Да хоть по зелёному. Открываем указанную работу Меликишвили, читаем обозначенные в индексах урартские тексты и их перевод и ищем там ваше значение «больше». С таким же успехом можно напрямую увязать урарт. abili- c русским обилие. Ну или с шумерским словосочетанием a be, оформленному типовым урартским суффиксом –ili (как в Биайнили, Аргиштихинили): a-be-ili «силой получающий ч.-л. во владение»… Или с семитским *ḥabl- «связывать», что совсем близко к «присоединять».
У вас получается дискрепанция в рекуррентных фонетических соответствиях. Тогда и якобы заимствованный из армянского союз «и» должен выглядеть в урартском как ebe. И у Мартиросяна, EDAIL 2009, напр., урарт.
ueli ‘crowd, detachment of an army’выводится из праармянского *
wel-i- ‘assembly of people’.
Для начала процитируйте Якубовича, где он говорит об армянском происхождении глагола abili-du и о смене типологического строя под влиянием армянского. Или это настолько «свежий Якубович», что подобные мысли пока ещё не пришли ему в голову?
Для кого выше выкладывался скан из Хачикян с описанием конструкций предложения в хурритском языке (эргативная vs. абсолютная)?
В
её же работе по полочкам разложена стадиальность и переходность типологического строя в хуррито-урартских диалектах. Ждём от вас обоснования наличия каждого указанного там грамматического явления в праармянском и их непосредственного влияния на ХУ диалекты.
შემატება Ավելացնել вообще то глаголы, как и урарт. аbili-du, поэтому выдуманный вами "типовой суффикс" -ili, который вы влепили не туда, примером быть не может. В словах Аргиштихинили есть суффикс -хини и окончание множественного числа -ли.
Вы несете бред. Переход "p"-"v" закономерен для праармянского-грабар, т.е. предок-потомок. Или по вашему урартский предок армянского? В приведенном примере явное заимствование, потому что урартский не терпит в- в начале слова, только в заимствованиях. Также следует отметить различия в консонантных системах армянских диалектов, которые фиксируют еще в 1 тыс. н.э.
Ваши мысли кидает, как шалых скакунов Газманова. Якубовича я приводил касательно частиц отрицания в урартском, а не по значению слова abili-du.
По этой же ссылке вы найдете следующую цитату у автора "В урартских диалектах, как и в наиболее развитых хурритских, транзитивный глагол спрягается исключительно по эргативному типу, но здесь в отличие от последних развитие протекало следующим образом: показатель субъекта действия -ъә (соответствует -ъ в «вавилонском» диалекте и -m в «уркешском») превратился в показатель субъекта интранзитивного действия,, а показатель субъекта состояния -nә (хурр. -n·a) стал выступать в функции показателя субъекта состояния как результата транзитивного действия, т. е. объекта транзитивного действия. Такое развитие привело к дифференциации реального прямого объекта, создав тем самым предпосылки для возникновения в эргативном урартском языке грамматической категории прямого объекта, характерной для языков номинативного типа, ориентированных на выражение субъектно-объектных отношений. Другой чертой, присущей языкам номинативного типа, в урартском следует считать противопоставление транзитивного и интранзитивного причастий на -u/orә причастию состояния как результата транзитивного действия (т. е. пассивному причастию) на -а-

u/or. Это противопоставление можно было бы интерпретировать как отражение противопоставления действия состоянию, что было бы верно для языка, стоящего на менее развитой ступени эргативности. Однако тот факт, что в функции показателя состояния здесь выступает показатель интранзитивности -а-, а не показатель состояния -о-, сохранившийся в урартском глаголе mân-o- «быть», а также в отпричастных прилагательных (ср. agun o-n man-o «он был укрепленным»), свидетельствует [491] о том, что образованию причастия на -а-

u/orә предшествовало слияние глагола состояния с интранзитивным. А это слияние характерно, как было показано выше, для диалектов, находящихся на достаточно развитой стадии эргативности, для которых оппозиция «действие — состояние» — пройденный этап.
Еще одной инновацией, свидетельствующей о сдвиге урартского в сторону номинативной типологии, является существование в урартском языке рефлексивного местоимения -tә. Это местоимение восходит, по всей вероятности, к показателю центробежной версии -te (граф.), засвидетельствованному в «диалекте словаря», и изменило свое значение с изменением типологии языка (диатеза центробежной — нецентробежной версии характерна для языков флективного строя, а категория рефлексива — для языков номинативного)"