И незачем так удивляться! При нынешнем развитии коммуникаций можно либо просто интегрироваться в имеющуюся цивилизацию, либо, интегрируясь в неё создавать свои маленькие субкультурки.
Мне, кстати, очень понравилась статья Андрея Родина, направленная против мультикультурализма,
http://magazines.russ.ru/nz/2002/5/rodin.html
Практически за идеей многокультурия стоит мысль о том, что все культуры — как бы ни определять их границы — в некотором смысле равноправны, что все имеют одинаковое право на существование. Нужно заботиться о сохранении культур и не допускать того, чтобы одни культуры вытесняли другие. Я хочу задать простой вопрос: зачем?
Если культура — это форма жизни в самом широком смысле, то тезис о необходимости сохранения существующих культур означает следующее: нужно, чтобы все жили так, как живут теперь, чтобы все существующие формы жизни людей существенно не менялись, а только воспроизводились и “естественно развивались” в заданных рамках. Единственное ограничение состоит в том, что формы жизни, заслуживающие уважения и подлежащие защите и сохранению, должны быть достаточно массовыми и достаточно устойчивыми (хотя точных критериев массовости и устойчивости, похоже, никто никогда и не пытался установить), — в противном случае их нельзя считать культурами, а нужно рассматривать как частные привычки и предпочтения.
Cитуация обычно усложняется аргументом о том, что при существующем порядке вещей некоторые культуры уже находятся в ущемленном положении и, следовательно, в извращенном состоянии. Поэтому возникает требование возврата к некоторой прошлой благополучной ситуации. Но это не меняет консервативного смысла идеи многокультурия, которая в этом отношении очень похожа на идею сохранения и защиты естественной среды.
Так кто же, собственно, заинтересован в сохранении существующего культурного многообразия? Всегда ли носители культуры заинтересованы в том, чтобы эта культура продолжала существовать, воспроизводилась и развивалась в будущем?
Действительно, существует определенная инерция в поведении и мышлении людей: люди стремятся продолжать жить так, как они привыкли. Такая инерция особенно сильна, когда речь идет о привычках, которые являются массовыми и существуют на протяжении многих поколений, — их называют культурными традициями. Однако было бы абсурдно думать, что все люди довольны своей жизнью и не хотели бы жить иначе, что образ жизни каждого человека — это всегда его (или ее) выбор. Правда, сила привычки действует в любом случае. Я помню рассказ мамы одного моего приятеля, которая, когда освободилась из лагеря, не знала, куда пойти, и вечером стала упрашивать охранника, чтобы он пустил ее обратно переночевать. Заключенные привыкают жить в тюрьме, голодные привыкают голодать, а нищие — жить в нищете. Привыкнув есть досыта, голодные изменят свои привычки и станут людьми сытой культуры, хотя для этого может потребоваться несколько поколений. Отличие сытой культуры от культуры голодных не сводится к вопросу о еде: согласно пословице, сытый голодного не разумеет, у сытых и голодных разный менталитет, говоря популярным сегодня языком. Но разве из этого следует, что нужно заботиться о сохранении бедности ради сохранения специфической культуры бедности? Разве правда, что носители такой культуры всерьез заинтересованы в ее выживании? Если кто-то и заинтересован в сохранении этой культуры и бедности как таковой, то вряд ли это сами ее носители. Риторика многокультурия оказывается очень удобным инструментом в руках тех, кто пытается закамуфлировать социальные проблемы современного мира и избежать каких-либо решений: это могут быть и представители богатых элит бедных стран, успокаивающих своих нищих сограждан тем, что их бедственное положение служит делу сохранения местных традиций, и рядовые граждане богатых стран, успокаивающих с помощью такого же рода аргументов свою собственную совесть.
На самом деле жизнь, формы жизни большинства людей в мире сейчас очень быстро меняются. Россия в этом смысле — характерный пример, но не исключение. Эти изменения нравятся далеко не всем и только в части случаев являются сознательным и свободным выбором. Вообще трудно говорить о свободном выборе, когда он вменяется многим людям сразу, целым сообществам. Хотя такой коллективный выбор может зависеть от индивидуальных выборов всех или по крайней мере некоторых членов сообщества, как это происходит при демократических процедурах, в любом случае коллективный выбор не похож на индивидуальный. Разумеется, консервативный тезис о сохранении культурного многообразия может использоваться для того, чтобы блокировать не только желательные, но и нежелательные изменения. Именно последнее обстоятельство придает этому тезису видимую моральную основательность. Этому также способствует инерция привычки и традиции, о которой мы уже говорили выше: при отсутствии ясно сформулированных целей любое изменение представляется нежелательным — если только ситуация не столь невыносима, чтобы, наоборот, любое изменение становилось желательным. Консервативная охранительная стратегия, направленная на то, чтобы как минимум оставить все как есть и как максимум вернуть утраченное, на деле достигает гораздо меньшего: в лучшем случае она оказывается способной только растянуть происходящие изменения во времени и смягчить их последствия. Такая стратегия является заведомо слабой, поскольку с ее помощью невозможно влиять на направление этих изменений. Теоретический тезис о невозможности глобального дискурса, общего языка, на котором представители различных культур могли бы заявлять друг другу о своих интересах и согласовывать цели сообществ, которые они представляют, делает стратегию сохранения культурного многообразия не просто слабой, а расслабляющей.
Многокультурие направлено на преодоление культурных предрассудков: многокультурный человек не будет распространять ценности, нормы и образцы своей родной культуры за ее пределы, а будет осваивать другие культуры с их специфическими нормами, ценностями и образцами. Иными словами, такой человек относится к чужим предрассудкам точно так же, как и к своим собственным, или, точнее, последовательно осваивает чужие предрассудки, делает их своими. На мой взгляд, такая игра с предрассудками имеет смысл, только если она в конце концов позволяет посмотреть на вещи трезво, то есть без предрассудков. Освоение множества различных схем мысли и поведения помогает выйти за пределы любой из них и вырабатывать новые схемы — в том числе такие, которые позволяли бы понимать друг друга представителям различных культур. Однако одного знакомства с различными культурами и даже опыта жизни в разных культурных средах для этого явно недостаточно.