Ибо будь всё благополучно, римский консул, то бишь его отец, не выглядел бы так, словно всё вино в мире мгновенно превратилось в козье молоко, все враги были уже завоёваны, а все женшины переехали на постоянное место жительства в Лапландию. Взгляд его приятеля - Марка Цицерона - тоже не давал никакой надежды на то, что политическая обстановка за последний вечер не изменилась в худшую сторону, причём весьма резко...
Только после этого молодой Помпей осознал суть приветственной речи отца и, подумав, что похолодание в отношениях между присутствующими связано именно с этим, принял строевую стойку и отрапортовал:
- Никак нет, консул! По бабам не шлялись! Мы устроили засаду и поймали языка! После предварительного допроса (Помпей немного покраснел, вспомнив о методе допроса, который использовали его испанские подчинённые) язык дал показания о том, что запас продовольствия в крепости на исходе!
В качестве подтверждения своих слов Гней втянул за шиворот пойманного языка в палатку. Вид он имел весьма жалкий, но, надеясь, что главнокомандующий отличается более высоким культурным развитием, чем рядовые солдаты, решил проявить героизм и мгновенно изобразил, что совершенно забыл латинский язык:
- Дойчен зольдатен унд унтер-офицерен нихт капитулирен!
Из всех присутствующих, только Цицерон разобрал, на каком языке тот говорит.

Рим.
Цезарь-младший писал поему до поздней ночи. Наконец он понял, что уже ничто кроме нескольких часов сна не отделяет его от школы для идиотов. Что же делать?! Уговорить отца ему не удастся, это ясно. Это не удастся и матери, потому что иногда отец становился на редкость упрямым. В общем... А что, если удрать на войну? Он начал мечтать, как бы украсть у отца меч, выбраться из дома... В таких приятых мечтах он заснул. Приводить их в действие он и не собирался - ясно, что его немедленно поймают и отправят домой.
Цезарь-старший после "разговора" с сыном тоже остался не в самом лучшем настроении. Его мучила мысль, что сын его растет каким-то придурком, причем не то, чтобы полным идиотом, потому что готов сидеть над книжками весь день, но каким-то недоделанным. Что с него только вырастет?! У претория на этот счет не было никаких иллюзий...

Аускул.
Страбон выдохся.
Двух молодых придурков (какая жалость, что один из них - его сын) в одно утро выносить было невозможно. Обматерив Цицерона и приказав ему до полудня устранить недостатки в материально-техническом обеспечении консульской Главной Квартиры, он выгнал его на улицу, и устало обернулся к сыну.
- Гней! Сколько можно тебе объяснять? Война - это не игра в салочки! Тут не просто так, тут - стратегия на стратегию поперла! Мне этих языков по сто штук на дню приводят, так что если я с каждым беседовать буду, у меня воевать времени не останется! На что, скажи мне, Родина начальнику разведотдела деньги платит? Ты не задумывался?
Слушай, мой мальчик! Настоящий полководец не тот, кто впереди, на лихом коне скачет, а тот, кто работу подчиненных организовать может и тот, кто легионеров с улыбкой и уверенностью в победе на смерть отправляет! Пойми, а то так и проходишь в военных трибунах! Сам знаешь, как наш род в Риме не любят. Просто так, за красивые глаза, карьеру не сделаешь. Учись, сын мой!.. А теперь оставь меня, а то я еще даже не умывался... Да, и скажи своему приятелю, этому Цицерону, что я его как тузик тряпку порву, если после обеда у меня в палатке под ногами грязь хлюпать будет... Иди!

Рим.
После визита к Марию, Эмирий вновь отправился на Форум, чтобы быть в курсе всех последний сплетней и политических событий. Он всё ещё находился под огромным впечатлением от своего патрона. Из этого уже весьма пожилого человека как будто исходила какая-то сила, которой Эмирий не мог найти точного физического определения, но которая вечно толкала вперёд и вперёд не только самого Мария, но и огромное число поверивших в него людей...
- Очень страстный человек - подумал по греческий Эмирий. А потом перевел на родную латынь: Гай Марий весьма пассионарен...
В воротах дома Мария Луций Эмирий столкнулся с высоким человеком военной выправки, которую не скрывала даже гражданская тога. Представиться знаменитому полководцу по возвращении из действующей армии шел Квинт Серторий...
А Гай Марий, переговорив с Эмирием, написал вызов новому народному трибуну Публию Сульпицию, приглашая его на рандеву. В голове Мария уже созрел гениальный план. И для его осуществления ему требовался наделённый большими формальными полномочиями, но не наделённый авторитетом, народный трибун.

Аускул.
Печальный Цицерон ожидал своего приятеля на выходе из палатки.
- Слушай, Гней, ну чего он на меня так взъелся? Что я ему плохого сделал? Ведь прошу же, как человека - пусть отправит меня в архив! И чего ему стоит? Так ведь нет... Ну не понимаю я, чего он от меня хочет! Не знаю я, как эти полы полагается стелить! Помоги мне, пожалуйста! А когда мы в Рим вернемся, я про тебя речь какую-нибудь произнесу...
Гней-младший был юноша умный, и потому понял, что отец ему говорит хоть и неприятную, но правду. И решил по возможности следовать его советам, не изменяя при этом, конечно, своим жизненным принципам. И поэтому, отведя языка к начальнику разведки, он решил совместить наказы отца (про то, каковым надлежит быть командиру) с помощью своему другу, который действительно уже сейчас считался одним из первых ораторов Рима.
- Смотри и запоминай. Отец тебя ещё и хвалить будет.
Сделав лицо кирпичом, Помпей явился в палатку где проживали подчинённые Цицерона (именно проживали, а не несли службу, так как нести службу он их пока заставить не мог). Используя некоторые речевые обороты, заимствованные им в ставке верховного главнокомандования, а также щедро раздавая подзатыльники, Помпей отдал им приказ рубить дрова, вязать фашины и вообще приводить ставку в божеский вид. Несмотря на обилие сквернословий и богохульств, боги оказались благосклонны к этой работе. И, спустя каких-нибудь три часа, ставку уже не стыдно было предъявить пред светлые очи консула.

Рим.
Утром Цезарь-младший попытался свалять дурочку и придумать себе болезнь позаковыристее. С тех пор, как он зачитал какой-то египетский папирус без начала и конца, который купил на форуме в книжном развале, он имел некоторое понятие об этих вопросах. Вот только мать у него была женщина здравомыслящая и в тяжелую форму грыжи, развившуюся в одну ночь вместе с менингитом и воспалением поджелудочной железы, как-то не верила.
Посему вскоре мальчик оказался на улице. Оставалась еще последняя надежда - на храм. Вдруг его там оставят на весь день. Бывало ведь...
В храме Цезарю-младшему удалось проволынить на часок дольше. Но все хорошее в этом мире когда-нибудь кончается. Он, наконец, оказался перед входом в портик, где занимался со своими учениками Публий. Оттуда несся жуткий ор - ученики хором разучивали что-то, содержание чего совершенно утратилось от силы звука и нестройности произношения. Гай с ужасом подумал, что сейчас его опять заставят орать вот так галиматью, которую он и так давно помнит наизусть и оглянулся вокруг, ища спасения. Но спасения не было, а огромный педагог, тоже получивший по его милости вчера порцию розог, всем своим видом показывал, что ускользнуть его подопечному не удастся.

Аускул.
Покончив со служебными обязанностями, а точнее распихав их по мудрому совету консула по подчиненным, Гней Помпей и Марк Цицерон закатились в солдатский кабак, открытый у декуманских ворот каким-то предприимчивым маркитантом. Заказав амфору цекубского, они присели за столик и продолжили разговор. Говорил Помпей:
- …только матом. Отец говорит, что если по-хорошему не получается, то можно только так... А ещё он говорит, что начальник не должен ничего делать сам, он должен только всё организовать. Так что если не справляешься, назначь кого-нибудь из них своим заместителем. И увеличь ему жалованье за счёт других. И скажи, что если он не будет справляться, ты опустишь его туда, откуда поднял…. И не надо на меня так смотреть. Я знаю, что говорю подлости. Но так меня учит отец, а он как ни как ещё и консул... Кстати, Марк. Ты же все книги прочёл. Там же наверняка все осады описаны. Вот бы отцу какую-нибудь хитрость подсказать. Только заранее говорить не стоит - раскритикует... Вот, говорят, Пифагор ниши корабли из зеркал сжигал… Сжечь город нам может и не получиться, но ослепить их во время штурма, направив солнечные лучи им прямо в глаза, было бы неплохо... Только нужно сначала опытный образец сделать и эксперимент провести.
Цицерон на самом деле и не думал осуждать своего спасителя - до такой степени он был восхищен результативностью его мероприятий. Напротив, он восхищенно заявил:
- Да, Помпей, ты непременно будешь великим полководцем! Тебя так и будут звать - Великий! Страбон тебе не подходит - какой же ты косоглазый?
Но вот насчет Пифагора тебя кто-то обманул. Ничего он не сжигал, все это выдумки невежественных людей. Так что, увы... Были у него какие-то машины, но великого Пифагора убил тупой и злобный легионер (про себя Цицерон подумал - вроде твоего папаши), и все его искусство умерло вместе с ним...
- Жаль - констатировал печальный факт Помпей...
- И вообще, - добавил Цицерон, - это был не Пифагор, а Архимед!
- Да, я в академиях не обучался... - вынужден был констатировать ещё один печальный факт Помпей.
Цицерон не менее печально вздохнул:
- Так ведь и я не обучался! Хочу в Академию! В Афины! Подальше отсюда! Ненавижу войну, ничего ужаснее быть не может...
- Ладно - сказал Гней - иди доложи отцу о выполнении задания. Только позаботься, чтоб на столике приличного вина было бутылки две. Может, он сменит гнев на милость...
Цицерон жалобно застонал:
- А может не надо? Слушай, я его боюсь. Он опять ругаться начнет... (про себя) Дикий человек...
- Надо, Марк, надо. К обеду он всё равно придёт в палатку. И тогда уж точно отругает тебя, что так долго возился...

Рим.
Цезарь вошел в портик и оказался лицом к лицу с парой десятков юных римлян в весьма дорогих и чистых одеяниях, но с лицами ни в коем случае не представлявшими высокое умственное развитие. О, Юпитер! Куда он попал?
Все ученики были красны - еще бы, так орать!
Учитель, тоже красный не то от злости, не то от вина, стоявшего перед ним, повернулся к нему и вопросительно взглянул на него.
- Мой господин камилл в храме Юпитера! - мгновенно почтительно сказал педагог.
- Еще и... - учитель махнул рукой, указывая Цезарю-младшему на свободную скамью.
Тот примостился на ней, чувствуя на себе не весьма любезные взгляды других учеников. Все они были в большинстве своем старше его.
- Ладно, - сказал тем временем учитель. - Мы уже столько раз повторили это, что, пожалуй, даже Марк Бибул наконец выучил.
Ученики засмеялись, а самый здоровый и тупой на вид ученик поднялся и без какой-либо мысли в глазах воззрился на учителя.
- Ну, давай же! - грозно насупился Публий.
- Ну... э-э-э... - начал тот.
- Если... - подсказал учитель.
- Да... если... – продолжил блеяние Бибул.
- ...вызывают [кого-нибудь] на судоговорение...
- …да... вызывает... это...
- …пусть вызванный... что он должен делать, Марк?
- …ну-у… не знаю... - пробормотал после паузы бедняга. - Может лучше сразу дать взятку судьям?
Послышался гомерический хохот, причем Цезарь-младший с удовольствием присоединился к нему. Бибул обернулся и с ненавистью воззрился на нового товарища.
Впрочем, заметил его смех и учитель.
- А ну-ка ты, весельчак! - сказал он. - Расскажи нам законы 1-й таблицы!
Цезарь засмеялся, поднялся с места и скороговоркой выпалил:
«Таблица I.
1. Если вызывают [кого-нибудь] на судоговорение, пусть [вызванный] идет. Если [он] не идет, пусть [тот, кто вызвал] подтвердит [свой вызов] при свидетелях, а потом ведет его насильно.
2. Если [вызванный] измышляет отговорки [для неявки] или пытается скрыться, пусть [тот, кто его вызвал] наложит на него руку.
3. Если препятствием [для явки вызванного на судоговорение] будет его болезнь или старость, пусть [сделавший вызов] даст ему вьючное животное (jumentum). Повозки (arceram), если не захочет, представлять не обязан....»
Пока он говорил, в портике вдруг повисла гулкая тишина. Наконец учитель оборвал его:
- Хватит-хватит! Молодец! - он выглядел изумленным. - Если ты все это так хорошо знаешь, что ты делаешь здесь?
- Учусь, разве не видно! - мрачно ответил Цезарь.
Бибул сжал кулаки...

Рим.
Эмирий в этот вечер произнёс свою первую речь на Форуме. Причём он так ловко составил её основные тезисы, и так ловко облёк их во весьма двусмысленные фразы, что его выступлением о текущем политическом моменте и перспективах развития Республики остались довольны представители всех политических партий...
Лукулл тем временем успел несколько пресытиться плотскими радостями. Его потянуло поговорить «за жисть».Лениво потягивая фалернское и поглаживая левой рукой талию гетеры он сформулировал вопрос, не дававший ему покоя:
- Сулла, ты это ... э ... консулом стал только ради денег или чего-то делать будешь?
- Конечно, буду! - искренне оскорбился Сулла. - Деньги делать и буду. Э-эх... завоюю этого самого Митридата... деньжат срублю... накуплю себе арфисток с кифаристами... житуха буде-ет!!!
- Дык, а если тебя на Митридата не пошлют? А пошлют... э ... на союзничков, растудыть их в Юпитера бога мать? Да хоть и пошлют! Ну, вот нарубишь ты деньжат, купишь арфисток, а дальше что?
- Ну, у союзничков тоже чего-то есть... - мечтательно пробормотал Сулла. - Только вряд ли меня не пошлют. Кого же еще посылать? Старпера этого полудохлого? Мария? Да ну, смешно даже! …Дальше что? О-о! Дальше жизнь начнется! Настоящая!... А что еще делать? Я бы и рад государству послужить. Да посмотри вокруг. Популяров этих ублюдочных расплодилось - не продохнуть. До чего дошли - плебеи войском командуют! Полный абзац! А патриции с ними рядом сидят, задницу греют, и сами стали тупее всадников. Нет уж, лучше с арфистками!
- Ну, с арфистками мы и сейчас можем! - протянул Лукулл - но ты прав, ты прав. Давно пора железной рукой навести порядок. Увы, Республика прогнила!
Республика бессмертна! - с чувством сказал Сулла, и знаком пригласил приглянувшуюся девочку присесть к нему на колена. Это люди забыли что они римляне! Настоящие люди! Те, кому боги доверили от рождения право и обязанность управлять Городом стали беспомощны перед сбродом!
- Вот за что я тебя люблю, Сулла, так это за то, что ты настоящий гражданин. Мы разобьем Митридата, снискаем великую славу, поднакопим деньжат и выкинем на свалку истории всех этих демагогов!
Тут рука Лукулла соскользнула с талии девушки, и его внимание переключилось на другие материи...
Да... Этот день у Суллы был явно удачным.

Аускул.
Цицерон обреченно вздохнул и поплелся к страшному и ужасному Помпею Страбону. Представ пред его светлые очи, он робко пробормотал, что приказание выполнено, и пол в штабе застелен фашинником.
Страбон успел немного отойти после утренней беседы с молодым трибуном Цицероном и был на удивление последнего довольно мягок:
- Слава тебе, Юпитер! Слава Юноне! Слава Минерве! Слава всем по порядку олимпийским богам! Слава богам Азии, Африки, Испании, Галлии и прочим! Слава безымянному богу евреев! Не прошло и полгода!!! И ЧТО ЖЕ ТЕПЕРЬ? МЕДАЛЬ ТЕБЕ ДАТЬ??? Пошел вон, пока не пришиб! Иди лучше, чем мне глаза мозолить со своими воинами-созидателями строевой займись! А то они от безделья левую ногу от правой отличить не могут!.. - и речь Страбона вновь направилась в сторону родственных связей Цицерона...

Рим.
В доме Гая Мария на палатинском холме шестикратный консул, император, триумфатор и прочая, прочая, прочая вел беседу с сыном:
- Итак, консулом на следующий год избран мой бывший весьма ретивый легат. И, как пить дать, он из кожи вон лезть будет, чтобы заполучить себе командование для войны с Митридатом. И вовсе не потому, что ему так уж не нравится Митридат, или его так заботит безопасность наших восточных провинций. Нет. Он просто завидует славе. Моей славе. Давно завидует, и хочет показать, что он де не хуже.
Но на самом деле, я это экспертно заявляю, он хуже. Я, в конце концов, победил нумидийцев, кимвров и тевтонов. Я ввёл новый принцип комплектования римской армии, что вывело её из кризиса. А он? Он, дожив до полусотни лет, ни в чём себя не показал, кроме как в умении много пить и много сношаться.
Короче, этой кампанией должен командовать я. Я уже, мягко говоря, не молод, и могу физически не дожить до следующей большой войны. А война эта будет большая, это я тебе говорю. Хотя Сулла и считает этого Митридата сопляком. Он, как всегда, ошибается.
Кроме того, те финансовые средства, которые я получу от разгрома Митридата, сделают тебя не только наследником славного имени, но и наследником крупнейшего состояния, что в наши смутные времена тоже немаловажно...
Поэтому во время его консульства мы должны сделать так, чтобы он не смог отъехать к войскам. Для чего нам нужна не только своя сенатская партия, но и свой народный трибун. А вот по истечении срока его консульства Римская Империя и нанесёт ответный удар по Митридату. Причём под моим чутким руководством!

Аускул.
Выслушав от своего приятеля отчёт о произошедшем в палатке полководца, Гней-младший посочувствовал:
- На войне как на войне. Если начальник приказал - надо делать. Сейчас изображу - как…
Помпей, с таким недоступным видом, будто он сам пресветлый хуанди далёкого восточного государства Хань, чётким командирским шагом вошёл в палатку, где после трудов праведных (первых, за всю эту войну) вкушали заслуженный обед солдаты Цицерона.
Не слушая никаких возражений, поминутно ссылаясь на волю главнокомандующего и раздавая затрещины, Помпей выстроил их на плацу. Прочтя им вдохновенную речь об обязанностях солдата, Помпейперешел к главному...
Сверкая взором, заложив руки за спину, он расхаживал перед строем:
- И запомните! Если днём я говорю, что сейчас ночь - то сейчас ночь! Всем понятно?
- Yes, sir!
- И если я скажу вам жрать дерьмо - то вы будете жрать дерьмо! Потому что это я так сказал!
- Yes, sir!
Помпей сконцентрировал свою речь на самом дибильном по виду легионере:
- И если я скажу что ты засранец - то ты засранец!
- Yes, sir!
- А теперь… маршировать по плацу отсюда и до обеда! До завтрашнего!
Легионеры, недовольно стоная, отправились выполнять приказание. Впрочем, не все. Парочка отморозков, выражения лиц которых в момент произнесения речи не понравились Помпею, был отправлен на гауптвахту в назидание прочим.
Гней-младший остановил и еще одного легионера с наиболее зверской физиономией и большими кулаками:
- А тебя я назначаю помощником военного трибуна! И удваиваю тебе жалование за счёт твоих новых подчинённых! Ты будешь проводить с ними занятия по строевой подготовке! И смотри, если они завтра не будут шагать как на параде, то разжалую до рядового и через неделю отправлю на гауптвахту на место, простреливаемое из катапульт вражеской крепости! А теперь - шагом марш!!!
Легионеры неровно зашагали. Новый помощник народного трибуна стал надрывать глотку, пытаясь заставить их шагать в ногу.
- У тебя время до завтрешнего обеда - напомнил ему Помпей.
- Вот, примерно так это делается - закончил свои объяснения Цицерону Гней Помпей. Проверь у них завтра строевую подготовку. Если что – пригрози, что позовешь меня. Но пора бы уже и тебе самому научиться…
Цицерон послушно кивнул и поблагодарил приятеля, а тот вернулся к своей давней мысли:
- Послушай, Марк, а почему бы тебе не произнести речь перед осаждёнными? На тему почётной сдачи. Подойди к городским стенам и попытайся их уговорить. Ведь когда на тебя не кричат, ты кого угодно уболтать можешь! А там кричать точно не будут!.. Разве что стрелять - вынужден был добавить Помпей.

Рим.
В своем палатинском доме Гай Марий продолжал военный совет с сыном:
- По результатам этого похода я планирую решить несколько важных задач:
1. Нанести окончательное поражение армии Митридата, которая по сей день считается непобедимой.
2. Присоединить к Риму Понтийское царство и оставить там наместником своего человека.
3. Поправить своё благосостояние за счёт военной добычи и за счёт понтийской казны, весьма надо сказать не бедной.
4. Поднять за счёт новых побед свой политический рейтинг снова до недосягаемой высоты, и стереть, таким образом, в порошок этого Суллу.
5. В очередной раз получить титул императора, получить очередной триумф и на фоне всеобщего ликования в седьмой (!!!) раз быть избранным в консулы.
6. Тех средств, которые я как полководец-победитель внесу в государственную казну, мне как консулу хватит для возвеличения славы нашего рода в глазах римского народа. За счёт повышения уровня жизни этого самого народа.
Как видишь, сын, цели более чем достойные. Так что, кровь из носа, войну против Митридата должен возглавить я! Понтийское царство находится весьма далеко от Рима. Так что для того, чтобы отечество смогло оценить мои заслуги по достоинству, во время войны придётся проводить агрессивную пиар-кампанию. Ответственным за это дело я думаю назначить одного из своих клиентов - Эмирия. Он мне показался вполне достойным такой должности. Основная задача пиар-кампании - это примерно шести-семикратное возвеличение моих заслуг в глазах Сената и Римского народа! Этому будет способствовать также и то, что на следующих выборах я планирую провести в консулы своего человека.
В это время Марию доложили о прибытии Квинта Сертория. Старого товарища по службе Марий встретил стоя...

Рим.
День в школе продолжался ужасно долго. Цезарь-младший осознавал неизбежность своего пребывания здесь, и неизбежность той скуки, которую должен был терпеть, пока дураки хором пытались запомнить хоть немного из того, что он уже давно знал. Впрочем, Публий оказался не самым плохим учителем в его жизни. Он, во всяком случае, не заставлял его орать вместе с другими. А через какое-то время вообще принес ему греческую рукопись и приказал прочесть ее, чтобы потом пересказать. Рукопись содержала давно известную ему трагедию Эсхила, причем прилично им нелюбимую, но во всяком случае, из всех зол это было наименьшее.
Тем временем Бибул, до последней степени разозленный "наглостью" этого умника, сверлил его ненавидящим взглядом и все время сжимал кулаки. Эх, не было рядом с ними педагогов, он бы показал после уроков этому вонючему красавчику, похожему больше на девчонку, чем на мужчину, как умничать!
Цезарь скоро заметил это взгляд, но не смутился (он вообще редко смущался даже в присутствии взрослых), а только аффективрованно небрежным движением поправил свои красивые длинные волосы.

 

[Sextus Pompey]

ГЛАВА 3.


Из «Истории» Гая Летория.
«… При осаде Аускула я впервые познакомился с многими людьми, которым предстояло играть важную роль в судьбах Города в последующие десятилетия.
Гней Помпей, сын консула Страбона, моего первого императора. Достанет ли мне способностей, о боги, описать все достоинства этого человека. В тот год ему едва исполнилось семнадцать, но уже тогда он являл собой великого человека, впервые получая от солдат это имя, которое после официально даровал ему диктатор Сулла. Казалось, он был везде – обучал новобранцев в лагере, водил отряды фуражиров, возглавлял партии разведчиков. Он был единственным, кому удавалось спорить с отцом. Вот уж суровый был человек! Суровый, но справедливый. Легатов и трибунов за провинности мог он разжаловать за любую провинность в обозных, но мог и возвысить ничтожнейшего из солдат за отличие! Он нередко поднимал руку на своих штабных и высших офицеров, но никогда и пальцем не притрагивался к легионеру.
Впрочем, я отвлекся. О Страбоне я скажу еще в другом месте, а пока об офицерах его штаба. Легатами Страбона – командирами легионов – были Гней Октавий и Луций Геллий Попликола, будущие консулы. Октавий позже будет противником ужасного Цинны и погибнет от руки Мария, а Попликола станет цензором в первое консульство нашего Помпея. Трибунами у Страбона при Аускуле были будущие смертельные враги – Луций Катилина и Марк Цицерон.
Катилина, мой ровесник – командовал когортой в 1 легионе и уже тогда проявлял все неистовство своей души, будучи первым в схватке и разведке, но первым же в попойке и насилиях над пиценами. Признаюсь, многие восхищались им, но уважали не многие. Вы спросите – как же так? Отвечу! Восхищались, но как удачливым гладиатором на арене. Вам ведь не придет в голову уважать низкого гладиатора!
Цицерон был другим. Он никогда не чувствовал призвания к военной службе и пошел в армию по требованию отца лишь для того, чтобы пройти первую необходимую ступеньку в политической карьере. Он был нескладен и несуразен и являлся для нас, молодежи, вечным объектом насмешек, если не сказать – презрения. Впрочем, был в осаде Аускула один случай, когда он заставил многих уважать себя, но об этом я расскажу в другом месте. Позже он был вынужден покинуть нашу армию и перейти в подчинение к Сулле, но о причинах этого я скромно умолчу из уважения к памяти великого оратора. Воистину, о мертвых или хорошо, или ничего.
Пока же отмечу среди офицеров Страбона других известных людей. Как ни противно, но я должен назвать имена предателей – двух Гиртулеев, Инстея и Тарквития, которые собственно и организовали заговор против своего полководца, который не удался лишь благодаря доблести нашего Помпея. Впрочем, они увели из войска некоторое количество легионеров – конечно из самых худших. Отмечу, что моя турма полностью поддержала тогда своего императора.
Древние писатели пишут, что единожды предавший не остановится перед изменой и в дальнейшем. Полностью соглашусь с этим. Квинт Серторий, сманивший легионеров у Страбона с помощью Инстея и Тарквития стал в дальнейшем жертвою их предательства. Судьба наказала изменников. Все они были убиты сыном покинутого ими императора – нашим Помпеем.
Отмечу еще Авла Фульвия, доблестного мужа, который непременно добился бы высших почестей в государстве, не отними его у нас злая судьба во время «черного поветрия», когда угас и император Страбон. Фульвий был моим другом и не раз спасал мне жизнь. Сын его был претором и сражался вместе со мной в Испании под командованием Петрея…»

Аускул.
Cтроевой смотр 1 легиона был назначен на полдень. Авл Фульвий вывел свою когорту в одиннадцать и ужаснулся, потому что легион УЖЕ СТОЯЛ. К Фульвию немедленно подскакал Гней Октавий, легат легиона, сопровождаемый молодыми «надушенными господинчиками», которых всегда так много при штабе командира «из знатных». Октавий наорал на трибуна, пообещав ему небо в алмазах и задницу в пробоинах, а также поименно перечислив тех его родственников, с которыми он (Октавий) якобы имел интимные отношения. Недоумение и игривые ухмылки (у кого что) свиты вызвал тот факт, что, оказывается, Октавий имел вышеуказанные отношения не только с женской, но и с мужской половиной предков трибуна.
Однако, Фульвий прослужил в легионах не одно десятилетие, поэтому единственной его реакцией на монолог начальника был плохо скрываемый зевок и совсем не скрываемый взгляд в сторону легата и его свиты, в котором читалось: « А пошли вы все на …». Октавий, чей военный опыт был куда более бедным, стушевался и, еще раз посулив Фульвию возможные извращенные надругательства в случае провала его когортой смотра, отправился восвояси, к возвышению в центре плаца.
Впрочем, за результаты смотра Фульвий не переживал. Его когорта состояла из ветеранов, многие из которых служили еще в кимврской войне, и строевыми приемами владели куда лучше многих, в том числе и самого Октавия.
Между тем, час смотра приближался...

Рим.
Несколько дней, проведенных в школе, поначалу показались Цезарю-младшему даже более приятными, чем в других. Учитель и дальше не заставлял его учить вместе со всеми, давая пусть скучные и примитивные, но все же самостоятельные задания, заставляя пересказывать на родном языке и греческом те или иные произведения. Да и относился он к нему гораздо лучше, чем к другим, практически не орал. А ведь Публий был пожалуй более жесток с учениками, чем другие виденные им учителя, и линейка, розги или ремень из кожи угря у него редко оставался без дела.
Сошелся Цезарь и с многими соучениками. Вообще, отношение к нему было двойственное. Одни с первого дня смотрели на него волком, вроде Бибула, над тупостью которого Цезарь впрочем всегда успевал посмеяться. Другие смотрели ему в рот, и считали светочем мысли, пожалуй, не меньше, чем сам учитель. Это ему конечно импонировало.
Из состояния определенной эйфории его вывело вскоре наблюдение, что Публий старался вызвать его говорить, когда в портике, где обычно происходили занятия, появлялся кто-либо посторонний, особенно кто-то из отцов его учеников. Похоже, хитрый вольноотпущенник решил выдать его знания за результаты своих собственных усилий! Впрочем, какая разница? Все равно никаких шансов избавиться от школы у него нет, и такой вариант лучше, чем другие.

Рим.
В атриум палатинского дома Гая Мария вошел человек лет тридцати, в военном доспехе и офицерском плаще. Лицо его – строгое, обветренное, со шрамами на подбородке и возле затянутого бельмом глаза – выдавало опытного военного. Это был Квинт Серторий. Подойдя к Марию, он отдал старому полководцу воинское приветствие, ударив кулаком правой руки в грудь и затем вздернув ее вверх.
- Приветствую моего императора. Да хранят тебя боги, Марий!
Марий встретил гостя приветливо:
- Здорово, Серторий! Сколько лет сколько зим! Рад видеть тебя живым! Это так редко в нынешние времена удаётся сказать старым боевым товарищам!
Рабы, тем временем забегали, накрывая стол в таблинуме.
Поблагодарив за радушный прием, Серторий с удовольствием выпил поданную ему кубикулярием чашу вина.
- Фалернское! - восхищенно выдохнул он. - Не иначе времен твоего первого консульства? Прекрасный напиток!
Марий вопросительно посмотрел на раба-виночерпия. Тот еле заметно кивнул.
- Именно, так и есть! Угощайся! Приятно выпить со старым товарищем.
- Да хранят тебя боги!
- Точно! Всё ещё хранят! Есть такая фича! Я ещё не отбатрачил своего седьмого консульства, как мне предсказывают все предсказатели, вот и хранят! Пошли в триклиний! Выпьем, поговорим! Нам есть что сказать друг другу! Откуда ты кстати прибыл? Часом не из армии Страбона?
Серторий посмотрел на старого полководца с некоторым недоумением. Одно из двух - или старик совсем отошел от дел и перестал интересоваться политикой и войной, или у него классический склероз. Весь Рим знал, что последние два года он провел в Цизальпинской Галлии, исполняя должность квестора при тамошнем проконсуле.
"Да-а! Сдает старик" - подумал он с сожалением.
Мария действительно Цизальпинская Галлия интересовала не очень, последнее время его всё больше привлекали восточные провинции. Но всё же он даже не без интереса выслушал рассказ Сертория о нынешней жизни к северу от Рубикона.
Серторий, у которого два года, проведенных на севере, вызвали дикую жажду приналег на вино. Поэтому рассказ его становился все живописнее, а речь все менее вразумительной, настолько, что Марию пришлось несколько раз переспрашивать его.
"Еще и глохнуть начал, бедняга", - с жалостью отметил про себя Серторий.
Марий, в ответ на высказывания Сертория, только ахал:
- Да что ты говоришь? Да? Кто бы мог подумать?.. А вот когда я воевал с тевтонами...
Что сделал Марий, когда воевал с тевтонами, Серторий так и не узнал, ибо в этот момент доложили о визите народного трибуна Сульпиция.

Аускул.
На смотр Луций Сергий Катилина прибыл веселый, слегка пьяный и весьма довольный собой. Он, чуть небрежно вышагивал впереди ровного строя легионеров, с удовольствием слышал их ровное дыхание и четкий шаг. А взглянув на своих солдат, еще более самодовольно осклабился. Когорта у него была ладная, хорошо обученная, хорошо экипированная. Обмундирование сияло, новые ремни приятно поскрипывали. Ребята были веселы и полны энергии. И он был уверен - на смотре не будет никого лучше его.

Рим.
Своеобразные идиллические отношения между Цезарем и его учителем закончились, как это не странно благодаря вмешательству Цезаря-старшего. Впрочем, последний считал иначе...
В общем, находясь в Сенате, Гай Цезарь-старший впервые с гордостью услышал от коллег похвалы учености его сына. И сразу проникся полным уважением к его новому учителю. И надо же было при этом кому-то сказать, что Публию же принадлежит палестра, в которой хорошо обучают фехтованию. Гай Цезарь- старший сразу загорелся. Он видел, что его сын, и без того весьма слабый здоровьем от рождения (а также прилично - на голову, но это так, к слову), занимаясь в палестре, избранной практически его женой во время его пропреторства, обучается скорее всяким глупостям вроде гимнастики или борьбы, а не настоящим воинским искусствам. Если бы но не был так занят, а его жена не защищала своего птенца с таким остервенением и не мечтала сделать из него фламина, которому оружием владеть вообще незачем, он бы занялся этим раньше. Но сейчас он подумал, что настолько мудрый учитель должен и хорошо обучать фехтованию. А уж если его сын умом не вышел, то хоть воином должен стать - неизвестно ведь, как там с тем фламинством получится.
Участь Гая-младшего была решена...

Аускул.
Помпей-младший, как офицер состоявший в штабе своего отца, в этот день был одним из ответственных лиц за проведение смотра, и ему было не до Цицерона. Он с самого утра не слезал с лошади, разъезжая по турмам и когортам и проверяя их готовность. Временами требовалось подгонять особо нерадивых командиров, временами приходилось делать крюк, чтобы не попасть в зону обстрела из Аускула. Но благодаря его усилиям командиры когорт были выруганы, легионеры построены, и смотр можно было начинать. Что он и доложил отцу, прискакав в его заметно похорошевшую за последнее время палатку.

Рим.
Эмирий, пошлявшись ещё денёк по Форуму, и наслушавшись разных напыщенных речей всевозможных ораторов, решил внести усовершенствование в римскую политическую жизнь. И найдя подходящего оратора, предложил ему устроить не монолог, а диалог, публичные дебаты на тему состояния государства. Этот новый стиль вызвал определённое оживление на Форуме, и большинство его посетителей поспешило послушать дебаты, оставив всех остальных ораторов произносить монологи для самих себя. Эмирий в это день сделал свой первый шаг в публичную римскую политику.
А вечером этого трудного дня, проходя мимо Курии Гостиллия, Эмирий как-то даже по новому посмотрел в её сторону.... Здание Римского Сената в этот день перестало казаться ему просто ещё одним древним строением в Риме...

Аускул.
Ровно в полдень на дороге, ведущей к плацу со стороны претория, показалась кавалькада. Гней Октавий приосанился и скомандовал:
- Легио-он! Ррравняйсь! Смир-рнааа! Равнение напра-ВО!
Махнув рукой легионным музыкантам, Октавий поскакал навстречу консулу. Оркестр нестройно заиграл "Встречный марш".
Строевой смотр начался.

Рим.
Получив распоряжение отца перейти в другую палестру, Цезарь-младший всерьез расстроился. С одной стороны, он как нормальный римский мальчик, был рад, наконец, приступить всерьез к занятиям вещами, которые должен уметь делать мужчина, и которыми его предыдущий учитель-грек прилично пренебрегал. Но с другой, этот учитель ему нравился, он был образован, с ним можно было поупражняться в общении на греческом, и он очень хорошо рассказывал о дальних странах, в которых когда-то побывал.
Но делать было нечего. И он понимал, что отец, в конце концов, прав. А мать, так долго оберегавшая его, все равно не права. Что женщина может смыслить в мужских делах? Тем более, отец был прав, говоря, что она, будь ее воля, одела бы его как девочку и посадила учиться прясть.
В палестре Публия все происходило не так, как в старой. Во-первых, и палестрой-то это было тяжело назвать. Здесь не было ни привычной ямы с грязью, ни дорожек для прыжков и бега. Это, в общем, был фехтовальный зал.
Несмотря на старания своей матери, или вернее скорее вопреки им, Цезарь, хоть и был красив как девчонка, но хорошо сложен, высок, и хорошо развит физически - уж это-то его прежний учитель сделать умел. Но фехтовал он действительно мало. И сразу почувствовал свою слабость перед другими учениками, которые часто были и старше, и просто сильнее его. Впрочем, он все же оказался не в числе худших, хотя к концу занятий у него от ударов шумело в ушах сильнее, чем после кулачного боя, печень слегка побаливала, и в ней вроде бы что-то шевелилось, а все тело в значительной степени состояло из синяков. Но все же он был счастлив не меньше, чем взрослый воин, вернувшийся из битвы.
В общем, и здесь первый день прошел приятно, если не считать причитаний матери дома.

Аускул.
Катилина краем глаза покосился на своих солдат. Они стояли как статуи, строй был безукоризненно ровным. Все шло хорошо!
Цицерон, с трудом удерживаясь на коне, с тоскливым ужасом ожидал от Страбона какой-нибудь очередной гадости, не решаясь даже предположить, что бы это могло быть, ибо не имел ни малейшего представления о том, что вообще его ожидает на этом проклятом смотре.

Рим.
Получив приглашение от Мария, Сульпиций подумал, что сами боги покровительствуют его замыслам. Догадаться, что Марию понадобилось, было совсем несложно. Наверняка ему понадобилось командование в войне с Митридатом. Навязчивая идея Мария касательно седьмого консульства была в Риме общеизвестна, а получить это консульство у него сейчас шансов не было, так как после гибели Сатурнина его авторитет упал ниже плинтуса. Единственная возможность для Мария добиться курульного кресла - это устроить большую победоносную войну. Но сенат, разумеется, ему не даст. Так что получается, что у него с Сульпицием сейчас общий враг, против которого можно объединить усилия.
Поэтому Сульпиций не стал даром терять время и поспешил к Марию. Его радужное настроение омрачало лишь воспоминание об участи Сатурнина, который в свое время рассуждал схожим образом, но закончил очень плохо…

Аускул.
Помпей Страбон скакал во главе свиты на строевой смотр 1 легиона.
Настроение его было обычным, то есть стабильно отвратительным, так что легион ждало нелегкое испытание.
Выслушав рапорт Октавия, под звуки "Встречного марша" он проехал вдоль строя, здороваясь с когортами:
- Здорово, первая!
- Здра...жла...импр... тор!!!
Оркестр продолжал греметь...
- Здорово, молодцы второй!
- Здр... жл... мпр... тр!
Лица легионеров первых шеренг светились любовью к начальству и готовностью к самопожертвованию. В последних шеренгах играли в кости...
Молодой Помпей ехал в консульской свите, чуть позади отца. Пользуясь преимуществом в зрении, которое давало ему молодость, замечал все те промахи, которые он допустил при организации построения. И клялся себе страшными клятвами, что теперь будет гораздо внимательнее относиться к организации.
Цицерон, естественно, не в состоянии был отличить шеренги от колонны и причины неудовольствия, отразившегося на лице его приятеля, остались для него загадкой. Понятно было только одно: что-то не в порядке, но что - неизвестно... Все это только усугубляло его мрачные предчувствия.

Рим.
На середине рассказа Серторий был прерван появлением Сульпиция, явившегося к Марию согласно полученному приглашению. Народный трибун вежливо поздоровался с отцом отечества и поинтересовался, по какому делу тот хотел с ним пообщаться.
Извинившись перед Серторием, Марий провел нового гостя в кабинет.
Серторий, тем временем, продолжил общение с амфорой фалернского, жалуясь ей на времена, "когда лучшие люди Города впадают в маразм, оставляя квиритов без своего достохмельного... в смысле... достохвального покровительства".

Аускул.
Страбон продолжал двигаться вдоль строя, периодически вопя:
- Здорово, воины-освободители!
Легионеры лаяли в ответ:
- А...а...а... тор!
Настроение консула улучшалось на глазах. Давно известно - нет ничего лучше для полководца, чем строевой смотр и приветствие частей, впрочем, с одним условием, - если и то, и другое проходят правильно, в соответствии с требованиями уставов и (Главное!) пожеланиями самого полководца.
Некоторые любили, когда с ними здоровались протяжно, будто кота за ... хм... хвост тянули: "Здра-а-ви-и-я-я же-е-ла-а-е-ем, и-им-пе-е-ра-а-то-ор!". Страбон был не таков. Ему нравилось, когда войска лаяли ему в ответ, и войска знали об этом и лаяли.
Так что все были довольны... За одним исключением - у Цицерона от этого гавканья жутко заболела голова.
"Яду мне, яду..." - подумал он с тоской...

Рим.
Скандал в палестре разразился на следующий день. Учитель, раб Публия, бывший гладиатор, расставил учеников в пары для отработки ударов. При этом он рассредоточил их согласно весу и росту. Цезарь попал в пару с таким же рослым, но сухощавым, как и он, парнишкой, сыном богача-всадника. Этот парень по имени Тит, был из числа тех, кто относился к нему хорошо. Так что ничего не предвещало проблем. Но тут учитель на минутку отлучился, и Бибул, давно мечтавший увидеть ненавистного ему "умника" без учителя и охраны "педагога", немедленно бросился к нему. Несколько старших учеников попытались остановить его. Но не тут-то было! Бибул был старше Цезаря пожалуй на год, выше и гораздо плотней. Кроме того, фехтование было единственным предметом, за который его не пороли в школе.
Уже первые удары деревянного меча поставили Цезаря перед угрозой позорного проигрыша. Но, получив несколько весьма болезненных ударов, он разъярился и с криком "не достанешь, глупая скотина!", бросился к стене, которую сегодня начали красить, и возле которой стоял строительный «козел». Бибул зарычал и бросился за ним. А спустя несколько мгновений в зале послышался жуткий грохот, потому что Цезарь толкнул «козла» на голову своему противнику, и стоявшая на нем лохань с краской оделась тому в аккурат на голову.
Бибул заорал от боли, испуга и ярости. Зеленая краска струилась по его телу и набедренной повязке (в этой палестре тренировались согласно древним римским традициям в одних повязках). А ученики прыгали вокруг и потешались над беднягой.
В зал вбежал учитель и начал орать на всех учеников, а разобравшись, что к чему - на Цезаря. Тот спокойно посмотрел на него, и сказал:
- Люди учатся драться, чтобы побеждать. И не только грубой силой, но и умением и умом. Я победил. Чего же ты хочешь?
Многие ученики поддержали его. Но учитель жутко разозлился, потому что знал: отец Бибула очень щедро платит его хозяину Публию за обучение сына. И вряд ли он будет рад, что с его ребенком обошлись таким образом.
Цезарь круто развернулся, и, не слушая его воплей, пошел одеваться.

Аускул.
Когорта Авла Фульвия вытянулась в струну при подъезде консула.
- Здра... жла... импр... тор! - вопль пяти сотен глоток оглушил Страбона и он довольно улыбнулся.
- Ну кто-кто, а Авл службу знает, - бросил он ехавшему на полкорпуса лошади сзади Октавию. - Поощрить!
Встречный марш продолжал пугать окрестности своими завываниями...

Рим.
Отведя Сульпиция в кабинет, Марий сразу перешёл к делу...
- Во-первых, Сульпиций, прими мои искренние поздравления с тем, что на высокую должность народного трибуна в твоем лице избран достойный и, что еще более важно, умный человек. Ибо, не буду притворяться, ты мне нужен.
Сульпиций не стал изображать удивление:
- Благодарю за поздравления. Полагаю, мой трибунат окажется сюрпризом для многих. Но для тебя, Марий - скорее приятным.
- Я, как и все римляне, знаком с твоей трибунской программой только в самых общих чертах. Впрочем, тот факт, что ты её не слишком афишировал, уже является неплохим косвенным свидетельством о её содержании. Ибо при нынешнем составе Сената такое афишировать преждевременно действительно не стоит...
Сульпиций хотел было что-то сказать, но Марий, по старчески болтливый, перебил его:
- Лично я, в общем и целом, считаю вашу программу весьма разумной и направленной на благо государства. К сожалению, так считают не все. Я бы даже сказал - далеко не все. Потому, для её воплощения в жизнь вам нужна поддержка. Сильная поддержка. Такая, которую, скажу без ложной скромности, могу обеспечить я.
Сульпиций согласился:
- Ты, как всегда, совершенно прав, Марий. Полагаю, эти самонадеянные болваны, заседающие в сенате, выпили у тебя достаточно крови, чтобы ты мог по достоинству оценить их способности к управлению государством. Полагаю, ты согласишься со мной в том, что пора уже им поделиться властью и ответить за все то, что они творили в последние годы. Особенно мне бы хотелось, чтобы они ответили за убийство Друза и Сатурнина и Союзническую войну. Но, как ты совершенно верно заметил, одному мне с ними не справиться. Поэтому я буду очень рад, если ты сочтешь возможным оказать мне поддержку.
- Угу - поддакнул Марий - У нас слава богам ещё пока Республика, и, поэтому, это конечно должно быть общее дело, а не героический подвиг одиночки! Моё мнение о преступлениях и некомпетентности Сената всецело совпадает с твоим. Ты же, думаю, понимаешь, что после недавних событий (Марий немного потупил глаза при этом намёке о Сатурнине) в Сенат и римский народ будут слушать меня не с таким почтением, как раньше. Но есть хороший способ это почтение вернуть. Я если я разобью ещё одного непримиримого противника Рима (а я в этом деле профессионал), то ни что не будет мешать ни моему седьмому консульству, ни принятию твоих законов!
Сульпиций не позволял отвлечь себя от основной темы:
- У меня нет и тени сомнения, что ты с легкостью разобьешь даже десять Митридатов и после этого получишь седьмое консульство. Но есть одна проблема. Даже две. В твое седьмое консульство я уже не буду народным трибуном, ибо мне не повезло им стать в консульство Суллы, а добиваться трибуната два года подряд я не решусь, потому что участь братьев Гракхов меня совершенно не прельщает. Это раз. Чтобы разбить Митридата, ты вначале должен получить командование, а наши сенаторы скорее удавятся, чем его тебе предоставят. Это два. Поэтому я предлагаю такой вариант. Если сенат откажется передать тебе командование - а он, несомненно, откажется, я внесу этот законопроект в народное собрание, а ты взамен обеспечишь поддержку моим собственным законопроектам. Согласен?
- Всё то, что ты говоришь - очень справедливо - сказал Марий - Так и сделаем!

Аускул.
Кавалькада, возглавляемая Страбоном, приближалась к последней, десятой когорте, которой командовал военный трибун Луций Катилина. А за ней, на левом фланге легиона, стояли подразделения тыловой службы, в том числе центурия, возглавляемая Марком Цицероном. Увидев последнего, Страбон скривился, как от зубной боли. Настроение вновь стало стабильно отвратительным...

 

[Sextus Pompey]

ГЛАВА 4.

Из «Истории» Гая Летория.
«… Мой первый император! С каким чувством вспоминаю я его имя. Человек, который поднял меня из деревенской глуши и направил на военную стезю, который дал мне в жизни дело!
Многие писатели ругают Страбона Помпея. Но что знают они, никогда не спавшие в протекающей палатке дождливой ночью, никогда не копавшие контрвалационный вал в скальном грунте, никогда не мчавшиеся на лошади на ощетинившуюся пиками фалангу, когда кажется, что каждое копье направлено только на тебя.
Да, Страбон был груб! Но пробовали ли вы посылать легионеров на стену, с которой льется расплавленный свинец без мата. Не зря один из греческих тактиков (наверняка – бывший стратэгос) писал: «Мат – основа управления общевойсковым боем!». Будете ли вы произносить перед подчиненным декламаторскую речь, если он не выполнил ваше задание, или пошлете его к воронам, после чего он и отправится в указанное место, по дороге устраняя недостатки? Мои испанцы всегда обижались, если с ними начинали говорить вежливым тоном – они плохо знали латынь и думали, что над ними издеваются.
Страбона многие обвиняли в корыстолюбии! Но он никогда не воровал с убытков, а только с прибылей! Пусть критик сам заработает для республики столько золота, сколько принес Страбон, пусть он также жалует наградами и деньгами подчиненных, а потом заговорит о бескорыстии. Война кормит саму себя, и дурак тот, кто не кормился от войны!
Нет! Я скажу всем критикам – Страбон велик хотя бы тем, что родил Великого сына. Но был ли бы наш Помпей Великим без того примера полководительства, какой давал ему отец? Нет, скажу я вам! И тоже скажут все, кто имел счастье служить под командованием двух славных полководцев из рода Помпеев – отца и сына.
Мало осталось нас – ветеранов армии Страбона. Многие полегли под стенами Аускула, сражаясь за Рим против союзников, многие – в Риме, поддерживая сенат против консула, тысячи унесла «черная смерть», вырвавшая из нашего строя и полководца. Поля сражений в Европе, Азии и Африке, во всех известных концах нашего мира окропила кровь легионеров Страбона. А какие это были легионы!
Сейчас, более шестидесяти лет спустя почти никого не осталось из той, моей первой армии. Из тех моих знакомых жив лишь Гуртарн, один из всадников славной саллувитанской турмы, который стал большим человеком в Тарраконской провинции. Сейчас ему уже за девяносто, но проезжавший в прошлом году мимо Помпей его внук сообщил мне, что старый друг еще бодр. Пусть хранят его боги!..»

Рим.
На другой день Бибула на занятиях не было. Кто-то из учеников, живущих с ним по соседству, со знанием дела сказал, что тот еще долго не появится, поскольку вымыть его волосы от зеленой краски не удалось, и его пришлось постричь налысо. И даже рабы в его доме смеются над незадачливым "бойцом".
Зато совершенно не до смеха было Публию, с утра имевшим уже разговор с Бибулом-старшим. Тот, правда, начал с отца Цезаря, но на этот раз получил твердый ответ, что в детские драки тот влезать не намерен, потому что мальчишки всегда дерутся, и если в драке кто-то должен победить, то почему бы это не быть Гаю? Так что всю свою злость и на коллегу по сенату и на его сына Бибул-старший выместил на Публии.
Тот пришел и сразу спросил у Цезаря-младшего, как тот смел самовольно уйти вчера раньше из палестры. И почему он не приготовил письменное задание? Последнее вообще было борзостью, потому что ему было задано другое. Но у учителя уже вожжа попала под хвост. Он позвал своего подручного и приказал притащить розги. Кровь ударила в голову Цезаря. В его предыдущих школах его били линейкой, иногда давали подзатыльники. Но чтобы его, сына патриция и сенатора, раздели догола в присутствии учеников и любого, кто забредет сюда, и высекли, как раба? Нет! Да еще чтобы его сек раб. Даже отец делал это всегда сам.
Он повернулся к учителю и заорал на него, называя дикой бестолочью, и припомнив ему его невинный фокус с представлением своего ученика другим родителям. Публий на секунду опешил. Ученики еще никогда не пытались так разговаривать с ним. Тут подошел его помощник с пуком розг. Но Цезарь отскочил, схватил скамью и бросил ее им в голову. А затем опрометью бросился вон. Его педагог, сидевший на ступенях портика, бросился аз ним, даже не забрав его таблички.
Несколько успокоившись, Цезарь обернулся к нему и сказал:
- Похоже, что меня опять выгнали из школы. Да-а-а, вот так и останешься неучем...
Он засмеялся и с легкой душой пошел домой - навстречу отцовскому наказанию.

Аускул.
Катилина тем временем был всерьез занят дисциплиной своей когорты. Потому что, как только рядом стали эти твари из тыловой службы, возглавляемые худым узкоплечим юнцом с идиотски задумчивым выражением на физиономии, его солдаты еле сдерживали смех, а из задних рядов даже слышались замечания в адрес их командира, умудрившегося выпятить свой в обычное время начисто отсутствующий живот так, что он далеко выдавался из строя.
Катилина сквозь зубы прошелся по своим солдатам и их родственникам до десятого колена. Строй затих и вытянулся, преданно вперив глаза в полководца.

Рим.
В это время из триклиния послышался недовольный голос Сертория - у него кончилось вино...
Марий услышал его и обратился к собеседнику:
- Кстати, Сульпиций, тут в триклинии нахощдится один человек… Предлагаю присоединиться к нему. Он вполне наш по взглядам и, к тому же, мой старый друг!
- Ты думаешь, на Сертория можно положиться? Я его совсем не знаю... В каких отношениях он с Суллой? Определенно, этот избранный консул мне внушает большие опасения, боюсь, от него будут одни проблемы.
- Сулла – да! Препротивнейший человек и может создать нам проблемы. А Серторий свой.
И Гай Марий повлек народного трибуна за стол.
Возвращение Мария с Сульпицием ободрило Сертория. "По крайней мере, старик еще ходит без палочки. Да и вино у него хорошее... Жаль, что мало" - подумал он, вслух же сказал немного другое.
- Император! Я как раз хотел выпить за твое здоровье, как это проклятое вино кончилось. Прикажи подать еще! Приветствую тебя, Сульпиций! - без перехода выпалил Серторий.
- Вина! - гаркнул Марий на рабов тем самым голосом, которым посылал легионеров в атаку на конницу царя Югурты. Вино немедленно появилось, причём в более чем нескромном количестве.
- Твоё здоровье! - сказал Марий. Серторий расцвёл.
Сульпиций все еще сомневался в политической окраске Сертория и Марий продолжил его расхваливать:
- Это мой старый боевой товарищ. Я его много лет знаю, он испанец, и весьма недолюбливает Сенат. А лично на Суллу он давно смотрит боле чем неодобрительно. Они оба раньше служили под моим руководством. И отношения у них были как у кошки с собакой. А Сулла внушает опасения не только тебе, он явно решил высунуться дальше, чем это позволяют ему его таланты и римские законы...
Серторий потух окончательно, причем роль вина в этом была незначительной. Больше всего его поражала прогрессирующая на глазах болезнь Мария.
"Да-а! Совсем в развалину превратился... Все-таки склероз... Я так и думал... Надо же, заявил, что я испанец... К вашему сведению, сударь мой Сульпиций, весь Город мне в лицо тычет тем, что я из Нурсии, из сабинской земли...а дед меня вообще в чужаки записал... Хорошо, что не негром представил..."
Впрочем, дипломатичность взяла верх и вслух Серторий сказал совсем другое:
- Я хочу выпить за здоровье моего императора! Пусть с каждым годом он чувствует себя все лучше и лучше! ("Лишь бы болезнь не прогрессировала, а то ведь так и коньки отбросит")
Высказав благодарность Серторию, Марий выпил бокал вина. Не удовлетворившись этим, выпил вслед за ним ещё два.
- И ваше здоровье! Серторий! Сульпиций! – собеседники ответили ему поклонами.
Сульпиций, несказанно обрадованный сговорчивостью Мария по большинству вопросов, радостно поддержал предложенный тост. Тираду о происхождении Сертория он благополучно пропустил мимо ушей, ибо, как вскоре предстояло убедиться всем римлянам, придерживался весьма широких взглядов относительно римского гражданства.
Выпив за Сульпиция, Марий решил всё-таки поинтересоваться:
- А в чём же собственно состоит твоя трибунская программа? Это знать весьма интересно. А то тут некоторые распускают слухи, что ты хочешь рабов освобождать!
Сульпиций несколько удивился тому, что этот вопрос возник у Мария только теперь, но тактично не стал высказывать свое удивление. Точнее, высказал - но по другому поводу.
- Поистине поразительно, и откуда только отцы-сенаторы черпают свою информацию? Шпионы там, шпионы здесь.... Я намеренно старался не раздражать их раньше времени и не распространялся о своих намерениях, но, видимо, честного человека они чуют за много миль. И немедленно начинают распускать про него какие-то глупейшие сплетни. Странно, что мне еще не приписывают намерение разрушить Рим до основания.
Но у тебя нет причины беспокоиться. Мои намерения таковы. Прежде всего, я хочу распределить новых граждан по всем трибам, чтобы они могли оказывать реальное влияние на голосования. Думаю, ты согласишься, что это, во-первых справедливо - ибо иначе это не гражданство, а насмешка над ним, - и, во-вторых, это нам будет исключительно полезно, ибо в благодарность новые граждане охотно примут закон о передаче тебе командования. Далее, я хочу, чтобы все сенаторы, чьи долги превышают 2000 денариев, птичкой вылетели из этого почтенного заведения. Ты вновь должен согласиться, что это, во-первых, справедливо, - потому что все эти должники думают не о благе государства, а исключительно о том, как бы им расплатиться с кредиторами, - а, во-вторых, нам это тоже очень полезно, потому что если выгнать из сената всех должников, там наступит полное запустение и кворум они в жизни не соберут. Соответственно, перестанут наконец-то ставить нам палки в колеса. Наконец, последнее. Я хочу вернуть на родину изгнанников, которых осудил этот негодяй Варий со своей гнусной комиссией. Ну, тут не нужны особые объяснения. Друз был моим другом, и само предположение о том, что он мог стоять во главе заговора и быть причиной войны, кажется мне диким. Это полная чушь, а в войне виноваты сами отцы-сенаторы. Кстати, в лице возвращенных изгнанников мы обретем новых активных сторонников.
Ну и, разумеется, ключевым пунктом моей программы будет предоставление тебе командования в войне с Митридатом.
Дождавшись, наконец, главного, Марий горячо выразил своё полное удовлетворение этой программой, особенно последней её частью. И клятвенно пообещал всецело ей содействовать, так как у этой программы есть то неоспоримое преимущество, что, принося пользу государству, она приносит гораздо большую пользу самому Марию лично. Причём на совершенно законных и легитимных основаниях.
- Итак, как мы убедились, наши интересы совпадают. И сотрудничество взаимовыгодно. Ты обладаешь должностными полномочиями. Я обладаю партией в Сенате и личным авторитетом. Благодаря этим трём составляющим, мы наверняка добьемся успеха!
По предложению Сертория, выпили за успех.
Марий подпил и начал хвастать:
- Итак, я вернулся в большую политику! Завтра же начну обработку своей сенатской партии! Также есть смысл провести рекламную кампанию твоих законопроектов среди римских граждан. Ибо, согласись, весьма вероятно, что старые трибы весьма скептически отнесутся к некоторым твоим начинаниям. Так что предлагаю создать штаб, который будет координировать вопросы пропаганды наших идей в массах. Ибо традиционные способы принятия законов - шантаж, подкуп и запугивание - в этих условиях могут сами по себе не сработать. Так что надо дополнить их более тонкими мерами...
"Вот ведь старик раздухарился! - думал Серторий в перерыве между тостами за здоровье Мария и за успех предприятия. - А ведь на ладан дышит... Ему ж, как минимум, трех девиц молоденьких одновременно нужно... Чтобы две под руки вели, а третья сзади с веником шла и песок подметала... А все туда же..."

Аускул.
Катилина последний раз искоса взглянул на своих солдат (остался доволен), мысленно осмотрел свои руки, ноги (все, как положено), втянул и без того плоский мускулистый живот, выпятил грудь и замер, словно статуя.
Цицерона же при виде приближающегося Помпея Страбона охватила настоящая паника. Он сейчас предпочел бы увидеть каких-нибудь кимвров. Кимвров, однако, на горизонте не наблюдалось. Он окинул безнадежным взглядом своих подчиненных и смутно почувствовал, что они стоят как-то не так. Впрочем, Цицерон понятия не имел о том, как им полагается стоять, и вообще не понимал, какое это имеет значение. Пусть каждый стоит и шагает, как хочет - что ему, жалко, что ли? Однако Цицерона терзали смутные подозрения, что Помпей Страбон придерживается иной точки зрения на эту проблему, поэтому он решил обратиться к тому заместителю, которого ему назначил Помпей-младший, с просьбой устранить имеющиеся недостатки. Заместитель, однако, был полностью поглощен выяснением отношений с каким-то легионером и на просьбу никак не отреагировал. Цицерон в отчаянии махнул на все рукой и решил, что чему быть, того не миновать...

Рим.
В триклинии палатинского дома Гая Мария, народный трибун Сульпиций втолковывал разошедшемуся хозяину:
- По-моему, нам следует пока держать наши планы при себе, и обнародовать разом весь пакет законопроектов, когда возникнет вопрос о назначении командующего на Востоке. И лучше, если в это время Сулла будет где-нибудь не в Риме. На это, правда, мало надежды. Но пока мы должны как следует подготовиться к той нешуточной борьбе, которая нам предстоит. Я думаю, начать надо с организации вооруженных отрядов, потому что, как я уже говорил, мне совершенно не хочется, чтобы отцы-сенаторы зашибли меня какой-нибудь скамейкой, как Тиберия Гракха, или зарезали из-за угла, как Ливия Друза. Да и вообще, наличие таких отрядов окажет нужное влияние на общественное мнение.
Марий не замедлил согласиться:
- Очень верно, Сульпиций. Вооружённые отряды это такая вещь, которая ну ни как не помешает. Костяк этих отрядов можно сформировать из моих ветеранов. Они все преданы лично мне и сделают всё, что я прикажу. Это у них уже подсознательно заложено - выполнять все мои приказы, причём немедленно. Но так же можно будет привлечь и людей с улицы. На первых порах - для массовки, а там мы сделаем из них неплохих солдат. И обработку общественного мнения, действительно, надо начинать именно таким образом, ибо тогда все остальные наши пиар-действия найдут гораздо более благосклонный отклик в умах избирателей.
А вот спровадить Суллу будет, конечно, проблематично, хотя конечно постараемся что-нибудь придумать. Например, распустим слух, что в Самнии упал метиорит из золота. А законопроекты твои - да, нужно до поры придержать при себе. И выдвинуть только тогда, когда Сенат и римский народ уже не смогут нам отказать.
Сульпиций скептически покачал головой:
- Нет, боюсь, Сулла - это не Цепион, он из-за золота голову не потеряет. Вот если бы самниты разгромили Метелла Пия - тогда бы наш консул мог бы обратить свое внимание на этот регион. Но вряд ли им это удастся, так что, видно, нам предстоит сомнительное удовольствие лицезреть этого проходимца в Риме еще достаточно долго. Я иногда сожалею, что Бокх не выдал его Югурте. Юругту ты бы все равно победил, а мы были бы сейчас избавлены от одной большой трудности.
Вживе представив себе эту ситуацию (Сулла в лапах Югурты), Марий чисто по старчески умилился....
- Ничего! У каждого человека есть кнопка. Зависть, жадность, тщеславие... И у Суллы мы такую кнопку найдём. И будем им управлять.

Аускул.
Пока консульская ковалькада проезжала мимо десятой когорты, Помпей-младший издалека изо всех сил показывал глазами Цицерону, как надо стоять по стойке смирно, кивая в качестве намёка на легионеров Катилины. Но его приятель как-то плохо воспринимал намёки. Тогда Помпей взором, таким же добрым и ласковым, как у Терминатора, уставился на Цицеронова помощника, и до того смысл происходящего дошел гораздо быстрее. Он начал спешно ровнять строй и всовывать легионерам их животы вовнутрь.
В целом, когда Страбон обратил свой благосклонный взор на тыловые службы, то люди Цицерона напоминали уже не стадо орангутангов, а гораздо более продвинутых по эволюционной лестнице существ - австралопитеков, твёрдо решивших пройти по извивам эволюции до неандертальцев.

Рим.
В этот день на Форуме Эмирий прочёл речь на тему "Является ли Римская Республика республикой", где выдвинул тезис о необходимости разделения военных и гражданских властей. Или, говоря кратко, о недопустимости непосредственного командования консулами действующей армией. Отбившись от сторонников Луция Корнелия Суллы, Эмирий прочёл ещё одну речь - о роли личности в истории вообще и в наведении порядка в государстве в частности. Из его речи почему-то выходило, что личность Суллы подходит для этого не очень... В общем, свои последние тезисы ему пришлось обосновывать уже кулаками.
Как ни странно, но на слушателей такой способ обоснования действовал гораздо лучше...
Выявив таким образом всю падкость римлян на зрелища, в следующей речи "О римской политике в Азии" Эмирий использовал несколько новых риторических приёмов: разорвал на себе тогу, бил себя кулаками в грудь, возводил очи горе, посыпал голову пеплом.
Речь имела огромный успех:
- ...И что же мы получили? Хотели как лучше, а получили как всегда! И мы продолжаем делать то, чего мы уже так много наделали! Не пора ли остановиться, одуматься, принять взвешенное политическое решение, а не одноразовое решение-однодневку!
Мы же в конце концов римский народ! Великий римский народ! Мы - граждане величайшего государства в мире! Да половина планеты испытывает ужас при одном нашем имени! А второй половине крупно повезло, что они о нас ещё не знают!
Пора прекратить из года в год просто жевать сопли! Пора сплотить свои ряды! Найти достойный отпор на те вызовы величию Рима, которые существуют в современном мире!
Нам нужны сильные и справедливые лидеры! Лидеры, проверенные временем! Им мы доверим возрождение римского величия! И для этого можно даже продлить сроки их полномочий, не ограничиваясь одним годом! А вот некоторым, которые избраны на следующий год, вообще бы не мешало установить нулевой срок! Тут нужен дифференцированный подход!..

Аускул.
Цицерон безуспешно напрягал все свои умственные способности, пытаясь понять, что же ему предлагается увидеть в рядах подчиненных Катилины. Этот молодой патриций ему всегда был крайне антипатичен, и у Цицерона пробудилась робкая надежда, что, может быть, Катилина сделал что-то не так и Страбон сорвет злость на нем, не доходя до Цицерона. Впрочем эти надежды моментально развеялись, как только Цицерон увидел, как его непослушный заместитель развил бурную деятельность под грозным взором Помпея. Как видно, что-то не так сделал он, Цицерон… Хоть бы знать – что именно…

Рим.
На третьей минуте беседы Мария с Сульпицием Серторий потерял нить разговора и теперь (в промежутках между тостами) лишь глубокомысленно кивал. Голову тупой височной болью сверлила предательская мысль: "Старик сильно сдал... Наверно, и камни в почках... Не продаться ли Сулле?".
Впрочем, последняя идея (или перебор выпитого) вызвала у него рвотный рефлекс и он отпросился на двор облегчить желудок. Впрочем, по возвращении он застал разговор в самом разгаре...
Сульпиций с сочувствием посмотрел на Сертория и вполголоса заметил Марию:
- Да, молодой человек слабоват пить. Ему надо поменьше пирами увлекаться, а то это для него плохо закончится...
- Это простительно. Он два года пробыл в Цизальпинской Галлии. Ты ж понимаешь - север. Там, говорят, даже снег иногда бывает. Брррр... Так что его тоже можно понять - два года без благородного напитка.
Обсудив ещё некоторые детали предстоящих совместных действий, Марий и Сульпиций наконец разошлись. Серторий ушёл ещё раньше. В глубокий сон

Аускул.
Страбон на рысях проскакал мимо 10 когорты ("Здра... жла... мпр... тр!") и поравнялся с тыловыми подразделениями. Вид стоявшего во главе первой центурии обеспечения Цицерона заставил завтрак попроситься наружу из желудка.
Страбон про себя проклял Мария, подсунувшего ему этого хлюпика и отвернулся, непереваренным голосом проорав:
- Здорово, орлы! ("Ваашууу мааать!" - откликнулось эхо...)
Орлы, больше напоминающие внешним видом пингвинов, что-то нестройно пробурчали. Строевой смотр был безнадежно испорчен...
Младший Помпей задумался, как бы вывести отца из плохого настроения. Планов не было.
- Возможно, что это вообще невозможно - пришёл к печальному выводу Помпей.
После того, как Страбон удалился от Цицерона на безопасное расстояние, последний вздохнул с некоторым облегчением. Он понимал, конечно, что еще не вечер, но отсутствие командира в непосредственной близости действовало на него благотворно.
Зато рядом, настолько бурно, насколько это возможно сделать, не покидая строя, веселилась когорда Катилины. А сам Катилина, улучив момент, когда на него не смотрел никто из начальства, картинно изогнулся и рукой показал на себе живот. Он корчился от смеха.
Цицерон заметил телодвижения Катилины и еще более укрепился в своем нелестном мнении об этом субъекте. "Ничего, - думал он про себя, - ты еще пожалеешь, ты еще оценишь силу красноречия и поймешь, что не все вопросы в жизни решаются оружием! Но тогда будет поздно... Мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним!"
Катилина прибавил к своим предыдущим телодвижениям неприличный жест.

 

[Sextus Pompey]

ГЛАВА 5.

Из "Истории" Гая Летория.
"... Помпей Страбон никогда не отличался красноречием и ставить его в один ряд с Антонием, Крассом и, тем более, с Цицероном я не буду. Но тот, кто слышал его, не забывал этого никогда. Представьте себе ураган, мчащийся на вас, сметая все. Или табун диких лошадей, на пути которого вас угораздило задержаться. Такое же сногсшибательное впечатление производили и речи Страбона. После них хотелось идти на подвиг, сложить голову во славу отечества, положить руку в костер, как Муций, или поубивать всех врагов, как Гораций, лишь бы в следующий раз услышать свое имя в списке лучших, а не худших. Это последнее было смерти подобно..."

Аускул.
Закончив объезд войск и еще раз поскрипев зубами при воспоминании о Цицероне, консул выехал к возвышению в центре плаца. Строй затих. Все ждали речь Страбона.
Страбон отдышался, подбоченился, еще раз оглядел строй (вновь выматерился при взгляде на Цицерона) и начал:
- ... ... ...!!! (Эхо вновь вспомнило чью-то мать). Вы что, жертвы белого террора, совсем страх потеряли? Я вам задницы на понтийский флаг порву! У, суки! Насекомые! Почему, …, в первой когорте левофланговый не брит? Центурион, ты куда смотришь? Вы что, думаете если война, то устав отменяется? Устав, шлюхи вы легионные, - кровью написан! Трибун! Центуриона – в обоз, коням хвосты крутить, бойцу – пятьдесят палок! А вторая? Майолей, старый ты козел, первый день со мной служишь? Почему у тебя легионеры, как пастухи, в нечищеных кольчугах?.. Да плевал я на дождь! Если сыро, пусть два раза в день чистят!
И вообще, воины-освободители! Если вы службу забыли, я вам быстро напомню! По тяготам и лишениям соскучились? Так я вам гайки закручу!!! Тьфу! (стоящие в пятидесяти шагах легионеры утерлись от консульской слюны и еще сильнее обратились в слух). И с этими идиотами мне приходится воевать! Меня! Родина! Для того! Сюда! Поставила! Чтобы среди вас хоть один умный человек был!
Об обозных я вообще говорить не хочу! Цицерон! Ты что, падла, меня до инфаркта довести хочешь? Я понимаю, что тебя мамка в детстве уронила, но зачем же было потом каждый день головой стукаться? У тебя. Вообще. В черепной коробке. Кроме дерьма. Что-нибудь есть??? Почему у тебя шлем задом наперед одет, три-е-бун? Ты что, специально старался? Смотри, …, я тебе покажу! Ты у меня на Целину поедешь народное хозяйство поднимать! Я тебя в самый дикий гарнизон! Я… Да ты б повесился, что ли! И тебе хорошо, и мне спокойней! Раззоррвуу!!!
А теперь о хорошем. Смиирррна! Слушай приказ! За образцовое выполнение обязанностей военные трибуны Авл Фульвий и Луций Сергий награждаются трехмесячным жалованием! Личному составу 8 и 10 когорт – двойную порцию вина на месяц! Спасибо, чудо-богатыри!
А вы… - консул оглядел остальной строй и вновь выматерил Цицерона. – Учитесь и пример берите! Я вас!!!
Катилина улыбался во весь рот. Дело ведь не в жаловании (хоть и в нем тоже!) Но если тебя вот так назовут образцовым перед строем - это... ой, как приятно!

Рим.
Цезарь-младший пришел домой с полным понятием о том, что не миновать ему сегодня взбучки. Но отец уже был дом, полностью в курсе, и почему-то в довольно приятном настроении. Он взглянул на сына, чуть улыбнулся и спокойно сказал:
- Ну все. Надоело. Закончилось твое учение.
Мальчик опешил. Он ждал всего, чего угодно, но только не этого.
- Воин, как не странно, из тебя уже получился, - продолжал отец, - а если мозгов нет, то здесь воля богов. Завязывай с этим. Купим тебе домашнего учителя, чтоб ты ко времени начала политической карьеры читать и писать не разучился, и дело с концом. А чтоб из тебя хоть в чем-то люди вышли - пойдешь завтра в палестру к Люцию. Он держит ее здесь, рядом...
Рядом?! На Субурре?! Цезарь жутко удивился. Мать запрещала ему даже останавливаться по дороге домой на улице. Она считала этот район неким подобием ужастного царства мертвых. Да и он в общем никогда не думал об этой сентенции, как о неверной. Субурра - конечно не самый вшивый район Города, но репутация у него вполне соответствует тому конгломерату разных шаромыг, содержателей притонов и борделей и прочих весьма неблагонадежных людишек, которые на ней живут. Цезарю-младшему всегда было стыдно сказать в очередной школе, где он живет. Потому что только нужда может заставить патриция жить в таком месте.
И вот сейчас отец считает возможным, чтобы он не просто... чтобы он даже учился здесь!..
Он услышал сдавленный крик, и увидел на пороге мать.
- Иди спать! - быстро сказала она.
Это означало, что родители будут ругаться. И он ушел. Сел у себя в комнате и стал дописывать свою поему о Геракле. По правде сказать, он искренне надеялся, что мать не сумеет одержать верх в споре. Потому что посещение школы или палестры на Субурре казалось ему чем-то вроде еще одного подвига этого великого героя.

Аускул.
Страбон закончил речь и внимание вновь приковалось к легионному легату Октавию. Наступал кульминационный момент смотра – прохождение торжественным маршем.
Оркестр вышел к трибуне. Октавий напыжился:
- Легион! Рравняйссь! Смииррна! К торжественному маршу! (из строя вышли командиры когорт и и знаменные группы) Покогортно! Одного линейного дистанция! Первая когорта прямо, остальные напра-ВО! (девять когорт одновременно повернулись). Шагом… МАРШ!!!
Оркестр грянул марш «Прощание латинянки». Строй на секунду сломался и пошел. За когортой когорта, за значками манипул – другие значки. Проходя мимо консула, командиры когорт вскидывали в приветствии руки, легионеры одновременно бросали лица вправо.
По плацу железной поступью грохотала непобедимая слава Рима…
Гней Помпей Младший, стоя на возвышении перед шагающим строем легионеров, впервые с начала этой войны ощутил гордость и удовлетворение.
Действительно. Как для египтян пирамиды Гизы и храмы Фив, как для эллинов Колосс и собрание трудов Аристотеля, как для далёких китайцев Великая стена и сочинения Конфуция, так строй непобедимых легионеров олицетворял собой величие Рима; величие, пред которым все те мелкие неприятности, что он пережил на этой войне - это всё тлен, прах и суета...
Катилина был примерно в том же настроении. Он был упоен и похвалой полководца, и общей ситуацией, его душа пела в такт марша.
Когорта поравнялась с возвышением, где стоял Помпей Страбон, стройно поприветствовала его и прошла мимо. Катилина был счастлив. Он чувствовал, как идет строй - четко, будто один человек, чувствовал, что его собственные движения совпадают с движениями его солдат, что они все составляют как бы единую часть тела, готовую к драке в любой момент. И он был счастлив еще и оттого, что именно он руководит этой единой, великолепно обученной и готовой к защите Отечества группой.
И еще в глубине души он ТВЕРДО ЗНАЛ, что когда-то будет вот так стоять на возвышении и принимать парад. И это было особенно приятно...
А вот Цицерону уже на все было наплевать. До глубины души обиженный оскорбительной речью командующего, он окончательно махнул на все рукой и перестал даже бояться. В конце концов, достойно ли уважающего себя человека придавать такое уж значение грубым ругательствам невежественного дикаря? Вот если бы такое же неудовольствие в его адрес высказали Красс Оратор или Антоний - это был бы повод для огорчения. А тут... Ну что уж поделаешь, не судьба Цицерону стать великим военачальником - ну так он никогда об этом и не мечтал. Он станет великим оратором, а эти солдафоны могут хоть удавиться.
Утешая себя подобными рассуждениями, Цицерон во главе своих подчиненных прошествовал мимо командующего примерно такой походкой, какой он привык разгуливать по форуму, не обращая особого внимания на собственных подчиненных и оставив всякие попытки навести среди них хоть какое-то подобие порядка.
Когорта Авла Фульвия, состоявшая из умудренных опытом ветеранов, прошла как всегда хорошо. Трибун, который видел этих смотров в своей жизни больше, чем некоторые отслужили дней в армии ("Проклятый Катилина! Девятнадцать лет, без году неделя в строю, а уже трибун. Некоторые этого по двадцать лет добиваются!"), шел на автомате, думая совсем о другом - хватит ли его жалования на приданное старшей дочери, удастся ли пристроить сына в легион хотя бы младшим центурионом, не сожгли ли ублюдки-самниты его усадьбу в восточных отрогах Аппеннин. Впрочем, на успех прохождения его посторонние мысли никоим образом не повлияли.

Рим.
Дав по итогам проведенных переговоров несколько поручений одному из лидеров своей партии - Цинне, Марий вдруг подумал: а не сходить ли ему на днях в гости? К своему тестю - преторию Цезарю, и его сыну - своему горячо любимому племяннику Гаю.
- А то что-то давненько я у них не был. Никак с пол года....
Квинт Серторий, которого Марий приказал перенести в опочивальню, мирно прихрапывал. Ему снились Верцеллы и атака его легиона, прорвавшая строй кимвров...

Аускул.
Пропустив мимо себя одну за другой десять когорт, поблагодарив их за службу, Страбон обреченно повернулся к тыловой центурии Цицерона. Худшие его прогнозы не замедлили оправдаться. Зрелище ужасало любого военного человека своей непристойностью. Хотя оркестр наяривал "Прощание латинянки", Цицерон приволакивал ногу в модном тогда ритме сиртаки, солдаты шли кто во что горазд, о равнении в колоннах и шеренгах не приходилось и говорить.
- Интересно, его прямо здесь прирежут, или сначала отведут за бруствер – тоскливо подумал о своём приятеле Помпей-младший.
Зато все войско, успокоенное тем, что для них смотр уже закончился, давилось и корчилось от смеха.
В довершение всего один из легионеров последней шеренги (метр с каской в высоком прыжке) отстал от товарищей на десяток шагов, запутался в развязавшемся шнурке калиги и рухнул на землю, подняв вокруг облако пыли.
Это душераздирающее зрелище окончательно подкосило Страбона. Он схватился за сердце, судорожно отвернулся и обмяк в кресле. Бросившемуся на помощь начальнику штаба консул, скрепя зубами, прошептал: "Избавься от него... богами молю... я тебя для чего из грязи поднял... думай!!!"
Последнее усилие погрузило Страбона в глубокий обморок. Помпей кунулся приводить отца в чувство. Ему это удалось только тогда, когда он прямо в ухо ему прокричал то, что надумал начальник штаба... Лицо Страбона подало признаки жизни... Строевой смотр завершился.

Рим.
Успехи, достигнутые Эмирием на Форуме, не прошли незамеченными у кого следовало. И на следующий день Эмирий направлялся в дом Мария уже не по собственному почину, как в первый раз, а по официальному приглашению своего высокого патрона.
- Ну, наслышан я о твоих форумских успехах, наслышан - такими словами встретил его Гай Марий - Как я и говорил, такие люди нам нужны!
...Пол часа назад Луций Эмирий вошёл в дом Мария в гордом одиночестве. А вышел он оттуда в сопровождении двух рабов, которые отныне стали его собственностью. Один из них нёс увесистую кубышку, полную сестерциев. А второй - документ за подписью Мария, которым Эмирий назначался в его штаб действительным статским советником.

Аускул.
Квинт Минуций не зря был приближен Страбоном и назначен начальником штаба консульской армии. Решение созрело мгновенно. Избавиться от Цицерона своими силами не получиться - он считается протеже Мария, а ссориться со стариком - себе дороже.
Придется избавляться от мерзавца чужими руками.
- Мы отправим его в Аускул. Послом. С обширнейшими полномочиями. Ха-ха-ха! Что б я сдох, если Видацилий не принесет его в жертву своим богам. Кстати, будет повод пожаловаться Марию на недостаточное финансирование. из-за которого срывается взятие проклятой крепости...
Страбон порозовел.
- Смотри, Минуций! Если он вернется - я тебя самого в жертву принесу, клянусь Дитом!
"Я конечно и сам ему это предлагал - подумал Помпей-младший - но ведь я это говорил не серьёзно... Его ж там сожгут во славу какой-нибудь Исиды..." Впрочем, при сложившихся обстоятельствах, спорить с отцом было бесполезно.

Рим.
К счастью Цезаря отец все же победил в споре с матерью. Та вообще назавтра утром не появлялась, зато отец был весьма деятелен, и кажется очень горд тем, что выполняет свой отцовский долг. Он даже в сенат не отправился. Потом все же куда-то ушел, потом вернулся, и сказал сыну, что он может отправляться в новую палестру завтра утром.
Мальчик немного испугался такой быстрой смены судьбы. Тем более, для него никогда не было секретом отношение римских мальчишек из небогатых семей к таким, как он. Но он сразу рассудил, что дежурный идиот-учитель гораздо хуже самых худших сверсников. Да еще отец надолго поднял ему настроение, подарив свой собственный настоящий меч. Такой вещи у него еще никогда не было! Меч правда был тяжел для детской руки, но мебель у него в комнате в любом случае весьма пострадала в неравной борьбе. Как не странно, его даже не наказали за это.
- А послезавтра, когда в палестре не будет занятий, пойдешь и купишь себе нового учителя, - сказал на последок отец, и после некоторой паузы добавил. - С матерью пойдешь!
Это видимо была его главная уступка жене.

Рим.
Как позднее будет сбираться Вещий Олег, так ныне сбирался Гай Марий в гости к преторию Цезарю и его семье...
В голове Мария во время сборов вертелись строчки его главного придворного льстеца:
"...Воителю слава — отрада;
Победой прославлено имя твое:
Твой щит на вратах Цареграда:
И волны и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной судьбе.
И синего моря обманчивый вал
В часы роковой непогоды,
И пращ, и стрела, и лукавый кинжал
Щадят победителя годы...
Под грозной броней ты не ведаешь ран;
Незримый хранитель могущему дан..."
- Чё за Цареград-то такой - всё недоумевал Марий - или он чиста для рифмы это приплёл, или это намёк какой? Надо будет допросить с пристрастием... Я, кажется, даже знаю, какой именно недруг завидует - бормотал Марий - Это всё проклятый негодяй Сулла....
А Сулла-то ему может и завидовал, только не в этот момент. Он был очень занят.... в общем... понимаете...

Рим.
Обрадаванный вчерашним подарком Мария, Эмирий с утра на Форуме прочёл речь "О рабовладении в Италии и в провинциях"...

 

[Sextus Pompey]

ГЛАВА 6.

Из речи Луция Эмирия.
"Все они были почти совсем нагие и имели на шее маленькую дощечку с надписью; на головах у некоторых из них были белые шерстяные колпаки, совсем гладкие, у других лавровые венки; у большинства ноги были натерты мелом или гипсом.
Какой-то человек весьма неприятной наружности, грубый и резкий, прогуливался перед ними и говорил, обращаясь к толпе: «Посмотрите-ка на этого юношу, какой он белый, какой прекрасный с головы до пят! Полюбуйтесь на его черные глаза и черные волосы. Он прекрасно слышит обоими ушами и также прекрасно видит обоими глазами, он здоров и телом и душой. Я ручаюсь вам за его воздержанность, честность и кротость; он послушен малейшему знаку, и с ним можно делать, что угодно. Он знает немного по-гречески, поет, может увеселять во время пира. Это дитя с берегов Нила». Затем, ударяя слегка по его щекам, он продолжал: «Слышите ли, как отдается! Какое упругое тело! Болезнь никогда не будет в состоянии что-нибудь сделать с ним. За восемь тысяч сестерций вы можете купить его в полную и безраздельную собственность».
Потом перешел к черномазому ребенку: «Ну-ка, покажи свои штуки владыкам мира!» И дитя принялось прыгать, вертеться, скакать на досках и производить всякие другие штуки. «Что за проворство! Какая красота! Какое изящество! — восклицал продавец. — Войдите же, граждане, в мою лавку, там вы увидите кое-что еще получше; здесь ведь только выставка моего товара; все же, что у меня есть самого редкого, самого прекрасного, нежного, обольстительного и удивительного — все это помещается внутри».
Многие поддались на это приглашение, а купец в это время приступил к продаже. Молодой раб, выделывавший штуки, соблазнил нескольких зрителей. Мальчика совершенно раздели, чтобы посмотреть, не было ли у него каких-нибудь скрытых недостатков; спрашивали о его возрасте, о месте его происхождения. И начался аукцион. Объявлена была цена в 4 000 сестерций, потом она поднялась до 6000 и наконец остановилась на 8 000. Покупатель вышел из толпы, и держа в руках маленькую монету, произнес следующую формулу: «Я заявляю, что этот мальчик, по праву квиритов, принадлежит мне, и что я купил его этой монетой и этими весами». Ок постучал монетой о весы, отсчитал условленную сумму и увел с собой раба.
Купец обязан объявлять о недостатках продаваемых им рабов; если он обманет насчет качества своего товара, то подвергается телесному наказанию и штрафу, который может дойти до размеров двойной цены недобросовестно проданного раба; кроме того, сделка объявляется недействительной. Несмотря на все эти установленные законом предосторожности, тяжбы по этому поводу между торговцем и покупателем весьма нередки; большинство их заканчивается мировой сделкой, обыкновенно уменьшением первоначальной цены. Когда купец хочет отвратить от себя всякую ответственность, он надевает на раба белый шерстяной колпак, и в этих случаях покупатель уже знает, что ему надо держать ухо востро. В противном случае, купец обязан написать все необходимые указания на дощечке, висящей на шее у раба. Лавровый венок означал военнопленных; натертые мелом ноги — тех, которые были вывезены из-за моря.
Так как красивые рабы ценятся дорого, то продавцы пускались на всевозможные уловки, чтобы показать свой товар лицом, рабам стараются придать более молодой вид, им натирают тело скипидаром, выщипывают волосы, завивают, наряжают как можно лучше, выставляют напоказ все их достоинства, приписывают им даже такие, которыми они не обладают; одним словом, пускают в ход все приемы барышников. Некий Тораний, прославившийся как ловкий работорговец, продал однажды триумвиру Антонию двух детей редкой красоты, которые были так похожи друг на друга, что купец, не задумываясь, объявил их близнецами, хотя один из них родился в Азии, а другой за Альпами. Когда же дети заговорили на совершенно различных языках, обман обнаружился. Антоний пришел в ярость и, призвавши купца, стал упрекать его, как он смел так его одурачить. «Из-за чего вы волнуетесь, — отвечал Тораний, — эти дети не нравятся вам больше, -- ну, я их возьму обратно. То, на что вы жалуетесь, называя недостатком, представляет, в сущности, главное их достоинство. В сходстве близнецов нет решительно ничего удивительного; но полнейшее сходство между двумя детьми, родившимися в разных странах, это такая редкая вещь, что не имеет цены. Мне следовало взять с вас гораздо дороже. Но вы не хотите держать их у себя, — отлично! Другой заплатит мне за них больше». Этот ответ так подействовал на Антония, что он оставил рабов за собой."

Рим.
Продажа рабов в Риме - особый вид бизнеса. Возле храма Кастора был целый рынок с такой специализацией, всегда полный товара.
Все дети любят ходить за покупками. Исключений этому, как кажется, нет. Вопрос в том, что некоторые девочки не прочь "помочь" маме выбирать украшения, а например мальчику это если и нравится, то он этого не покажет. Впрочем, бывают исключения.
Цезарь-младший любил ходить в книжные лавки, тем более что находясь там с матерью, мог выпросить все, что угодно. Он любил так же и игрушечные лавки, но находился в том возрасте, в котором при упоминаниях о них начинают нарочито презрительно фыркать. Впрочем, в лавках на форуме торговали не только этим, но и разными вещами, привезенными из дальних краев, иногда странными, иногда очень красивыми. Он любил их разглядывать, хотя ему их редко покупали - лишних денег в семье никогда не было.
Еще интереснее было, как сегодня, покупать рабов.
Цезарю всегда нравилось выбирать рабов. Было интересно и слушать объяснения продавца, и самому осматривать раба, и поговорить с ним. Впрочем, по малолетству его редко спрашивали в таких делах. Но сегодня мать, в ужасе оттого, что ждало "бедного мальчика" дала ему полную свободу. И только направляла его внимание на того или иного ученого грека. Почему-то все они напоминали Гаю его учителей в разных школах. И он равнодушно крутил головой. Так они два раза прошли весь рынок.
Наконец эта процедура надоела и ему, и его матери. Стало понятно, что сегодня они уже никого не купят. И Цезарь настоятельно стал тащить мать в направлении книжных лавок.
В конце рынка, по дороге к книжным лоткам, располагались самые бедные лавки работорговцев. Здесь теснились в основном люди бедные, для которых раб - не развлечение, а нужная рабочая сила. Рядом торговец кричал во все горло: "Подержанные рабы! Недорогие подержанные рабы! Очень дешевые рабы!"
Аврелия наморщила нос и тронула сына за руку. Но он не реагировал. Потому что вдруг увидел нечто особенное. Среднего возраста худой и болезненный человек спокойно сидел поодаль от других. На его шее была табличка, возвещающая, что он грек с образованием и годится в учителя. Но таких вывесок он сегодня видел много. Мало чего там понапишет торговец! Но человек с тоской поглядывал в сторону книг, лежащих на столике перед ближайшей книжной лавке. В его глазах было жуткое желание порыться в них.
- Я хочу этого! - сразу сказал мальчик.
- Но...
Его матери претило покупать раба в таком месте. Но Цезарь был непреклонен.
- Ладно, - сказала она наконец с некоторой брезгливостью. - Давай осмотрим его. Может он тебе еще не понравится.

Аускул.
Утром следующего дня был объявлен приказ по армии, в соответствии с которым Цицерон отстранялся от исполнения обязанностей по службе тыла и получал новое назначение - парламентером.
Впрочем, после злополучного строевого смотра, Цицерон согласился бы даже на то, чтобы его сделали заложником - до такой степени его достала жизнь в лагере Помпея.
В полдень Цицерона навестил штабной жрец и измерил его габариты. На недоумённый вопрос Цицерона он ответил, что ему для сооружения погребального костра нужно точно знать его размеры. Впрочем, как сообщил все тот же словоохотливый жрец, большинство воинов считало, что это только формальность, потому что тело вряд ли выдадут обратно. Жрец, как он не замедлил объяснить, придерживался такого же мнения. Но работа есть работа...
В это время в преторской палатке младший Помпей пытался отговорить отца от направления друга на верную смерть:
- Отец, а может лучше всё-таки штурм? Я понимаю, что будут потери. Но по-моему армия от длительной осады уже начала шизеть. В общем, надо действовать решительно, я считаю. Ибо при всём моём уважении к ораторским способностям Цицерона - вряд ли он сумеет уговорить гарнизон на сдачу. Так что по любому надо готовить общий приступ. Я давеча объезжал с испанцами город и заметил место, где стена вроде бы вот-вот даст трещину....

Рим.
Луций Эмирий продолжал декламировать:
- ... Итак, исходя из вышесказанного, следует признать тот факт, что ещё не все наши провинции догнали Италию на пути прогресса в вопросе рабовладения и работорговли. Ибо есть ещё у нас отдельные провинции с чисто патриархальным рабством, где раба воспринимают чуть ли не как члена семьи. Есть провинции с исключительно государственно формой рабовладении. Некоторые из таких провинций используют рабский труд для общественно-полезных работ. Например, на рудниках, каменоломнях или в сельскохозяйственных работах...

Аускул.
Страбон сидел в палатке претория и смотрел на устеленный новым фашинником пол. Он думал о Цицероне, и его начинали мучить угрызения совести - непросто отправлять на верную смерть юношу, ровесника собственного сына. И за что? За то, что он - плохой солдат!
Вошедший начальник штаба Квинт Минуций доложил, что Цицерон готов к выполнению миссии и ждет последних распоряжений. Страбон не хотел видеть отправляемого на смерть.
- Нет, не надо приводить Цицерона сюда. Отправь лучше его к моему сыну, Минуций. Пусть Гней его проинструктирует.

Рим.
Цезарь-старший посмотрел на их новое преобретение и скептически искривился:
- Женщинам и детям нельзя доверять серьезные вещи! - сказал он. - Но ладно. Хоть денег больших не угробили. Все равно от любого учителя мозгов у этого мальчишки не прибавится!
Его сын этого не слышал. Он возился с двумя новыми свитками. А через несколько минут к нему присоединился и Гринон (так звали нового раба), который с увлечением стал осматривать библиотеку своего маленького хозяина.
Гай Марий меж тем выстроил на плошадке перед домом свою семью - жену и сына.
- Рррравняйсь! Смирррно! Слушай мою команду! В дом Цезаря в целях нанесения ему визита, колонной по два шагом марш!
Войдя стройными рядами в Субурру, семейство Мариев с синхронностью, с которой не выполняли даже приказы своего главы, стало морщить носы.
Да... Субурра, конечно, не Палатин!
В какой-то момент времени Марии таки добрались до дома Цезарей, успев порядков пропахнуть. Оставив своих рабов во дворе - дышать свежим воздухом - Марии строго в ногу, держа равнение на право, вошли в дом.
Тихий домик Цезаря сразу наполнился гомоном и грохотом, но все это перекрывал рык старого полководца:
- Ну, вы, сонные тетери! Открывайте-ка мне двери! Доставай-ка каравай и вина нам наливай! В общем, я пришёл!
На встречу Марию вышел улыбающийся Гай Цезарь, широко расставив в приветственном жесте руки.
Сказать, что Цезарь-старший был в восторге от визита этого старого охломона, нельзя. Марий конечно человек заслуженный, и где-то он перед ним благоговел, как благоговеет обычно человек маленький перед человеком великим, но в качестве гостя старый пропойца и солдафон в приличном доме был неприемлем.
Впрочем, Аврелия выразила восторг за двоих. Во-первых, она действительно была рада видеть золовку, с которой они были в приятельских отношениях. А во-вторых, это была прекрасная возможность досадить мужу.
Марий продолжал рокотать:
- Здорово, Гай! Моё почтение, Аврелия! Принимайте гостей, мы пришли с визитом в ваш скромный дом! Где этот мелкий шалопай! Я хочу поздороваться с моим дорогим племянником!
Через пару минут Марий, вольготно развалившись на покрытом дорогими материями ложе, уже вовсю болтал с Цезарем. А рядышком их супруги шушукались о чём-то своём, о женском, периодически похихикивая. Цезарь-младший был вызван пред очи своего всемирно известного дяди.
Он вбежал с горящими глазами и восторгом на физиономии. Потому что из всех своих родственников до десятого колена самым великим считал дядю Мария.
Марий, который при всем своем солдафонстве очень любил детей, с восторгом приветствовал племяша:
- Здорово, шалопай! Как школа, как уроки? За девчонками еще не бегаешь? – и попытался по привычке поднять его на руки. - - Блин, а вырос-то как!
Впрочем, ответы на свои вопросы Марий не ждал. Поздоровавшись с родственниками, он сразу же перешёл к своему любимому занятию - к рассказу о том, как он разбил кимвров. С каждым новым пересказом это история становилась все более занимательной, так что молодой Гай слушал его с горящими глазами. Даже старший Цезарь временами проявлял некоторое внимание. Ибо, что ни говори, красиво приврать Марий не только любил, но и умел.
- ... И тут я напустил на них кавалерию с правого фланга! После этого, как я и предвидел, их строй рассыпался и они побежали! Мы гнали их до самого Додекодаса, говорят, тамошний царёк от страху аж заболел инфарктом амиакарда!..
Цезарь-младший краем уха воспринял уникальное медицинское словечко, но даже и не подумал исправить дядю или улыбнуться. Он был весь в рассказе. Ох, если бы он родился немного раньше! Дядя бы взял его с собой на войну, и он бы все это увидел своими глазами!
- Дядя, - сказал он наконец тихо. - А ты больше не собираешься на войну?
Цезарь-старший чуть заметно искривил губы, и очередной раз подумал, что сын у него не очень умный. Ну разве можно говорить о таком человеку в Мариевых летах. Для таких уже все окончено. Эх, старость не радость!
Гай Марий, однако, гордо улыбнулся, расправил стан, принял позу, означающую, по его мнению, величие и чуть тише обычного произнес:
- Собираюсь, Гай. Да, собираюсь. Хотя об этом ни кому пока не надо говорить - обещаешь? Война и я - это два сапога, которые всегда идут вместе! Для меня жизнь без атаки, штурма, строевого смотра - это не жизнь. Тот, кто хоть раз вкусил сладость победы - уже никогда не сможет этого забыть. Все наслаждения, что может дать Рим, что могут дать все три части света - ничто перед славой победителя. Гром войны, твёрдая поступь легионов - вот моё призвание! И пока у Рима есть враг - я не собираюсь стареть! Нет! Я, как это уже ни раз бывало, поведу в бой наши непобедимые легионы! Я вышвырну врага за границы Республики, я сотру в порошок его армию, я превращу его страну в провинцию. А он сам, некогда грозный и великий, а теперь побитый и жалкий, украсит своей смертью мой триумф!

Аускул.
Гней-младший вошел в палатку Цицерона и, потупив взгляд, сказал:
- Марк, я тоже осознаю, что это задание не столько почётное, сколько ээ... самоубийственное. Но мы на войне и у тебя приказ. Поэтому надо постараться не только сохранить свою жизнь, но и выполнить приказ... Тем более, что это взаимосвязано... В общем, мне поручено провести с тобой инструктаж.
Младший Помпей начал перечислять, на какие трудности осажденных можно сослаться:
- Восточная стена треснула, продовольствие на исходе - все пленные об этом говорят, у самого Видацилия печень пошаливает, крепость все равно падёт, так как помощи им ждать не откуда... Отец разрешил гарантировать жизнь всем осажденным, а также сохранение их личного имущества. За исключение главарей восстания.... Скажи им, что если они в течении суток не согласятся, то будет общий штурм. Город отдадут легионерам на неделю. А стены снесут. И за чью-либо жизнь консул тогда не ручается. И тем более за имущество. А их главарей ослепят, оскопят и четвертуют. А город переименуют… Отец придумал неприличное название... Но лучше им его не говорить...

Рим.
Тем временем Аврелия, уединившись с золовкой в перистиле, чуть ли не со слезами рассказывала ей о произволе мужа и "моем бедном мальчике", которому придется учиться с какими-то местными бандитами, и чему - о боги! - фехтованию. Зачем оно ему?! Он ведь будет фламином!
Юлия, военная судьба сына которой была предопределена ещё до его рождения, кивала подруге. Но она с детства знала - если брату шлея под хвост попала - его уже не остановишь. В качестве слабого утешения для Аврелии она использовала тот аргумент, что Цезарю эта самая шлея ещё не так уж и часто попадает. А вот у её мужа она (шлея) давно прописалась там на постоянное место жительства.
Аврелия сама это понимала, но сейчас ее уже ничего не интересовало кроме судьбы бедного Гая, такого маленького, такого слабенького, такого умненького...
- К тому же - добавила ещё один веский аргумент Юлия - в нынешние беспокойные времена ни фламину Юпитера, ни даже самому верховному понтифику не помешает фехтование. Чернь стала без должного уважения относиться к богам, и мало ли что... Вот, кстати, совсем недавно...
И Юлия стала подробно рассказывать последнюю палатинскую сплетню из цикла "Жизнь Римских окраин"...
Аврелия только с ужасом охала. Бедный мальчик. Хоть это и почетно - иметь сына, но лучше бы он, действительно, родился девочкой.

Аускул.
Гней Помпей-младший продолжал инструктировать приятеля, хотя тот и не подавал никаких признаков понимания.
- Также можно согласиться на сохранение их городских стен. То есть условия предельно мягкие. И тебе, с твоим красноречием, есть надежда их убедить... Консул будут тебе очень благодарен... Если это тебя утешит... - И, Марк, самое главное. Держаться надо уверенно. С достоинством. Но не нагло. Хороший стратег должен уважать своего противника.
Цицерон вздохнул. Помпей-младший прервался, с сочувствием посмотрел на него и продолжил с показной бодростью.
- В общем, тебе даётся задание не сложнее, чем обычно парламентёрам. Так что не думай... Отец, конечно, вспылил. Но он человек справедливый. Он мне сказал, что ты сам просил, чтобы тебе дали задание по твоим талантам. А сам пойми. Если посылать парламентёра - то только тебя. Больше при штабе никто красиво говорить не умеет... Да… вот еще! До городских ворот с тобой пойдут десять сопровождающих. А потом - только двое. Если осаждённые разрешат. Этого мы пока не знаем...

Рим.
Цезарь-старший усиленно кивал, а про себя думал, что старый маразматик действительно сбрендил. Да кто его пошлет на Митридата?! Там и так очередь стоит, только ведь первый в ней не кто иной, как Сулла. А этот-то удавится, но вперед никого не пропустит.
Зато юный Гай, вполне солидарный с дядей в смысле прелестей войны, вдруг горячо завопил:
- Дядя, а ты не возьмешь меня с собой?! Я ведь уже взрослый!.. Почти...
Отец отвесил ему подзатыльник.
- Взрослый он! Да ты... да тебе... А!
Марий, как опытный дипломат, ответил уклончиво:
- Возьму, Гай, обязательно возьму! Но только на следующую. Но зато сразу военным трибуном! Мы с тобой им ещё покажем! Да мы их а пыль с тобой сотрём, это я тебе говорю! Я - Гай Марий!
Цезарь-младший взвился. Он был готов расцеловать дядю, но такие вольности в приличных римских семьях считались непозволительными.
- Я буду хорошо учиться драться! - сразу заверил он дядю, - я всех буду рубить!
Говорил он громко, так что услышала его мать, немедленно схватившаяся за сердце, и заявившая, что ему нужно учиться!
Марий похвалил шурина:
- Умный мальчик! Далеко пойдёт! Уж что-что, а это я вам обещаю. Правильно ты, Гай, его воспитал!
Затем старик обернулся к юному племяннику:
- А тебе, Гай, нужно не только драться учится. Ты ж не солдатом будешь! А чтобы командовать - надо столько всего знать и уметь! Там же стратегия! И еще тактика! Главные качества командира - это интеллект и организаторские способности! И широкая эрудиция, которая усваивается только долгой напряжённой учёбой!
Марий при этих словах всё-таки немного покраснел. Ибо, что ни говори, сам он так никогда и не учился в школах.
Вот только младший Цезарь этого не знал. А потому стал быстро перечислять прочитанные им книги о войне. И пытался обсуждать с дядей их содержание, совершенно не ведая, что тот их в глаза не видел, и даже не знал, что таковые существуют.
Старший Цезарь напрягся. Надо было оборвать и желательно отправить вон этого дурачка. Но как?

Аускул.
На прощанье Помпей попытался приободрить Цицерона:
- В общем, если город и не сдастся - тоже ничего страшного. Тебя перевели из службы тыла, так что отцу на глаза ты больше не будешь попадаться.
Все старания Помпея-младшего, впрочем, были совершенно напрасны. Цицерон не воспринимал ни слова из того, что ему говорилось. Он проникся общим похоронным настроением и начал прощаться с этой жизнью... В довершение всего ему пришло на память, с чего, собственно, началась союзническая война, и тут ему стало окончательно дурно. Город Аускул представлялся ему эдаким логовом кровожадных и диких хищников. Но даже такое логово страшило его меньше, чем лично Помпей Страбон, представлявшийся ему чем-то средним между лернейской гидрой, Цербером и горгоной Медузой. В связи с вышеизложенным, Цицерон попрощался с Помпеем-младшим, своим единственным приятелем в армии, собрал остатки своего мужества, призвал на помощь все свое красноречие и направился в эту обитель мрака.
Проводив Цицерона на подвиг, Помпей-младший остался ждать его в виду городских ворот, имея на всякий случай при себе крупный отряд конницы.

Рим.
Закончив пересказ сплетни, и внеся в неё несколько новых подробностей, отвечающих по её мнению требованиям момента, Юлия решила сделать подруге приятно. И, сделав комплимент красоте её сына, завела разговор о нём, где между делом мгновенно соглашалась, когда Аврелия находила в своём отпрыске всё новые и новые положительные стороны.
Что бы уж совсем успокоить подругу, Юлия временами горестно вздыхала:
- Да, а вот мой-то совсем не такой! Вырос, а ума не набрался! Давеча попыталась спросить его по-гречески - а он ничего и не понял...
Зато, какой орел! - не преминула в ответ сделать комплимент Аврелия, - Весь в отца! "И такой же пень неотесанный!" - добавила она про себя. - "Хорошо, что мой Гай на отца не очень похож. Это он в меня такой..."
- Это верно - согласилась Юлия - Весь в отца. Ни читать, ни писать толком, зато когда в атаку - вот пожалуйста, вот это они любят. Муж даже дома чуть ли ни как в казарме живёт. А сколько военных к нему постоянно приходит - просто ах!
Аврелия с жалостью посмотрела на золовку. Нет, все же ей повезло больше. Ее муж - человек не выдающийся, но зато и тихий, спокойный. И братья у нее сплошь люди серьезные. А Марий... Он конечно великий полководец, и Рим спас... а только с таким человеком жить под одной крышей. Нет! Она костьми ляжет, но не отпустит с ним своего Гая! ОН БУДЕТ ФЛАМИНОМ! Впрочем, к счастью, чего бы ни молол выживший из ума придурок, а Гай сейчас маловат для похода, так что есть надежда, что этот старый выродок уедет и забудет о своем обещании. В конце концов, с Митридатом воевать - это ему не диких галлов по лесам гонять. Ну или германцев - какая разница?
Услышав слова Мария, Аврелия ввязалась в мужской разговор:
- Вот-вот, золотые слова! - назидательно сказала сыну мать. - Ты должен учиться. На фламина...
- Ох, Аврелия, - продолжала меж тем Юлия - мой муж конечно великий человек. Рим спас! И неоднократно! Но жить с ним под одной крышей всё же трудно. Иногда так хочется тишины, спокойствия....
- И не говори, дорогая! - согласилась Аврелия, поняв, что сын ее все равно не слушает, - Хочется! Только не всегда получается. Я с этой учебой Гая совсем замучилась. Мы решили взять ему домашнего учителя... самого дорогого купили! - с нарочитой гордостью сказала она, со стыдом вспомнив, во сколько ей обошелся новый раб. А ведь экономить на таких серьезных вещах - стыдно!
- Да, ученье - свет. Особенно в наше время. А что Гай всё ещё прислуживает при храме Юпитера? И в какой должности?
- Он - камилл! - с гордостью сказала Аврелия. - И им все очень довольны. И ему нравится. А это - самое главное.
Последние слова она произнесла заговорщицким тоном.
- Камилл! - подхватила Юлия - редкий мальчик в его возрасте становится камиллом!

Аускул.
Представ перед руководством осажденного города, Цицерон мысленно обратился к духу Красса Оратора (ныне покойного) и Антония Оратора (пока еще здравствующего) и произнес следующее:
- Граждане Аускула! Я прислан сюда римским консулом Гнеем Помпеем Страбоном с тем, что еще раз попытаться донести до вас голос разума и убедить вас прекратить сопротивление и сдаться на милость победителю. Вы видите перед собой юношу, неискушенного и неопытного, и наверняка недоумеваете, почему это Помпей поручил столь важное дело столь ненадежному посланцу. Я разрешу ваши сомнения. В действительности, бессмысленность и обреченность вашего сопротивления, равно как и необходимость капитуляции, очевидна даже слепому, и не только юноша, но даже ребенок без всякого труда смог бы изложить суть дела. Но поскольку эта почетная обязанность возложена на меня, я перечислю вам эти аргументы.
Осада Аускула продолжается уже более года. С тех пор, как Помпей лично взялся за командование на этом участке фронта (после того, как одержал блестящую победу над вашими соотечественниками и продемонстрировал всем свои непревзойденные полководческие качества), вы полностью отрезаны от подвоза продовольствия. Нам известно, что в вашем городе царит ужасающий голод; говорят, что дело дошло даже до людоедства. Впрочем, видя сейчас ваши изможденные лица и истощенные тела, я убеждаюсь, что слухи о голоде скорее преуменьшены, чем преувеличены. Сам Гай Марий говорит, что, если бы ему пришлось оборонять столь плохо защищенный и обеспеченный город, он уже давно покончил бы с собой, чтобы не пережить позора неминуемого поражения.
Вам не приходится ожидать помощи от кого-либо из союзников, так как единственный еще не потушенный очаг сопротивления – это Самний, но самнитам сейчас едва хватает сил, чтобы удерживать Эзернию. Что же касается римской армии, то она не испытывает никакого недостатка ни в снабжении, ни в вооружении, она полностью укомплектована и готова к бою. Если Помпей Страбон до сих пор не отдал приказ на штурм – то это лишь потому, что он не желает напрасно тратить драгоценные жизни римских солдат в схватке, результат которой известен заранее. Подумайте, вожди Аускула: неужели жизни ваших граждан представляет для вас меньшую ценность, чем для Помпея – жизни его легионеров? Подумайте, вообразите себе: что станет с городом, если (вернее – когда) Помпей возьмет его штурмом? Я убежден, что столь доблестным и отважным мужам, как вы, неизвестно чувство страха, поэтому не подумайте сейчас, что я пытаюсь вас напугать. Я всего лишь взываю к вашему рассудку и ответственности правителей. Помпея Страбона никак нельзя назвать гуманным, мягким и снисходительным человеком; совсем напротив, он широко известен своей жесткостью и суровостью. Клянусь, его крутого нрава боятся даже его собственные офицеры! Вам не приходится ждать от него ни малейшей пощады. Если Аускул откажется сдаться и будет взят штурмом, от него не останется даже руин. Имущество будет разграблено, дома разрушены, храмы осквернены, все мужское население перебито, а женщины и дети – проданы в рабство. Город будет срыт до основания, а место, где он сегодня стоит, – проклято и засыпано солью, как это произошло с Карфагеном. Вы спросите – отчего такая жестокость? Нет, я вижу, что вы не спрашиваете. Вы сами все отлично понимаете. Именно с вашего города началась эта проклятая война. Именно в вашем городе были убиты римский претор Сервилий и его легат Фонтей, а вслед за ними истреблены все римские граждане без различия пола и возраста. Именно ваш город первый нарушил союзнические обязательства перед Римом. И Помпей Страбон убежден, что это тягчайшее преступление не может и не должно остаться безнаказанным, что участь вашего города должна послужить страшным уроком для всех неверных союзников, что война должна закончиться там же, где она начиналась.
У вас есть единственная возможность спасения – сдаться на милость победителю без всяких условий. В этом случае, конечно, на город будет наложена тяжелая контрибуция, вам придется выдать зачинщиков мятежа, но все же большинство граждан и их имущество не пострадают. Право же, пора вам прекратить это бессмысленное сопротивление. В самом деле, ради чего вы проливаете кровь? Вы хотели получить римское гражданство? Все союзнические общины, прекратившие сопротивление, уже давно его получили! Сейчас все италики, кроме вас и самнитов, уже пользуются всеми правами и свободами римского гражданина, и только две ваших общины продолжают преступную войну. Неужели вы хотите сражаться до последней капли крови вашего народа? Клянусь, в этом случае я могу лишь пожалеть, что ваши граждане не родились где-нибудь в дикой Германии, или под властью восточных тиранов. В самом деле, что за радость жить в свободном государстве, если его правители готовы проливать кровь своих граждан без всякого счета и смысла? Опомнитесь, аскуланцы, пожалейте, наконец, свой город и своих соотечественников и откройте ворота! На размышление вам дается ровно сутки.
В начале речи голос юного оратора дрожал и прерывался, но постепенно становился все более твердым и убежденным – по мере того, как его обладатель рисовал перед своими слушателями все более страшные картины. В какой-то момент Цицерон вообще забыл, где он находится и какой опасности подвергается, и чувствовал себя так, как будто выполняет риторическое упражнение на заданную тему. Впрочем, стоило ему закончить речь, как он спустился с небес на землю и вновь ощутил ужас.

 

[Sextus Pompey]

Рим.
Марий решил не спорить с женщиной и продолжил увещевать племянника:
- Во-во! Это очень хорошо, что ты уже столько книг прочитал! Надо держать в том же духе! И тогда года через три-четыре из тебя выйдет высокообразованный человек. Но командиру этого недостаточно. Он должен знать ещё философию, историю, право, политологию, геометрию, арифметику, физику, астрономию, механику, риторику, географиу, филологию - быстро по памяти перечислил Марий те слова, что услышал на днях от Эмирия - Ибо не только фехтование, но и науки - это школа жизни. Мне вот, сознаться, приходится при штабе держать специалиста по филологии, ибо я сам в детстве не успел её освоить (как впрочем и почти всё остальное, но это уже не вслух).
Старик перевел дух и продолжил:
- Ибо хороший полководец должен не только одерживать победы, но и уметь извлекать из нёю максимальную тактическую, стратегическую и политическую выгоду. Не говоря уже о финансовой...
Вопрос о финансовой выгоде юный Гай пропустил мимо ушей, потому что она никак не ассоциировалась с его понятием о героизме и великих подвигах во имя Рима. Он посмотрел на дядю своими черными большими и весьма наивными глазами и спросил:
- О, дядя! Неужели ты все это знаешь?! Тогда скажи, что мне еще нужно изучить!
Марий, поздравив себя с тем, что не поленился прочитать аттестат Эмирия:
- Во первых, мать тебе всё правильно говорит. Всегда надо действовать так, чтобы боги к тебе относились благосклонно. Второе - это география и арифметика - без них никуда. Надо сосчитать, сколько брать запасного вооружения для солдат, сколько запасных пар сапог, сколько дротиков. Надо проверять счета тыловых служб и снабженцев. Они все до одного жулики.
Великий полководец задумался о том, что он еще забыл, напряг память и продолжил:
- Надо знать, куда солдат вести! Тут нам помогает география. Где находится Парфия? А Британия? Как туда идти? А вдруг ночь? Знающий астрономию - никогда не заблудится, ибо дорогу ему указывают звёзды. Сколько войск может собрать в своём царстве Митридат? И чем они будут вооружены? Тут география перекликается с экономикой. И надо уметь вычислять расстояния по карте, длину и площадь вражеских укреплений. Для этого есть геометрия.
История - мать всех наук! Надо знать опыт древних, чтобы превзойти их подвиги и не повторить их ошибок. Филология, сиречь языки, чтобы допрашивать пленных. Право - это само собой! Кодекс надо чтить! Политология - без неё теперь никуда. Кто в сенате твой друг, а кто враг. И почему. И какие политические решения надо принять, что бы твои друзья стали ещё преданней, а враги отказались от своих заблуждений.
Философия. Её нужно знать, ибо она развивает ум и делает его восприимчивым всему новому и полезному («чёрт, не перепутал ли я эту фразу Эмирия», - подумал Марий). Основы мироздания, высокий полёт мысли - вот чему учат нас философы Эллады!
Марий выдохся. Таких ученых речей он не разу еще не произносил за свои семьдесят лет.
В конце концов, Марий обещал, что подарит Гаю пару свитков, которые он, по правде говоря, никогда не читал, но о которых весьма одобрительно отзывался его секретарь. В свитках содержалась краткая история войны с Ганнибалом.
- Читай, Гай, и внимай! Ибо никогда не мешает лишний раз проследить за единоборством двух столь великих мужей, как Сципион и Ганнибал!..
Цезарь-младший поздравил себя с тем, что знает большинство из перечисленного дядей. Вот как хорошо, что он всегда не обращал внимания на школьную программу! А то долбил бы до сих пор законы 12 таблиц, как тупица Бибул... И он быстро стал перечислять, что он уже знает. Да, он знает, где Британия и другие страны, он знает немного звезды, а уж история - это вообще его любимая наука. Конечно, он еще не такой умный, как дядя, но он очень старается.
Он был уверен, что теперь его уж точно возьмут в поход!
А его отец смотрел на все это и про себя думал:
"Это ж надо. Связался старый полоумный сатир с притырошным младенцем!"
Он сам служил в войсках, и прекрасно знал, что ничего такого полководцу знать не надо. Небось, раньше только грамоту знали, а воевали - слава богам! Да и сам Марий ведь малограмотный, а воевать умеет.
- Из тебя вырастет слава Рима! - безапелляционно заключил Марий. - Ты будешь почти также знаменит, как я!

Аускул.
Цицерон закончил речь и посмотрел на толпу, окружающую возвышение, на котором стояли отцы города.
- Это кто тебе сказал, юноша бледный со взглядом горящим, что я покончил с собой? - обратился к парламентеру вождь осажденных Видацилий. - Или Страбон от пьянства настолько потерял ориентацию, что не знает, кто ему противоборствует? Или ты меня обидеть хотел? Ты, ..., - Видацилий использовал несколько специфических пиценских выражений. – Может, ты хочешь принести жертву нашим богам? Собой? Ха-ха! Ты зачем сюда приперся, смертный прыщ? Жить надоело?
Речь Видацилия не была воспринята земляками, котроые последние три месяца питались исключительно кожаными подметками калиг - солдатских ботинок. Посмотрев на реакцию аускульцев, вождь снизил обороты:
- Мы, в принципе, с Римом ничего не делили. Если Страбон уйдет от города... мы, может быть, подпишем мирный договор...
Аускульцы продолжили возмущаться. Цицерон понял, что завоевал слушателей и продолжил убеждения:
Уважаемый Видацилий, я прислан сюда римским консулом Гнеем Помпеем Страбоном, и прислан не потому, что мне, как ты выражаешься, надоело жить, а потому, что Помпей Страбон решил проявить, возможно, впервые в жизни, несвойственное ему милосердие и предоставить ВАМ, аускульцам, последний шанс спасти свои жизни и свой город. В римском лагере уже все готово для штурма, и если вы не сдадитесь в течение суток, этот штурм состоится. И вот тогда вашим богам действительно будет принесена жертва. Это будет гекатомба! Впрочем, не знаю, правильно ли говорить, что жертва будет принесена именно вашим богам – ведь их храмы, как и городские дома, будут сожжены или разрушены, граждане обречены на ужасы резни, ваши жены и дочери – на жесточайшие мучения! И еще много лет само воспоминание об участи Аускула будет наполнять ужасом души жителей Италии! Поверьте, я знаю, о чем говорю, я лично знаю Помпея Страбона, он ни на мгновение не задумается, отдавая такой приказ. Признаться, я сам несколько удивлен, что он решил начать переговоры с вами. Вы сами не понимаете, какая необычайная удача вас посетила; предполагаю, что бессмертные боги сжалились, наконец, над обескровленной Италией и решили спасти от уничтожения ее древнейший и знаменитейший город. Ты же, Видацилий, вместо того, чтобы возрадоваться и немедленно воспользоваться этим счастливым случаем, выдвигаешь какие-то чрезвычайно странные условия. Признаться, я сначала ушам своим не поверил. Что это означает – "мы с Римом ничего не делили"? Сотни вероломно убитых здесь римлян – это, по-твоему, "ничто"? Уверяю вас, жители Аускула, Помпей смотрит на этот вопрос совсем иначе. Здесь погибло множество его друзей и близких. Что это означает – "Помпей должен уйти от города"? Куда он должен уйти, позволь тебя спросить, и с какой стати? Помпей поклялся, что разрушит ваш город и отомстит за пролитую здесь римскую кровь и нарушение союзного договора. Сегодня он находится в шаге от исполнения этой клятвы, а ты предлагаешь ему уйти? Неужели ты всерьез предполагаешь, что он может так поступить? Неужели кто-либо когда-либо слышал о чем-то подобном? И с кем же ты собираешься подписывать договор, если он уйдет?
Нет, граждане Аускула, если вы действительно не хотите погубить свой город и свои жизни окончательно, у вас есть лишь один выход – принять все условия Помпея. Я повторю: в течение суток город должен открыть ворота и выдать зачинщиков мятежа. Для вас это единственная возможность спасения, и она существует только сегодня. Запомните – завтра уже будет поздно.
Видацилий хотел уже возразить и отправить Цицерона к жертвеннику, но народ, который не ел уже шесть дней, обиделся. Они хотели договориться. Поэтому, парламентера отпустили. Видацилий убил трех сослуживцев, но на наезд народного собрания не смог ответить.
Город был готов сдаться на приемлемых условиях...

Рим.
Пришло время прощаться.
Юлия передала Цезарям подарок, который она приготовила заранее, и который находился во дворе, у рабов.
Это было чудо искусства. Несколько пленных персов, специально по её заказу, вышили ковёр с изображением Юпитера, и держащим в одной руке что-то напоминающее копьё (Юлия сама не очень разбиралась ни в копьях, ни в Юпитере), а в другой - что то напоминающее девочку на шаре.
Восторг изъявил только младший Цезарь, который сразу начал комментировать мифологические сюжеты на ковре.
- Да! - радостно воскликнул Гай, решив, что уж фламином-то он не будет никогда! Он должен воевать, он станет великим политическим деятелем. Родители не разочаровывали его. Но даже отец знал, что его сын слишком слаб здоровьем и слишком взбалмошен, чтобы стать хотя бы военным трибуном или квестором. Пожалуй, карьера действительно не для него. Но зачем разочаровывать ребенка?
"Строго говоря - подумал про себя Марий - знать астрономию, риторику и философию для войны совсем не обязательно. Лично я не знаю. Но не всем же боги шлют такой талантище, как мне..."
Впрочем, мать мальчика также оказалась довольна рвением сына в области касающихся Юпитера и мифологических сюжетов. Это как раз то, что ему нужно знать в жизни!
Проведя краткий экскурс ещё и в историю войны с тевтонами, Марий начал собираться. Под конец он провёл сравнительный анализ полководческих дарований некоторых великих деятелей. Он отдал должное талантам Ганнибала и Сципиона, признав, что их совокупный талант не много уступает его собственному. А Александра Великого он даже признал равным себе полководцем.
- У него учителем был сам премудрый Аристотель. Это, конечно, влетело его папаше в копеечку. Но зато и результат был налицо.
И Марий немедленно выложил всё, что он когда-либо слышал об Аристотеле. Рассказ не был долгим.
Цезарь-младший немного удивился, потому что его собственные знания расходились с этой информацией. Но, в конце концов, Марий не мог быть не прав!
- А то, что самые лучшие преподаватели - это выпускники Афинской академии - это бесспорно. Хотя вот один мой клиент также очень хвалил Александрийскую библиотеку.
Цезарь-младший мечтательно закрыл глаза, представил себе неимоверно огромное количество книг, и сказал:
- Я хочу завоевать Египет. И привезти в Рим Александрийскую библиотеку! Что ей там прозябать?
Цезарь старший чуть покраснел, и бросил на жену уничижающий взгляд. Но зато его сын, без какого бы то ни было стеснения, сразу заявил, что у него теперь есть учитель не хуже, чем Аристотель. Потому что он учился в Афинской академии, а в рабство попал позже, когда его украли пираты. За несколько часов общения со своим новым имуществом он действительно проникся к нему любовью и даже некоторым уважением, что было конечно странно.
Марий похвалил шурина за удачную покупку, выразил полное согласие насчёт того, что Египет бесспорно должен быть римским и, взяв жену за руку, начал прощаться...
Цезарь-младший с тоской смотрел на него. Он уже уходит! Ничего, когда он поедет на войну, и возьмет его с собой, он будет все время рассказывать ему о своих подвигах!
Взъерошив на прощание мелкому шалопаю волосы, Марий, сославшись на неотложные государственные дела, торжественно удалился.
А Цезарь отправился к себе в комнату, чтобы рассказать своему учителю о том, что его обещали взять в поход! И сразу заявил, что хочет больше узнать именно об этом регионе. Гнифон, как оказалось, бывал там, поэтому взял свиток с Геродотом и стал читать его, комментируя своими собственными воспоминаниями.

Аускул.
Ворота осажденного города скрипнули, сломались посередине и отворились.
Центурион, ответственный за наблюдение за городскими воротами, немедленно бросился к младшему Помпею:
- Гней, кто-то выходит. Кажись, Цицерон....
Помпей вскочил на коня и поскакал к воротам, бросив на скаку ординарцу:
- Передай консулу: парламентёр вышел из города! А ты, ты и ты – за мной, живо его встречать!

Рим.
Проходя мимо Форума, Марий с благосклонностью заметил, как там разошёлся Эмирий. Этим вечером тот читал речь на тему "Выдающиеся граждане в истории Республики: их роль в величии Рима", отдавая основной приоритет именно современности.
Послушав речь, и удовлетворившись своей ролью в ней (Марию было посвящено примерно три четверти сказанного), Гай Марий продолжил свой путь домой.

Аускул.
После выражения поздравлений, молодой Помпей начал служебные расспросы:
- ...Ну а осаждённые-то там как? Про них чуть не забыл спросить. Согласились? Какой-либо ответ передали? Мне над немедленно сообщить консулу!
Когда Цицерон осознал, что ему предстоит вернуться пред светлые очи Помпея Страбона, ему отчаянно захотелось попросить в Аускуле политического убежища. Впрочем, он тут же вспомнил, что благодаря его красноречию через сутки Помпей будет и в Аускуле. Поэтому он покорился судьбе и поплелся в палатку командующего. Несмотря на блестящий результат переговоров, Цицерон не сомневался, что Помпей непременно найдет, к чему бы придраться. Например, опять шлем неправильно надет или доспехи не начищены... Старательно избегая леденящего взора командира, Цицерон, запинаясь, поведал ему о том, что аускульцы приняли все поставленные условия и через сутки откроют ворота. При этом голос у него дрожал гораздо сильнее, чем в разговоре с Видацилием...
Консул был СТРАШНО рад видеть Цицерона живым и невредимым. Наскоро расспросив его, он объявил ему благодарность (выразившуюся в снятии одного из ранее наложенных взысканий) и отправил в собственную палатку. Затем Помпей Страбон вызвал начальника штаба:
- ... ... ... , я, ... ... ..., предупреждал! Там, ..., на берегах Северного моря, очень нужен командир взвода! И ТЫ! ПАДЛА! ТУДА! ПОЕДЕШЬ! Или продай этого ..., КУДА-НИБУДЬ!!! Если я завтра, ..., ладно, послезавтра его увижу, ты поедешь воспитывать белых медведей!

Рим.
Восход солнца следующего дня застал Цезаря в не очень приятном окружении - его окружили десятка два сорванцов весьма недружелюбного вида. Его мать, в общем, была не права, говоря, что в этой палестре занимаются исключительно оборванцы, сыновья местного сброда. На самом деле, здесь были дети лавочников и ремесленников, то есть людей вполне благонамеренных. Но все они были плебеями низкого происхождения, и появление между ними этого красавчика-патриция с аккуратно причесанными длинными волнистыми волосами, да еще в чистейшей, правильными складками уложенной претексте (и это в будний день!) не сулило ему ничего хорошего.

Аускул.
Минуций знал, что консул Страбон шутить не любит и в тот же день вызвал Цицерона и вручил ему документы на перевод и рекомендательное письмо к новому командующему.
«Луцию Корнелию Сулле, избранному консулу, Квинт Минуций, начальник штаба консула Страбона, привет шлет!
Отправляю тебе, Корнелий, лучшего офицера моего штаба. Используй его на дипломатической работе, так как в этом он лучший из всех послов, которых я знаю. Страбон не хотел его отдавать, но я настоял, что такой человек более нужен консулу, чем бывшему консулу, и он, скрепя сердце, согласился. Посылаемый мною Цицерон – отличный солдат, рекомендую его.
Также посылаю тебе трех юных рабынь и 50 000 сестерциев из нашей ноябрьской добычи.
Будь здоров!»
Цицерон собрал вещи и вечером того же дня отправился к новому месту службы. Карьера Квинта Минуция была спасена.
За спиной Цицерона открылись ворота города. Аускул сдавался римлянам. ... А на городском форуме горел погребальный костер - Видацилий не принял поражения...

Рим.
Цезарь посмотрел на недружелюбные (мягко говоря) лица новых одноклассников, на секунду потерял самообладание, и даже подумал, не позвать ли педагога. Но потом его заело – что - он должен трусить как девчонка?! Ну нет! И он с вызовом взглянул на соучеников.
- Ты смотри, какой у нас мальчик-красавчик выискался! - воскликнул один из мальчиков, которого как раз трудно было назвать красивым, да и туника его, далеко не бедная, особой опрятностью не отличалась. - Ты к нам учиться пришел?
- Да, - совершенно спокойно сказал Цезарь. - Но не учиться, а совершенствоваться в воинских искусствах.
- Ах, совершенствоваться! - воскликнул другой мальчик. - А почему ты не учишься с другими пай-деточками?
- Потому что меня оттуда выгнали! - с тем же вызывающим видом сказал Цезарь.
- За что же? Ты перепутал меч с веретеном?!
- Нет, я побил одного здоровяка на год старше меня. А учитель хотел меня выпороть. Я ударил его скамьей...
- Врешь!
- Нет, - с достоинством истинного патриция ответил Цезарь.
Мальчики переглянулись. Они не знали, верить ли ему, но идея двинуть учителя скамьей... это было круто!
- И где же ты теперь будешь учиться? С нами?
- Нет, - ответил он. - Я уже закончил учебу. Теперь я позанимаюсь с вами немного, а потом МОЙ ДЯДЯ(на последних словах он сделал ударение) Гай Марий возьмет меня с собой в поход. Пора начинать государственную карьеру, - подчеркнуто небрежно сказал Цезарь.
- Твой дядя Гай Марий?! И ты скоро пойдешь в поход?!
Мальчики от неожиданности даже перестали бычиться. А потом окружили Цезаря и начали расспрашивать его.
Он вошел в их компанию, не заплатив за это даже подбитым глазом.


Аускул.
Цицерон воспринял новость о своем переводе с немалым облегчением. Расставание с кошмарным Страбоном вызывало у него исключительно приятные эмоции. Правда, с Помпеем-младшим ему расставаться не хотелось, этот юноша был ему очень симпатичен. Но что ж поделать, раз у него такой жуткий отец. Нет уж, раз представилась такая возможность, надо уносить ноги из Пицена. Цицерон имел весьма смутное представление о том, что представляет собой Сулла, но предполагал, что хуже Помпея он быть не может. Ибо хуже уже куда же. Правда, Цицерон испытывал серьезное беспокойство при мысли о том, какую же рекомендацию этот негодяй Страбон ему дал. Единственная надежда была на то, что Сулла - человек умный и поймет, что такого подчиненного, как Цицерон, следует использовать на архивной работе...

Рим.
Дома Мария ждал Цинна, который доложил ему об итогах сегодняшней "обработки" сенаторов. Смертельных исходов не было. Правда, были расходы. Но это всё пока касалось либо "благонадёжных", либо "нейтральных" сенаторов. На "неблагонадёжных", которые составляли конституционное большинство, управы пока не было.
- Ничё, вот Сульпиций их всех повыгоняет взашей – пригрозил в пространство Марий. - А если они и Сульпиция за это замочат- ну так не меня же!
После этого Марий засел за общественно-полезное занятие - изучение подробной карты восточных провинций и прилегающих территорий. Затем, под впечатлением посещения дома Цезарей, он потребовал от своего секретаря отчёты об истории, экономике и географии Понтийского царства, чем вызвал немалое у того удивление. В тот же день Марий завёл персональное "Дело" на Митридата Евпатора, которое поставил на полку "Подлежащие разбитию в пух и прах".

Аускул.
Помпей Страбон выстроил легионы перед главными воротами Аускула.
- Бойцы! Славные альбатросы контрреволюции! Еще пролезает в закоулках италийская сволочь!!! Еще мечется по задворкам проклятый враг! Но МЫ!!! КВИРИТЫ!!! СДЕЛАЛИ ЭТО!!! Три дня! Город! На разграбление! ВЫ!!! ЗАСЛУЖИЛИ!!! ГРАААБЬ!!!
Завершение речи консула утонуло в ликующих криках легионеров.
Катилина был в полном восторге, и даже дал своим солдатам поорать всласть. А затем быстрым маневром подвел их так, чтобы они ворвались в город в первых рядах. Во-первых, была в этом некая тень геройства - как бы там не было, но он мог потом говорить, что первым вошел в так долго осажденный город, а во-вторых... ну, это было самое приятное...
Помпей-младший выслушал отца и прошептал стоящему рядом кавалеристу:
- Вообще конечно давалась гарантия неприкосновенности... Но с другой стороны лучше огорчить врагов, чем своих подчинённых... Хорошо, что Цицерон уехал и этого не увидит... Для него это было бы ударом. Боюсь - последним.
Впрочем, стоявший рядом кавалерист не слушыл рассуждения Помпея-младшего. Он, как и вся армия, во всю глотку орал "Ураааа!!!" своему главнокомандующему.

Рим.
Все время пребывания в палестре, за исключением собственно тренировки, юный Цезарь работал языком гораздо быстрее, чем деревянным мечом. И хотя его успехи во владении оружием выглядели пока довольно скромными, но его рассказы о древних походах и дальних землях сделали его фаворитом компании.
Так что он пришел домой очень довольный, хоть все тело и ломило от тяжелой тренировки, а на предплечьях были сплошные черные пятна от ударов.
Мать, увидев их, чуть не лишилась чувств. Военная карьера сына была решена.

Аускул.
Помпей-младший быстро пробежал глазами разнарядку из штаба. Запомнив, сколько людей надо убить, скольких ограбить и скольких изнасиловать, он также ввёл свой отряд в город. На правах сына консула ему достался по распределению весьма богатый квартал, что весьма подняло не только благосостояние его солдат, но и его авторитет в их глазах…
Если говорить кратко, то разнарядку по убийствам выполнить не удалось. После длительной осады и голода это не представлялось возможным. Но, определив на месте эмпирический коэффициент (1 убитый житель= 2 разграбленным домам) легионеры всё-таки смогли выполнить приказ штаба.
Взимание контрибуции длилось трое суток. За это время средний легионер в отряде Помпея-младшего поднял своё материальное благосостояние в 8 раз, хорошее настроение в 12 раз, хорошее мнение о своём командире на 20%, улучшил свои познания в области драгоценных камней и металлов на 70%, в области сортов вина на 15%, уверенность в том что все итальянские женщины легко доступны на 100%, поднял уверенность в том, что жизнь удалась на 60%; понизил свои шансы на успешную реинкарнацию на 10000%.
Катилина никаких процентных сводок не вел, он был вместе со своими солдатами сыт и пьян, у него в кои веки кое-что завелось... да и развлекся на славу... в общем, это была нирвана!
По истечении трёх суток легионеры усталые, но довольные, вернулись домой - в военный лагерь.
Выстоив своих солдат на плацу, Помпей-младший зачитал им приказ консула, где он объявлял им благодарность за мужество и героизм. Двое наиболее отличившихся во время эээ... взятия города легионеров были повышены в звании:
- ...За несравненное мужество и масовый героизм, за активное участие в осаде и штурме города, объявить военному трибуну Гн. Помпею и его отряду благодарность. Легионерам Луцию Требонию и Гаю Аврелию присвоить звание "отличник боевой и политической подготовки"!..

 

[Sextus Pompey]

ЭПИЛОГ.

Из «Истории» Гая Летория.
«Город был взят и разграблен. Не было в армии ни одного человека, кто не сколотил состояния в дни падения Аускула. Рабов было так много, что их отдавали за бесценок. Серебро ценилось дешевле медных ассов в обычные времена – торговля шла только на золото.
Нашей турме повезло. По приказу штаба нам досталась для проживания улица, на которой проживали ювелиры. Мы не убивали, не насиловали и не обращали их в рабство. Мы просто ограбили их, а затем вывели под охраной на фирманскую дорогу и отпустили. Мы солдаты, а не мародеры, такие как эти отщепенцы из когорты Катилины. Вот уж кто не чурался ничего! Даже ветераны не могли смотреть спокойно на его бесчинства.
Впрочем, Катилину боялся даже консул Страбон, который, как мне казалось раньше не боялся никого и которого боялись все. На следующий день после прекращения грабежа, он отправил Луция Сергия в Рим, в составе делегации, везшей реляцию о победе. Отправил, в надежде на то, что он не вернется…
А мы остались в Аускуле, в ожидании нового приказа сената и народа Рима».

27 г. до н.э. Империя Августа. Неаполитанский залив.
Солнце почти зашло и над Неаполитанским заливом раскинула свои крылья ночь. Старик отложил перо – усталые глаза уже не видели строчки на папирусе. Он поднялся.
- Дедушка! – обратился к нему сидящий рядом юноша. – А что было потом?
- Потом? – переспросил старик. – Потом была другая война. Более страшная.
- А разве бывает более страшная война?
- Бывает. Война, в которой друг против друга воюют братья.
Последний солнечный луч угас и веранда белоснежной виллы на берегу Неаполитанского залива у подножья давно потухшего вулкана погрузилась во тьму.