Обычные стихи

[Гиви Чрелашвили]

Разные хохмы есть по поводу коллажа стихов или, наоборот, недосказанности.
Представьте себе Пушкина, который сочиняет стихотворные строки именно в тот момент, когда Дантес в него стреляет. При этом, он произносит эти строки вслух. Но, сраженный пулей, не успевает произнести строку до конца и прерывает ее.
Получится нечто типа этого:

И он к устам моим приник
И вырвал...

 

[Mercutio]

Сюртук мальчика
С модной вытачкой,
Тоньше пальчика
В фалде дырочка.
В эту дырочку
Мы глядим на свет —
Нам на выручку
Кто идет иль нет?
Жил Один Сверчок…
Господи, прости!
Наступил молчок
на Всея Руси.

Это я не про коллаж, а так... битовский стих вспомнился.
А вообще - от перестановки мест... удовольстие, ведь, не меняется?)))

 

[Гиви Чрелашвили]

Ниже пойдет пародия.
Однако, в некоторой степени, пародия эта претендует на жизнь самостоятельного стиха. Тем не менее, даю сначала оригинал, что знать, а что, собственно, пародируется.


Михаил Щербаков

То, что хотел бы я высказать, высказыванию не подлежит,
Ибо вот то, что я высказать хотел бы, оно таково,
Что, когда его все же высказать пытаешься, оно бежит,
А когда не пытаешься, век не избавишься от него.

Кое-кому в этом видятся контуры некоего совершенства.

Мне же мерещится нечто нелепое: новый наряд короля;
К чучелу чудища не подошедшие зубы, хребет, плавник,
Темный аккорд вне тональности, вязкое "до – фа диез – ля",
В муках разбитую мастером чашу склеивающий ученик.

Кое-кто без особых причин именует это соблазном.

Бью себя по рукам, твержу: "Оставь, не сходи, брат, с ума;
Ты, даже в родном диалекте не ориентируясь наверняка,
Будучи лишь приложеньем к вывеске "Генрих" или там "Франсуа",
Ловишь на слове то, для чего не выдумано языка..."

Кое-кто, неизвестно зачем, прибегает с этим к латыни.
Nomen ? Sermo ? Aestus ? Aevum ? Aurum ? Oriens ?
Malum ? Scelus ? Lutum ? Luctus ? Maeror ? Odium ?..

Видимо, я не прав, говоря, что погоды стоят еще те.
Видимо, они уже эти, двадцатого раза по сто
Нашей, не чьей-нибудь, эры в не чьей-нибудь нищете...
Стоп ! Это все уже было, было...значит, не то, не то...

Кое-кому это кажется чем-то несовместимым с карьерой.

Мне же – вот только что – чудилось: вижу, нашел, сошлось !
Явственно обнаружились какие-то маяки, резеда, мистраль...
Правда, через секунду это покрылось коростой и взорвалось,
В воздухе вычертив снежную сверхскоростную горизонталь...

Кое-кто почитает за благо не трогать этого вовсе.

Carmen. Metus. Merum. Mustum. Reditus. Requies.
Limen. Flamen. Caelum. Deus. Venia. Otium...

Сбросить оцепененье, буквы пересчитать, повторить "не то",
Встать, потоптаться несколько – и снова назад, в дурман...
Есть, наконец, эксперты авторитетнее, нежели кое-кто....
Шар замедляет движенье...Прах осыпается со стремян...

Кое-кто ничего вообще под этим не разумеет.


Фантасмагория

То, что хотел бы поднять я, совсем поднятию не подлежит,
Ибо вот то, что поднять мне хотелось бы, со мною ловчит
Так, что, когда его все же поднять пытаешься, оно лежит,
А когда не пытаешься, встанет при всех и торчит.

Кое-кому в этом видится противоречие духа и плоти.

Мне же рождает больная фантазия Эроса жгучую боль,
Через влагалища зубы прошедшего, вылез хребет, как плавник,
Под уменьшенный аккорд "ми – до диез – ля диез" с басом "соль"
В муках скончавшейся девственности кровоточащий лик.

Кое-кто преждевременно это зовет извращеньем.

Бью себя же по тестикулам, твержу: "Не твой она шанс;
Ты даже с русскими проститутками сачкуешь слегка,
С теми, кто лишь приложенье к парижским Катрин там или Констанс,
Часто не можешь даже вовремя высунуть языка..."

Кое-кто, неизвестно зачем, каббалистикой это трактует.

Кéтер ? Хóхма ? Бúна ? Хéсед ? Тúферет ? Гéвура ?
Нéцах ? Йéсод ? Мáлхут ? Зóар ? Сéфер Йéцира ?

Видимо, я ошибся, полагая, что не смогу представить никак
Потустороннее превращение наложниц на ложе сна
В наглых блудниц с полотен Босха с вьющимися хвостами на сосках,
В грёзных фонтанах Эдема полощущие ложеснá.

Кое-кому это кажется чем-то несовместимым с соитьем.

Мне же, напротив, кажется, вот он, экстаза пик,
Явно попал я в гедонистических нейронов спираль,
Правда, мгновенье – и только остался проекции плоский двойник,
В разуме вытянув огненную сверхсветовую централь.

Кое-кто вместо этого любит читать о правителях Рима.

Caesar. Nero. Otho. Titus. Claudius. Augustus.
Pius. Verus. Probus. Carus. Decius. Avitus.

Сбросить с себя протоплазму, новую найти, эта – явно не то,
Встать, распрощаться – и с новой назад, в дурман...
Есть на конец партнерши авторитетнее, нежели кое-кто...
Конус замедлил движенье, впрыснув фонтан из семян.

Кое-кто, вероятно, вообще ничего и не понял.

 

[Mercutio]

Ох , Гиви Чрелашвили, дай Вам Бог здоровья...

 

[Гиви Чрелашвили]

В стиле античной эпиграммы


I.

Во всеуслышанье как-то ты заявил, что коварством,
Гнусностью и притворством я состязаться способен
Даже с самим Катилиной.
Спорно, бесспорно, такое выспренное утвержденье,
Ибо подобный вывод верен бывает только
После анализа действий, сделать который вряд ли
Будет тебе по силам, ибо сопоставленье -
Это работа мышленья, ты же умом превосходишь
Лишь индюка разве только !

II.

Ты бы хотела супругу для полноты ощущений
Пару рогов наставить. Только боязнь перед тем, что
Станет об этом известно,
Сдерживает вожделенье с кем-нибудь совокупиться.
Зря ты боишься: действуй, пробуй привлечь кого-то.
Будь абсолютно спокойна, как же узнать возможно
Хоть бы кому-то о том, чего не существует ?
Ибо тобой соблазниться может лишь кафр диковатый
После изрядной попойки.

III.

Какой-то в тиши вечерней, с оводом разговорившись,
Муха его спросила с некоторым любопытством:
"Так ли уж необходимо
Жалом острейшим вонзаться именно в зад кобылице?
Бедной-то крайне больно ! Если уж нужно жалить,
Мало ли мест подходящих? В задницу лезть для чего же ?"
Овод ответил мухе: "Кровь там всего вкуснее,
Я-то питаюсь из зада, лучше спроси ты у сытых:
"В жопу зачем им лазить?"

IV.

В пиршества час на Олимпе, кубок с нектаром испивший,
Зевс спросил Диониса: "Cын мой, мое любопытство
Вскоре достигнет предела.
Что за народ появился, рьяно справляющий культ твой,
Часто сверх всякой меры? Внешне на скандинавов,
Люди похожи, но если так скандинав выпьет,
Быть ему в царстве Аида, эти же пьют всегда так!"
"Это не люди, а боги, – Вакх отвечал, – ибо столько
Выпить и мне несподручно!"

 

[Гиви Чрелашвили]

Звуки Африки

Звуки саванне нужны,
Как королю пешки,
У баобаба слышны
Носорожьи пробежки.

Слон гнусавит трубой,
Львиный рык раздается,
Страус, предельно тупой,
К редколесью несется.

Где-то визгливо кричит
Павиан узколобый,
Носится дробь копыт
Зебры и антилопы.

Но неожиданно вдруг
В африканском раздолье
Стал раздаваться звук,
Неизвестный дотоле.

Крик над саванной такой,
Словно дерутся бабы:
Это идут чередой
Патриоты Зимбабве.

 

[Гиви Чрелашвили]

Маршал


"Иосип Броз Тито – маршал Югославии с 1943 года.
С 1953 года – президент Югославии."

Выдержка из Большого Энциклопедического словаря


В дебрях аппетита
Маршала Броз Тито
Жил гротеск,
Кто же в Югославии,
Так себя прославил ?
Просто блеск !
От его вокала
Даже небо стало
Голубей,
Маршал отдыхает
И в саду гоняет
Голубей.

Маршал замирает
И внезапно испускает
Длинный свист,
А его любовницы
Танцуют под смоковницею
Твист.
Хороша та, рыженькая,
Только, словно с грыжей, как
На грех,
Жизнь ее тяжелая
Скатится по желобу
Утех.

Пляска продолжается,
А в саду шатается
Зверье,
Разные рабочие,
Слесари и прочее
Ворье.
Укради у ближнего
И запрячь под нижнее
Белье,
Маршал – добродушный,
Он тебе к тому же
И нальет.

Маршал уважает
И не пропускает
Торжество,
Падок на укусы,
Перенял он вкусы
Тезки своего.
Хоть собак и любит,
Но людей он рубит,
Словно дровосек,
Да и разных женщин
Лапает не меньше,
Чем генсек.

Маршал, как и водится,
Обожал охотиться
И лакать вино,
Возложил на плечи ствол,
Но для человечества,
Право, все равно
Мыло или шило,
И судьба решила
Выдать каламбур:
"Средь подобных особей
Сразу два Иосифа –
Много чересчур."

 

[Гиви Чрелашвили]

Чертополох

Вы кто? Неважно. Я - чертополох,
Колючее и вредное растенье.
Наверно, я действительно так плох,
Что бой со мной ведет всё населенье.

Меня стремятся изжевать осел
И все его ослиные собратья,
Но я упорен, я их обошел,
Как всех, кто истребить меня собрался.

Весь день меня землевладелец сек,
Я ж норовил вонзить ему колючки в жопу,
Боюсь, он так, дурак, и не просек,
Что несродни я нежному укропу.

Что там секли! Меня однажды жгли,
Я километрами пылал, но сила крепла,
И вот обратно вышел из земли,
Как Феникс, возродив себя из пепла.

Пройдут года, я стану страшен, как молох,
И надо мной не одержать победу,
Я - ваша совесть, я - чертополох
И в будущем покрою всю планету.

 

[VANO]

" Выползают из берлоги
Либералы-бандерлоги."

 

[Гиви Чрелашвили]

Я скажу вам, кореши, в натуре:
Наши люди всё равно, что кремни,
Где до русской всякой западной культуре,
Даже, коль хотите, очень древней ?

Пусть от злости нимфы на Парнасе
Ложеснá повымажут тавотом.
Чудо света - мавзолей в Галикарнасе!
Где ж тот мавзолей ? А наш - так вот он!

Выпьем по новой
С вами, пановы,
Сразу станет соловей у нас седой,
Лебедь - кумачовый.
Что за птица пролетает над водой,
Кличет Пугачева?

Нам ли говорить про паранойю?
Мы и так живем в стране контрастов,
Лучше быть рабочею свиньею,
Чем интеллегентным педерастом.

Ждет народ, когда придет мессия,
Наш освободитель и кудесник,
Над бескрайней родиной Россией
Вечно реет пьяный буревестник.

Выпьем по новой
С вами, пановы,
Глянем оком замутненным в облака,
Поразмыслим вместе:
Небо в звездах, не в рубиновых пока,
Значит, Кремль на месте...

 

[Гиви Чрелашвили]

Реквием по Соколу

Безумству храбрых поем мы песню,
Потом забудем про эту песнь,
Ведь все страдаем одной болезнью,
Стирает память нам та болезнь.

О, храбрый Сокол! Взлетая к свету,
Ты славно бился, а толк какой?
Боев-то не было и нету,
Ты их придумал, борясь с горой.

Вот потому-то был нелогичным
Твой клич предсмертный, твой крик-дискант,
Уж сделал вывод, весьма типичный,
Что ты безумен, как Афамант.

Рожденный ползать летать не может,
Да и не хочет, еще пальнет
Со скуки кто-то, себе дороже
Не рваться в небо, в лихой полет.

Вот Буревестник. Он жив однако,
Хоть тоже буен, и горд, и храбр,
К чему на гору переть без страха,
Как на фракийца Вариний Глабр?

Вот глупый пингвин и тугодумный
Упрятал в скалах себя, да так,
Что и не видно; он не безумный,
Он глупый-глупый, да не дурак!

В чести безумцы, они, как дятлы,
Вдолбят нам мысли о сне златом,
Но мы проснемся, а Сокол - вряд ли,
Его восхвалят, а что потом?

И капля крови его горячей,
Как капля в море, которой нет,
Сольется с влагой, с дождем незрячим
И потеряет багряный цвет.

Безумству храбрых поем мы песню,
При этом мыслим почти всегда,
Что быть безумцем неинтересно,
Вот сумасшедшим иной раз - да!

 

[Гиви Чрелашвили]

Самуил бен Иаков Мар-Шаак

Весь Ханаан он разозлил,
И все решили так:
Да будет проклят Самуил
Бен Иаков Мар-Шаак.

Спалили книги над рекой,
Кричали: "Всё он врет!",
Чтоб Самуил, толмач лихой,
Забыл про перевод.

В Кедроне с пеплом темный ил
Смешал врагов ишак,
Но снова пишет Самуил
Бен Иаков Мар-Шаак.

Всё так же волен и упрям,
Как и стихи его,
Хохочет он в лицо врагам
Смехоохотливо.

Но год за годом промелькнет,
Устал он, нету сил,
Свой переводит перевод
Обратно Самуил.

И тухнет слабый свет в очах,
Дрожит его рука,
А переводчики кричат
Опять на старика.

И злобный критик разъярен:
"Какое же говно
Твой перевод обратный "Джон
Ячменное Зерно!"

И Самуила довели
До гроба гады так:
Обидной кличкой нарекли
Его - Омар Шайак.

И каждый недруг мысль топил
О нем и пил коньяк,
Но не утонет Самуил
Бен Иаков Мар-Шаак.

Стоял засушливый ниссан,
Стихи швырнув в Шеол,
А вслед за ними он и сам
С героем отошел.

Но легкость вольная стихов
Поэта жжет в сердцах,
Вскипает кровь в среде грехов
От легкости в стихах.

Недаром гордый Самуил
На всех врагов плевал,
Когда же он переводил,
Не чтил оригинал.

И дух его, как плач листвы,
Нисходит на народ,
И даже сердце у вдовы
От легкости поет.

Так пусть же все, кто не забыл
Его в его стихах,
Воскликнут: "Славен Самуил
Бен Иаков Мар-Шаак!"

 

[Гиви Чрелашвили]

Ты изменяла мне. Хоть я тебя люблю,
Сердечный мой овал тобой не озарится,
С тобой по Эйлеру я поступлю:
Ты нынче станешь мнимой единицей.

Тебя я, сука, больше не люблю,
Наказана ты будешь за беспечность,
На ноль я минус единицу разделю,
И ты умчишься в минус бесконечность.

Вот месть моя. Тебя из сердца я изъял,
Мне формулы сказали это точно,
Ты – ноль, ты – минимум, ты – дифференциал
От косинуса в экстремальной точке.

Но сердцем я предчувствую беду,
Мой странный логарифм вдруг в ноль преобразится,
Какое бы число в него не возведу,
Ответ всегда один: я – единица.

 

[Гиви Чрелашвили]

Ян Гус

Любила Яна Гусман
Так, как и я... на гуслях...

Свой собственный сверял он почерк,
Когда подписывал вердикт,
Столь недоверьем озабочен
Был папа римский Бенедикт.
Страдая как-то от искуса
В лице монахини младой,
Он услыхал про Яна Гуса;
И вот, в мечтах слезая с той,
Которую решил откушать,
С вниманьем папа начал слушать,
Прочистив все свои каналы.
А говорили кардиналы
Про то, что дерзкий сей гусак
Еще наглее, чем пруссак,
Что мутит он мозги народу,
Толкуя всюду про свободу,
А Чехия чудит давно,
Прозрачно Риму намекая,
Что подать может быть другая:
Не золотыми, а говном.
Тут только папа суть постиг,
Воскликнув громко: "Еретик!
Язык такому нужно оторвать!"
- Но, эччеленца, как его поймать?
- Да надо заманить засранца!
- Куда?
- Я думаю, Констанца
Для этой цели подойдет,
Вот там гусище и падет!
Мы здесь отпразднуем победу,
Ведь я в Констанцу не поеду.

Тюрьма в Констанце. Мрачный двор.
Решетки. Стены. Разговор.

- Да мне охранный лист и вызов
Сам папа выслал вместе с визой!
- А ты руками не маши!
Так где же лист твой? Покажи.
- Его гвардеец отобрал!
- Так почему же ты отдал?
- Не отдавал я, взяли силой!
- Да ты дурак, я вижу, милый,
Несешь чего-то тут не то,
Словам не верит здесь никто!

И замочили Яна Гуса,
Зажарив, будто бы гуся,
Он не успел и оглянуться,
Как кончилась его стезя.
Патриотичен был Ян Гус,
Но, к сожаленью, глуп, как гусь.

 

[Гиви Чрелашвили]

Москва и Ленинград

Москва и Ленинград
Играют в бадмингтон,
Воланчик поездов
Летит туда-сюда,
Я рад, и я не рад
Сидеть в волане том,
Печалью старых вдов
Скорблю по городам.

Сегодня я в Москве
Запил тоской дворов,
Ныряю в старый сквер,
Спасаясь от воров,
Крадущих мыслей свод,
Квартирный пуст объем,
Коньяк в меня плюет,
Вино берет внаем.

А завтра Ленинград
Увижу снова я,
Вертя упругий зад,
Со мною новая
Пройдет под ручку блядь,
Несчастная в любви,
Набрешет - и в кровать,
Увы, но c'est la vie.

Кружится карусель
Московских ли дворов,
Куда и Питер сел
С громадою дворцов,
Иль просто я запил,
Мешая все подряд?
Я только пригубил
Москву и Ленинград.

 

[Гиви Чрелашвили]

Пластилиновый мякиш

Мякиш пластилиновый прилип
К антикварной плоскости стола,
На ресницах - дикий недосып,
Ты уже жалеешь, что дала
Не тому,
Кто был мудр,
А тому, кто был добр.
Ведь не дать
Как-то неудобно,
Но кровать
Заскрипела злобно.

Ты по доброте душевной лярва,
Летом уезжаешь в Кохтла-Ярве,
Чтоб себе нарядик подобрать,
Раз уж блядь.

Пальцы надо чем-нибудь занять,
Только так, чтоб ногти не сломать,
Это ведь единственное нужное
Грозное оружие.

Потому, когда приходит сплин,
Мнут твои фаланги пластилин,
Но сейчас он выпал, как ненужное,
Нет досады, только равнодушие,
И в постылой позе твой изгиб,
А твоя одежда на полу,
Смотришь, как доверчиво прилип
Мякиш пластилиновый к столу.

 

[Гиви Чрелашвили]

Давно это было

Оставив не для славы
Веселье и забавы,
Идем в поход кровавый
На хитрого врага,
Сгустились в небе тучи,
Но бравый наш поручик,
Храбрец, вояка
И забияка,
Вскочил на рысака.

Застучало сердце,
Некуда им деться,
И бегут чеченцы,
Бросив свой аул,
Рубим их в экстазе,
Кровью травы красим,
И, подпрыгнув, наземь
Рухнул есаул.

И вот опять - по коням,
И нету нам покоя,
И дикая погоня
Захватывает дух,
Полны мы жаждой крови,
И кони скачут вровень,
И ветер в лица
Летит, как птица,
Нас десять против двух.

Взяли у откоса
Мы их очень просто,
Ведь один - подросток,
А другой - старик,
Мы их долго били
И притом острили,
Но, когда убили,
Наш поручик сник.

А дома мы кутили
В своем привычном стиле,
Шампанское открыли,
Устроив шумный пир,
Сидели пьяной кучкой,
И только наш поручик
Был бледен очень,
Неразговорчив
И ничего не пил.

Вскоре мы забыли
О резне и пыли
И, как прежде, пили,
Славен был наш круг,
Изменялись нравы,
Мысли и забавы,
А поручик бравый
Двинул в Петербург.

 

[Гиви Чрелашвили]

Зарисовка города Большого Яблока

Блядь Мэри пила "Bloody Mary"
В кафе на Седьмой Авеню,
Хоть пальцы листают меню,
Взгляд цепкий мгновенно измерит,
Что тот - бедноват, этот - мерин,
А этот - боится жену.

Вот тот, у стены, хоть не беден,
Но жаден, а значит - не в счёт,
Красавчик к любовнице едет,
Его нетерпенье печет.

Быть может, заняться халдеем?
Он в кипе, но что же с того?
Ведь ей не впервой быть с евреем.
Но этот не даст ничего.

Блядь Мэри, допив "Bloody Mary",
Чуть нервно качнула бедром
И вышла, отбросив химеры,
Оставшиеся за стеклом.

К стоянке машин отступила
Исконно нью-йорская дочь,
И вот "Chevrolet" поглотила
Манхэттеновская ночь.

 

[Гиви Чрелашвили]

Кокаиновый город

Мысли мои - Боже ! -
Вновь кокаин гложет
Старых дворцов и улиц,
Мрачных дворов улей.

В ноздри впряжен запах
Мерзнувших крон, на запад
Ветры летят к заливу,
Львам холодя гривы.

В холле отеля шлюхи,
Холод кляня, не в духе,
В их потускневших лицах -
Высохший жмых с червицей.

Да и к тому же, если
Мини не мять, не ёрзать,
То в гробовидном кресле
Мерзко, мертвó и мёрзло.

В замкнутом запертище
Город блудниц-весталок
Рвется на паперть нищих
И на панель мочалок.

Подле ворот общаги
Ёжатся попрошайки,
Рядом визжат, как свиньи,
Пьяные в доску финны.

Бьют торгаши пенальти
Слов, добывая деньги,
Возле колонн Ринальди
И колоннад Кваренги.

И красота с грязью
В веере чувств едина,
Город покрыть мазью
Снежной из кокаина.

 

[Гиви Чрелашвили]

Русское сообщество

Когда-то в Филадельфию
Отправил нас Нью-Йорк,
Как кораблям на верфи,
Было море невдомек,
Ну, а теперь мы важные,
Павлины, черт возьми!
Шныряем экипажами,
Нас хлебом не корми.

Нам подавай икорочку
И отдавай салют,
И пьем мы только водочку
По-шведски - "Абсолют",
В стриптизном баре зрительно
Нас баба жжет огнем,
А мы ей снисходительно
В грудь доллары суем.

У каждого в Америке
Свой путь наверх и вниз,
Кого-то бьют истерики,
А кто-то бьет сервиз.
Здесь Питер, Киев, Жмеринка
Внедряют свой блицкриг,
Давай танцуй, Америка,
Под русский пьяный крик!

Того, кто оступается,
Задушит бремя бед,
Нас это не касается,
Мы - сами по себе.
Мы - единоязычники
В большой чужой стране,
Но, как платить наличными,
Чужие мы вдвойне.

Эх, закурю я "Marlboro"
И выпью пиво "Beck's"!
Поехали всем табором
В борделе делать секс.
Во мне живет предчувствие,
Что сытость вам вредит,
От вашего присутствия
Меня давно тошнит.

У каждого в Америке
Свой путь наверх и вниз,
Кто ускакал из Жмеринки,
Меня ж прислал Тифлис.
А русское сообщество
Цветет или гниет -
В угаре одиночества
Никто и не поймет.