Теодор Моммзен, которого трудно заподозрить в сочувствии к аристократии и который явно является апологетом Цезаря, тем не менее пишет: "Красс и Цезарь пустили в ход деньги как собственные, так и занятые и связи, чтобы сделать Катилину и Антония [Гая Антония] консулами. Катилина и его сотоварищи прилагали все усилия, чтобы привести к власти человека, который обещал им магистратуру и жреческие должности, дворцы и имения их противников и о котором было известно, что он сдержит свое слово". Речь идет, по-видимому, о Цезаре. Если он делал все, чтобы помочь им на выборах, не являлся ли он, тайно или явно, также и участником заговора. И не были ли написаны сочинения Саллюстия, где он, сторонник Цезаря, всячески поносит Катилину потому, что слухи о причастности Цезаря к заговору были слишком основательны и потребовалось опровержение?
Саллюстий
- Автор темы pavel
- Дата начала
Теодор Моммзен, которого трудно заподозрить в сочувствии к аристократии и который явно является апологетом Цезаря, тем не менее пишет: "Красс и Цезарь пустили в ход деньги как собственные, так и занятые и связи, чтобы сделать Катилину и Антония [Гая Антония] консулами. Катилина и его сотоварищи прилагали все усилия, чтобы привести к власти человека, который обещал им магистратуру и жреческие должности, дворцы и имения их противников и о котором было известно, что он сдержит свое слово". Речь идет, по-видимому, о Цезаре. Если он делал все, чтобы помочь им на выборах, не являлся ли он, тайно или явно, также и участником заговора. И не были ли написаны сочинения Саллюстия, где он, сторонник Цезаря, всячески поносит Катилину потому, что слухи о причастности Цезаря к заговору были слишком основательны и потребовалось опровержение?
Aelia
Virgo Maxima
Уважаемый pavel, Вы всерьез считаете, что Катилина четыре года подряд безуспешно добивался консульства и в итоге развязал войну только ради того, чтобы привести к власти Цезаря? И как же эдилицию Цезарю удалось достичь такого удивительного эффекта?
В этой фразе, конечно, имеется в виду не Цезарь, а сам Катилина. Сравните с английским переводом.
Crassus and Caesar staked their money--whether their
own or borrowed--and their connections to procure the consulship
for Catilina and Antonius; the comrades of Catilina strained every
nerve to bring to the helm the man who promised them the magistracies
and priesthoods, the palaces and country-estates of their opponents,
and above all deliverance from their debts, and who, they knew,
would keep his word.
http://www.gutenberg.org/files/10705/10705.txt
Совершенно не обязательно. Если Цезарь поддерживал Катилину на выборах, это вовсе не означает, что он участвовал в подготовке государственного переводота после проигрыша выборов.
Изложенное Вами мнение действительно высказывается в некоторых работах, но оно далеко не бесспорно. Р. Сайм в книге "Саллюстий" ее достаточно убедительно опровергает.
Сочинение Саллюстия было написано уже после смерти Цезаря, в конце 40-х гг. На фоне происходивших тогда событий заговор Катилины и причастность к нему Цезаря были, мягко говоря, неактуальными. А отношения Саллюстия с триумвирами - далеко не блестящими. Саллюстия интересовала именно история Рима и причины, которые привели республику к гибели, его работа была историческим исследованием, а не политическим памфлетом. Более того, Сайм доказывает, что образ Цезаря у Саллюстия далек от идеального, похвалы в его адрес несколько двусмысленны, и из двух героев-протагонистов "Заговора Катилины" Саллюстий скорее отдает предпочтение Катону.
То, что Вы пишите, выглядит довольно убедительно. Должно быть, я невнимательно читал Моммзена. Насчет Саллюстия тоже очень интересно.
Насколько я понимаю, Вы не отрицаете тот факт, что Цезарь все же оказывал поддержку на выборах Катилине; допустим, он делал это как представитель партии популяров, чтобы ослабить влияние своих политических противников, однако сама по себе поддержка столь одиозной личности говорит о многом. Не разделял ли он также его взгляды и намерения, которые бы он (Катилина) осуществил, неважно в результате чего - государственного переворота или законного избрания. И не надеялся ли скромный эдилиций на какие-то награды или знаки внимания в этом случае?
Переводчик и комментатор Саллюстия В.Горенштейн, указывая на некоторые фактические неточности автора "Заговора Катилины", пишет, между прочим, следующее: "В своем изложении Саллюстий не всегда бывает точен. Так, он связывает с Катилиной возникновение так называемого "первого заговора", тогда как многое указывает на то, что его главным организатором был Марк Лициний Красс, который должен был стать диктатором, а его помощником (начальником конницы) был бы Цезарь". Если Цезарь, разумеется не без его ведома, должен был стать начальником конницы во время первого заговора, имевшего целью убить консулов 65 г. Луция Котту и Луция Торквата и захватить власть. Если он согласился на участие в первом заговоре, что могло бы ему помешать участвовать во втором?
Тот же Горенштейн пишет, что работа Саллюстия "О заговоре Катилины" вышла в свет, по всей видимости, в 43-42 гг., т.е. хоть и после смерти Цезаря, но немногим позднее ее. Горенштейн не говорит ни слова о якобы "далеко не блестящих" отношениях между Саллюстием и триумвирами; он сообщает, напротив, что последние едва ли отвергли бы услуги старого цезарианца, но Саллюстий предпочел отказаться от государственной службы и заняться литературной деятельностью в своей великолепной вилле. Горенштейн цитирует также К.Бюхнера, писавшего, что "исторический труд Саллюстия представляет собой продолжение политики иными средствами". С эти можно легко согласиться, увидев, какую оценку Саллюстий дает своему давнему недругу Цицерону и по целому ряду других обстоятельств.Учитывая это, произведение Саллюстия трудно назвать чисто историческим исследованием.
Хотя то время действительно было бурным, думаю, что память о Цезаре была жива, и вопрос о его участии в заговоре продолжал оставаться актуальным или, во всяком случае, небезынтересным публике.
Aelia
Virgo Maxima
Конечно, не отрицаю. Для выборов на 63 г. эта поддержка напрямую засвидетельствована Асконием. Для выборов на 62 г. прямых свидетельств нет, но я считаю весьма вероятным, что поддержка все же оказывалась. Во всяком случае, Катилину подерживал Красс, а Цезарь был в его партии.
Видите ли, я не склонна чрезмерно демонизировать намерения Катилины. Я сомневаюсь в том, что он планировал поджог города, массовые грабежи и убийства. Полагаю, что в случае избрания он осуществил бы отмену долгов, провел бы очередной аграрный закон или законы, возможно - хлебный закон, предоставил бы военный империй и провинции себе и своим союзникам. По всей вероятности, его противники серьезно пострадали бы, кое-кто мог бы оказаться в изгнании. В общем, это было бы нечто вроде трибуната Клодия, но еще более радикальное, ибо эти меры исходили бы от консула. Сама по себе такая перспектива достаточно сильно пугала оптиматов, чтобы те приложили все усилия по недопущению Катилины к консульству.
Первый заговор Катилины достаточно много обсуждался здесь. Кстати, я там выкладывала главу из работы Сайма, посвященную этому заговору. Рассказы источников о нем чрезвычайно темны и противоречивы, и он вызывает у историков множество разногласий. Лично я считаю, что эти рассказы выглядят чрезвычайно неправдоподобно. Причем главная проблема тут - вовсе не роль Цезаря, а роль Красса. Там явно происходила какая-то грандиозная подковерная борьба, но ее суть мне пока не слишком понятна.
Сайм, со своей стороны, цитирует ряд фрагментов из работ Саллюстия, которые с большой вероятностью свидетельствуют о его неодобрении политики триумвиров (я смогу привести цитаты в следующие выходные; впрочем, возможно, удастся вытащить что-то из Гугла даже раньше). Собственно, сам тот факт, что Саллюстий "предпочел отказаться от государственной службы", и свидетельствует о том, что он не желал иметь дела с новыми правителями. Ранее он ничего не имел против государстенной службы.
Какую оценку? Что особо плохого пишет Саллюстий о Цицероне?
Aelia
Virgo Maxima
Вот все, что удалось сейчас найти; остальное в выходные.
(p. 64)
… the subject and purpose of Sallust’s first monograph is clearly much larger than a defence of Caesar. The author is preoccupied all through with decline and fall, with the end of epoche in Roman history. As he proclaims, when justifying his choice, the Conspiracy of Catilina is a topic exemplary in importance “sceleris atque periculi novitate" (по беспримерности преступления и его опасности для государства).
In selecting this theme among others available or attractive in the recent history of Rome, Sallust may, it is true, have been influenced by a motive of convenience – to tidy up and be rid of it. An author in his first essay does not always disclose his ulterior ambitions. Professing an intention to compose monographs, Sallust may none the less already have conceived the hope or design of writing the history of his own times, if he acquired skill and practice, if life were vouchsafed. He betrays no sign or hint. Normal prudence might dissuade an announcement of that order ond magnitude.
(p.110)
Sallustius is very far from a denigration of Cicero. On the contrary. Some will incline to believe that Sallust, writing when the Triumvirs ruled at Rome, is quietly and firmly putting foeward a defence of Cicero. [G. Boissier, La conjuration de Catilina (1905) 18; T.R.C. Broughton, TAPA LXVII (1936), 34 ff.]
(p. 116-117)
It will be expedient to look a little more closely at what Sallust says about Caesar. Certain expressions may be revealing. Sallust is acutely aware of how treacherous is political and ethical terminology. Words are employed in a partisan sense or convertible into an opposite meaning. This was one of the lessons which Sallust, emulating Thucydides, was eager to inculcate. Was he totally unaware that some of his own statements about Caesar were equivocal or vulnerable?
On an unfavorable interpretation, Caesar’s ‘facilitas’ (снисходительность) would emerge as complaisance or connivance. And, if a politician is said to make his way “dando, sublevando, ignoscundo” (одаривая, помогая, прощая), others might employ less friendly terms to designate his conduct: where does liberality end and bribery begin? As Cato points out in his speech, words are now perverted – it is called “liberalitas” (щедрость) when you give away what belongs to other people (52.11). Further, Caesar was help and succour to men in trouble, “miseris perfigium” (прибежище для несчастных). From that it is a short step to the “patrocinium malorum” (защита дурных граждан) as practicised by M. Crassus (48.8).
Caesar, says Sallust, was yearning for a great command, an army and a war in which his “virtus” (доблесть) might discover scope for action and glory. This is not in itself a mark of disapprobation. Ambition was praiseworthy in a Roman. Or, if ever to be questioned, it was the nearest thing to positive excellence, as the historian observes in his diagnosis of Roman past – “quod tamen vitium propius virtutem erat” (хотя это и порок, было ближе к доблести) (11.1). But there is no hint from Sallust that Caesar in his aspirations for war and conquest was moved by any thought for the Commonwealth.
The portrayal of Caesar is pervaded by doubts and ambiguity. Likewise, it can be conjectured, Sallust’s own sentiments.
(p. 121-122)
An attempt can now be made to ask what the historian was trying to convey. On one count, Sallust, it has been thought, betrays himself. He is anxious to defend the memory of Caesar. Overanxious, for the allegations were trivial, dishonest and grotesque. But Caesar’s repute is not his main concern; and, in the contrasted appraisal, it is not Caesar, but Cato, who commands the author’s unequivocal approbation.
The leaders of the Caesarian party would not have liked the eulogy of Cato. It called up Marcus Brutus, who inherited the cause which Cato had glorified and strengthened by his suicide. That was alarming and scandalous if the monograph was written in the year when the armies clashed at Phillippi, when the Republic went down, “com fracta virtus”.
Nor would the authors of the Proscriptions wish to be reminded of the consul whose actions saved the Commonwealth from treason and armed rebellion. Cicero suffered blame, hazard and exile because he had carried out a sentence of death, decreed by the Senate. The Triumvirs, seizing absolute power, inaugurates a systematic massacre by an abominable parody of legal form and sanction.
Yet it is not through Cato or Cicero that Sallust makes the most insidiuos stab at the Triumvirs. He exploits Caesar against the heirs of Caesar. The oration deprecates anger, rancour, and bloodshed, the plea is for good sense, and calm restraint. The speaker adverts on Sulla and Sulla’s proscription
[далее пересказ Sall. Cat. 51.32-36]
The speaker refers, it is true to a consul who might be acting under authorization from the Senate. But Sallust slips in a parenthesis – a consul with an army. This is not the customary adjunct to a consul in this period. Is there not a hint of Octavianus, insidious and sinister? A hint but not precise reference. Caesar’s heir marched with his army on Rome in August of the year 43 and extorted the consulate. After which, the pact concluded near Bononia with Antonius and Lepidus, the youthful consul returned in their company to institute Triumvirate and Proscriptions, by the Lex Titia of November 27.
The despotism of Triumvirs, it was said, made Caesar’s rule by contrast appear to be an age of gold. The time of Sulla had come again – murder, proscriptions, the expropriation of the better…
Большое спасибо. Всегда хотелось почитать Рональда Сайма. Недавно скачал откуда-то его "Римскую революцию", но еще не прочитал.
На мой взгляд, рассуждения о двусмысленности похвал в адрес Цезаря и безоговорочной поддержке Катона выглядят несколько надуманными и притянутыми за уши. То же самое можно сказать и том, что устами Цезаря Саллюстий якобы критикует жестокость триумвиров. Это лишь интерпретация Сайма; в любом произведении каждый волен видеть то, что захочет. Во всяком случае, если Цезарь у Саллюстия призывает сенат и Цицерона к милосердию над катилинариями, видеть в этом намек на Октавиана и компанию довольно сложно.
Сайм все-таки не отрицает категорически (во всяком случае, в приведенных фрагментах), что целью или одной из целей Саллюстия было восстановление доброй репутации Цезаря. То, что предмет и цель книги шире, чем просто защита Цезаря, в каком-то смысле подразумевает, что эта защита в планы Саллюстия входила, но не была единственной целью.
В литературе высказывалось и противоположное мнение: "в нем [т.е. "Заговоре Катилины" Саллюстия] видят и написанный по поручению Октавиана ответ на личную апологию Цицерона - поэму "О моих замыслах", упоминаемую Дионом Кассием, но до нас не дошедшую" (Горенштейн В.О. Гай Саллюстий Крисп).
На мой взгляд, рассуждения о двусмысленности похвал в адрес Цезаря и безоговорочной поддержке Катона выглядят несколько надуманными и притянутыми за уши. То же самое можно сказать и том, что устами Цезаря Саллюстий якобы критикует жестокость триумвиров. Это лишь интерпретация Сайма; в любом произведении каждый волен видеть то, что захочет. Во всяком случае, если Цезарь у Саллюстия призывает сенат и Цицерона к милосердию над катилинариями, видеть в этом намек на Октавиана и компанию довольно сложно.
Aelia
Virgo Maxima
Дело в том, что Сайм, кажется, считает, что репутация Цезаря вообще не нуждалась в защите. Сайм отрицает существование первого заговора Катилины как такового (впрочем, должна признать, что его объяснение этих событий меня не вполне удовлетворяет) и считает Цезаря непричастным ко второму. По мнению Сайма, Саллюстию не пришлось искажать историю ради того, чтобы обелить Цезаря; ему было достаточно рассказать то, что есть.
Тут закономерно возникает вопрос: как мы можем об этом судить. Мы делаем выводы о причастности или непричастности Цезаря к заговору на основании сообщений источников, в том числе Саллюстия. Но насколько можно доверять Саллюстию? Как определить цели, коротые он преследовал при написании работы?
Сайм для этого анализирует всю работу в комплексе (а также другие сочинения Саллюстия). И приходит к выводу, что все-таки Саллюстий - историк, а не политик. Он тоже не эталон объективности, ибо имеет свою концепцию причин падения республики и иногда не удерживается от того, чтобы подгонять под нее факты и смещать акценты. Но если в его работах есть искажения, то они вызываны именно этим, а не требованиями текущего политического момента. Сайм подчеркивает, что отношение Саллюстия к Цезарю не так уж однозначно, а похвалы в его адрес довольно двусмысленны - тогда как характеристика Катона, заклятого врага Цезаря, несомненно положительна. Саллюстий отдает должное Цицерону и никак не демонстрирует своего отрицательного к нему отношения. Точно так же, например, в "Югуртинской войне" достаточно взвешенна и объективна характеристика Мария и отдается должное военным достижениям Метелла, хотя партийный долг требовал бы от Саллюстия совсем иного. Или, например, речь Лепида (отца триумвира!) из "Истории", по мнению Сайма, составлена довольно-таки иронически. На основе этих и множества других подобных соображений Сайм приходит к выводу, что Саллюстий не был партийным историком.
Да, Сайм пишет об этом мнении и полемизирует с ним. Насколько помню, речь там идет о том, что неизвестно, когда была опубликована эта поэма. Согласитесь, что у сына Цицерона в 42 г. были несколько иные и куда более важные заботы, чем публикация сочинений отца. Он был проскрибирован и находился на Востоке.
Ну а мне, напротив, они кажутся очень меткими и остроумными.
Причем даже безотносительно к Цезарю и Саллюстию, Сайм исключительно точно описывает, как римляне обращались с политической лексикой.Это, конечно, интерпретация, но я нахожу ее весьма убедительной. В истории Рима проскрипции имели место лишь дважды. Это событие, скажем так, весьма яркое и заметное. И когда подданные II триумвирата читали, как Цезарь обличает сулланские проскрипции, они просто не могли не сопоставить это с текущими политическими событиями. Нельзя было не связать с наблюдаемой действительностью слова Цезаря о том, что лица, облеченные властью, не должны давать волю гневу и ненависти, о том, что казнь римского гражданина без суда подрывает самые основы государственного строя и т.д. Я считаю, что гипотеза Сайма психологически очень достоверна.
Саллюстий ли преуменьшает, или Цицерон преувеличивает?
Плутарх пишет (Cic. 24): "В ту пору сила и влияние Цицерона достигли предела, однако же именно тогда многие прониклись к нему неприязнью и даже ненавистью — не за какой-нибудь дурной поступок, но лишь потому, что он без конца восхвалял самого себя. Ни сенату, ни народу, ни судьям не удавалось собраться и разойтись, не выслушав еще раз старой песни про Катилину и Лентула. Затем он наводнил похвальбами свои книги и сочинения, а его речи, всегда такие благозвучные и чарующие, сделались мукою для слушателей — несносная привычка въелась в него точно злая язва.". Неужели Саллюстий должен был идти этим же путем, чтобы не быть обвиненным в несправедливости по отношению к Цицерону? Вы знаете, Цицерон был недоволен даже повествованием Брута об этих событиях и считал, что Брут приуменьшил его роль. Хотя уж Брута точно нельзя обвинить в неприязни к Цицерону. Вот, например, какая была необходимость упоминать вторую и третью катилинарии? В этих речах Цицерон просто рассказывает народу о событиях, происходивших на заседании сената. Но Саллюстий уже рассказал об этом сам! Какой смысл ему повторяться? А отсутствие IV речи Цицерона, по-моему, объясняется чисто композиционными требованиями: речи Цезаря и Катона должны были соседствовать. Точно так же у Саллюстия отсутствуют на своих местах предложение Нерона, палинодия Салана, и второе выступление Катула, которые тоже должны бы находиться между Цезарем и Катоном. Да и, в общем-то, не сказал Цицерон в этой речи ничего такого, что непременно следовало бы упомянуть в повествовании. "Мне выгодно предложение Цезаря, но ради блага государства я героически пожертвую своими интересами и соглашусь с Силаном, только, пожалуйста, не забудьте мою великую жертву и не откладывайте решение".
Aelia
Virgo Maxima
Выкладываю еще две главы из Сайма: "Sallust's purpose" и "The time of writing". Распознавать поленилась, каюсь. Кое-где отсутствуют одна-две верхние строки; к сожалению, это дефект не сканирования, а ксерокопирования.
Не кроется ли в этом некоторое противоречие? Если Саллюстий не был партийным историком и цели написания "Заговора Катилины" были чисто литературными, то зачем тогда автор вкладывает в уста своих героев речи, которые скорее отражают его собственные мысли, чем действительные слова, сказанные его современниками? Даже если предположить, что Саллюстий из стяжателя и карьериста вдруг чудесным образом превратился в благородного защитника угнетенных, - Цицерона и др. проскрибированных, - то защита вышеупомянутых личностей, конечно, преследовала какие-то политические цели. И едва ли они были так благородны, как это рисует Сайм или (до него) Гастон Буассье. Если он действительно хотел разобраться в причинах падения республики и заговора Катилины как наиболее яркого примера падения нравов последних годов прежнего строя, он бы привел действительные тексты речей Цезаря, Катона, Силана и пр. Ведь наверняка в его время записи этих речей сохранились, и можно было привести подлинные тексты.
По-моему, Сайм подгоняет сочинение Саллюстия под свою теорию о непогрешимости Цезаря и коварстве Октавиана. Вряд ли в "Заговоре Катилины" можно видеть восхваление (eulogy) Катона, который вызывает author’s unequivocal approbation (неоспоримое одобрение автора).
Более того, не так давно в серии "Жизнь замечательных людей" вышла биография Цицерона, где рассматривается книга Саллюстия. Т. Боровникова (так, если не ошибаюсь, зовут автора) доказывает, что цели Саллюстия были какими угодно, только не чисто историческими. Действительно, во всей этой истории о заговоре Катилины имеется немало белых пятен: Цицерон, в частности, не сообщает точных дат, и внести некоторую ясность здесь как раз мог бы Саллюстий, но он, вместо того, чтобы дать беспристрастный анализ событий или, по крайней мере, связно их изложить, пишет весьма невнятное и романтическое повествование о тех делах, путая даты и еще более запутывая читателя. И почему Саллюстий, не раз обвиняемый в растратах (см. "Аттические ночи" Авла Геллия), вдруг становится таким моралистом и бичует современные нравы? Зачем ему надо упоминать о так называемом "первом заговоре Катилины" и называть Луция Сергия в числе главных заговорщиков, при этом ни слова не обмолвившись о Цезаре, если, например, у Светония говорится о том же заговоре, но при этом ничего не сообщается о Катилине как участнике заговора, но вполне определенно в таком качестве упоминается Гай Юлий?
Aelia
Virgo Maxima
А это был общепринятый прием у античных историков. То же самое делали Тит Ливий, Тацит, Аппиан, Дион Кассий. См. об этом у Г.С. Кнабе. "Рим Тита Ливия - образ, миф, история":
В сохранившихся 35 книгах содержится 407 речей, во всех 142 книгах [с.657] их должно было быть, следовательно, 1650, и занимали они самое малое около 12 процентов текста. Речи образуют непосредственно ощутимый важный элемент повествования не только по месту, которое они в нем занимают, но прежде всего по своему значению, порождая то впечатление возвышенной обобщенно идеализированной исторической реальности, которое Ливий стремился создать. Чтобы пережить это впечатление, достаточно перечитать, например, речи Фурия Камилла к народу о недопустимости переноса столицы в Вейи (V, 51—54) или речь Фабия Максима против плана Сципиона открыть военные действия в Африке (XXVIII, 40—42).
Речи в исторических сочинениях древних авторов не воспроизводили подлинный текст речей, реально произнесенных. Это явствует из признаний самих античных писателей21; из сопоставления (там, где сохранилась такая возможность) текста речи, приводимого историком, с эпиграфическим памятником22; из физической невозможности произнести в обстоятельствах, в которых подчас находятся персонажи, те длинные и сложные монологи, что приписывает им автор23. Речи, таким образом, относятся к художественно-образной сфере творчества древнего историка. Из этого бесспорного положения постоянно делался и делается вывод, казавшийся абсолютно естественным: представляя собой «свободную композицию самого историка»24, речи должны рассматриваться не как исторический материал, а как своего рода риторическое упражнение: «Все речи в „Истории” Ливия вымышлены. Действительных речей он в свое повествование не вводил, восполняя собственным воображением недостаток документального материала»25.
Рассмотрение речей в римских исторических сочинениях вообще и в «Истории Рима от основания Города» в частности в более широком контексте не подтверждает столь прямолинейной их оценки. Государственные деятели в Риме сами записывали свои речи, которые затем широко распространялись в обществе (Цицерон. Письма к Аттику, IV, 2); так обстояло дело [с.658] и во времена Ливия (там же, VI, 3), и в некоторые более ранние периоды, им описанные (XLV, 25, 3)26. Поэтому никак нельзя допустить, чтобы историк вкладывал в уста своим персонажам речи, выражавшие лишь его, историка, воззрения и трактовавшие события по-иному, нежели в оригинальном тексте, бывшем у всех на руках. В тех случаях, когда речь исторического персонажа дошла до нас и в изображении историка, и в эпиграфическом тексте, сличение обоих вариантов помогает более полно выяснить принципы построения речей в сочинениях римских авторов. Классический случай такого рода — упомянутая выше речь императора Клавдия о допущении галлов в сенат в «Анналах» Тацита (XI, 24). Текст ее принадлежит, разумеется, Тациту, но отличается он от оригинала лишь в двух отношениях: развиты положения исходного материала, Тациту наиболее близкие, и переработан стиль источника в соответствии с литературно-эстетическими установками писателя для придания речи яркости, силы, ораторской убедительности; общая мысль, основная аргументация и (насколько можно судить по сильно поврежденному эпиграфическому тексту) построение сохранены. Переработка такого рода никоим образом не была созданием «фикции» на месте «действительной речи». Противоположность «вымышленного» и «действительного», «воображения» и «документального материала» здесь упразднена. Воссозданы подлинные голоса прошлого, но в том единственном виде, который в глазах римлян придавал смысл самому сохранению памяти о человеке или событии, — в совершенной художественной форме27, ибо только так их образ становился «долговечнее меди»28. О том, что Ливий именно так рассматривал воссоздаваемые им речи своих персонажей, свидетельствуют и его собственные слова, и оценки других римских писателей, говорит и сличение созданных им переложений с другими источниками.
Упомянув о выступлении Катона Цензория в сенате в 167 г., Ливий пишет, что, поскольку речь эта сохранилась в письменном виде и входит в пятую книгу Катоновых «Начал», он не хочет «воссоздавать подобие (simulacrum, т.е. образ, призрак, копия в другом материале. — Г.К.) красноречивого мужа, перелагая речь, им произнесенную (XLV, 25, 3). Связь между переложением, т.е. стилистической обработкой речи, и воссоздаваемым образом ее автора устанавливается здесь непосредственно. Об этой же связи говорил Квинтилиан: «Просто невозможно выразить, до какой степени речь каждого соответствует у Ливия и обстоятельствам, и образу человека (cum rebus tum personis accomodata sunt)» (Наставление в [с.659] ораторском искусстве, X, 1, 101). О том, как все это выглядело конкретно, можно судить на основании следующего эпизода. В 188 г. народный трибун Петилий предъявил братьям Сципионам обвинение в том, что они якобы присвоили 500 талантов серебра, полученных в виде контрибуции от царя Антиоха после победы над ним римлян. Командующим в этом походе числился Луций Сципион, но цель обвинения состояла в том, чтобы скомпрометировать не столько этого довольно заурядного сенатора, сколько его знаменитого брата Публия, победителя Ганнибала. Поэтому и с ответом на обвинение трибуна выступил в народном собрании не Луций, а Публий. По воле случая собрание пришлось на годовщину битвы при Заме, в которой римляне под командованием Публия Сципиона нанесли Ганнибалу решающее поражение. Текст речи известен по позднему изложению (Авл Геллий. Аттические ночи, IV, 18, 3), восходящему, однако, как можно предполагать, к источнику, близкому событиям, и выглядит следующим образом: «Я припоминаю, квириты, что сегодня — тот день, в который я в крупном сражении победил на африканской земле пунийца Ганнибала, заклятого противника вашей власти, и тем даровал вам победу. Не будем же неблагодарны к богам; оставим, по-моему, этого мошенника (т.е. обвинителя — трибуна Петилия. — Г.К.) здесь одного и пойдем скорее возблагодарить Юпитера Всеблагого Величайшего»29.
А теперь посмотрим, во что превращает этот текст Тит Ливий. «Обвиняемый, вызванный в суд, с большой толпой друзей и клиентов прошел посреди собрания и подошел к Рострам. В наступившей тишине он сказал: „Народные трибуны и вы, квириты! Ныне годовщина того дня, когда я счастливо и благополучно в открытом бою сразился в Африке с Ганнибалом и карфагенянами. А потому справедливо было бы оставить на сегодня все тяжбы и ссоры. Я отсюда сейчас же иду на Капитолий поклониться Юпитеру Всеблагому Величайшему, Юноне, Минерве и прочим богам, охраняющим Капитолий и крепость, и возблагодарю их за то, что они мне и в этот день и многократно в других случаях давали разум и силы достаточно служить государству. И вы, квириты, те, кому это не в тягость, пойдите также со мною и молите богов, чтобы и впредь были у вас вожди, подобные мне. Но молите их об этом, только если правда, что оказывавшиеся вами мне с семнадцати лет и до старости почести всегда опережали мой возраст и я своими подвигами превосходил ваши почести”. С ростр он отправился на Капитолий. Вслед за Сципионом отвернулось от обвинителей и пошло за ним все собрание, так что наконец даже писцы и посыльные оставили трибунов. С ними не осталось никого, кроме рабов-служителей и глашатая, который с ростр выкликал обвиняемого» (XXXVIII, 51).
Aemilia
Flaminica
Я не спорю с тем, что речи, вложенные в уста Катона и Цезаря, возможно, оформлены самим Саллюстием, но я полагаю, что суть их та же, что и в реальных речах этих людей. Иначе как могут две противоположные по сути речи отражать мысли автора? Либо одно, либо другое, не может ведь один человек думать и как Цезарь в тот момент и как Катон.
В каком смысле зачем? Светоний ведь писал много позже, Саллюстий мог писать то, что видел. Хотя вопрос о политическом пристрастии Саллюстия для меня до сих пор не совсем ясен. Саллюстий -цезарианец. Но по речи больше похоже, что поддерживает он мнение Катона, а не Цезаря...
Aelia
Virgo Maxima
Сайм вовсе не считает Цезаря непогрешимым, не путайте его с Моммзеном.
Конечно, сама работа "Заговор Катилины" не имеет своей целью восхваление Катона, однако Катон действительно вызывает несомненное одобрение автора, причем, в отличие от Цезаря, слова одобрения в адрес Катона не могут быть истолкованы двусмысленно.
Мне кажется, что в тех главах Сайма, которые я выкладывала, вопрос о путанице с датами был разобран. Путаница возникла из-за того, что Саллюстий располагает события не по хронологическому принципу, а по территориальному.
А почему их бичевал Катон Старший, сделавший состояние не самыми честными методами?
К несчастью, Светоний не имел никакой возможности ознакомиться с работой Светония, написанной на полтора века позже; зато ему были очень хорошо знакомы речи Цицерона, который прямо и неоднократно обвинял Катилину в этом заговоре.
Это, конечно, верно. Саллюстий писал много позже Саллюстия, современника описываемых событий. Тем не менее: мог ли он симпатизировать Цицерону? Допустим, Сайм прав и знаменитая инвектива против Марка Туллия подложна, но во время известных событий (борьбы Милона с Публием Клодием) Саллюстий уж никак не мог быть на стороне Цицерона (я могу ошибаться, но Асконий что-то пишет по этому поводу), и едва ли через несколько лет он вдруг стал таким ревностным поклонником римского оратора, что пошел на риск (если целью его сочинения действительно бла критика триумвиров и защита Цицерона) и стал, как говорится, "над схваткой"? Ему что, нечем было больше заняться? Не верю в его благородство.
Кстати, относительно благородства Цезаря. Как воспринимать засвидетельствованный Светонием (пусть и в качестве слуха) факт отравления Цезарем Веттия, после того как последний потерпел неудачу, обвинив Цицерона и, кажется, Катона в попытке убить Помпея? И как рассматривать его свидетельство о причастности Цезаря к заговору Катилины? Не может же его заключение в тюрьму тем же Цезарем считаться за доказательство несостоятельности его слов. Сам Веттий, по его словам, участвовал (или делал вид, что участвовал) в этом заговоре, и уж несомненно знал имена других участников, так что он знал, что говорил, когда обвинял божественного Юлия.