Не знаю... Традиция была очень устойчивая. То, что мог позволить себе Клавдий или Корнелий, вряд ли мог сделать "новый человек" Катон. Это наверняка было бы отмечено историками наряду с количеством судов над ним.
Во всяком случае, известно, что Катон резко осуждал те методы защиты, которые использовал Гальба – а именно, апелляцию к жалости и состраданию судей. Я, конечно, не могу с уверенностью утверждать, что именно Катон не носил траур, находясь под судом; я всего лишь хочу сказать, что отказ от траура – не такое уж исключительное нарушение традиции. Это демонстрация уверенности в себе и в собственной правоте. Реально за ней совсем не обязательно скрывается истинная уверенность в себе.
Да, если Эмилиан не думал, что за происками Азелла стоит какая-то влиятельная сенатская группировка, как в случае со Сципионом Старшим, на который ты ссылаешься.
Вначале мог и не думать. А если и думал, то должен был понимать, что если за обвинением стоит могущественная группировка противников, то наличие или отсутствие траура вряд ли повлияет на исход дела. Просто хорошая мина при плохой игре.
Например через 4 года, в 136 году
А враждебные трибуны могут появиться прямо ниоткуда, как было в случае с Гракхами.
Ну, в 140 г. Эмилиан никак не мог заранее знать, кто займет должность консула в 136 г., а от враждебных трибунов, как ты сама говоришь, никто и никогда не застрахован. Думаю, вполне естественно, что он попытался воспользоваться выпавшим случаем, а не ждать нового, который еще может и не представиться. Кстати говоря, мне не так уж очевидно, что в 140 г. Цепион был враждебен Эмилиану.
"Тем временем наступили выборы должностных лиц в Риме и римляне выбрали в консулы Луция Эмилия и Гайя Теренция [...] Помыслы всех римлян были обращены теперь на Эмилия... (Polib., III) Он?
И на его дочери женился Сципион Старший? Мне кажется, что обвиняли его в чем-то незначительным и наказание было не слишком серьезным, даже Плутарх ничего не знает об этом.
Обычно считается, что его обвиняли в присвоении военной добычи (Liv. XXII 35, 3; Front. Strat. I 44). Полибий, конечно, всячески прославляет деда своего друга и покровителя, но Ливий пишет о его имидже несколько иначе: «Тогда знать, убедившаяся, что соперники Теренция оказались недостаточно сильными, уговорила Луция Эмилия Павла, который в свое время был консулом вместе с Марком Ливием и к черни относился враждебно, — когда коллега был осужден, он и сам едва уцелел, — выставить свою кандидатуру». Видимо, в понимании Полибия, римляне – это только те, у кого в атрии есть изображения предков.
Конечно, если бы количество обвинений перевалило бы за десяток, ему было бы о чем задуматься, что-де, что хорошо Катону, то Корнелию-Эмилию смерть
. Но пока речь шла об одном Азелле, хотя недовольных его цензорством, да и мало ли чем еще, могло быть в разы больше.
Так и старшего Сципиона тоже не с первого раза съели. Я думаю, что сам по себе Азелл и его обвинение вряд ли могли представлять для Эмилиана большую опасность. Но Эмилиан, возможно, истолковал это обвинение как формальное объявление войны – а вступать в эту войну не захотел.
И внесение такого законопроекта Лелием в качестве консула, который, как мне кажется в остальных своих проявлениях был весьма умерен и даже консервативен, как-то не вписывается в мое восприятие Лелия. Кажется, Цезаря упрекали в том, что он занимается тем, что положено дерзкому трибуну, а не консулу, а ведь прошло почти через сто лет, да еще
каких лет.
Я думаю, что трибунат получил совершенно новый характер как раз после Гракхов, именно после них он стал ассоциироваться с радикальными реформами. А до Гракхов вряд ли кому-то пришло бы в голову сказать, что законопроект государственной важности больше пристало вносить трибуну, чем консулу. В то время еще просто не сложилась такая традиция.
Другое дело, что законопроект Лелия был не только важным, но и чрезвычайно спорным, ущемлявшим интересы влиятельных кругов. Но так Лелий и сдал назад, как только это выяснилось.
Ты не скажешь, какие статьи есть по данному вопросу?
Лучше Скалларда, пожалуй, ничего не знаю...
Дело в том, что трактаты "О государстве" и "О дружбе" написаны не каждый в отдельности, а второй является как бы продолжением первого. И причины объяснять в них прозвище Лелия по-разному я не вижу.
Между написанием этих трактатов прошло десять лет. Когда Цицерон писал «О государстве», он еще и понятия не имел, что ему снова придется выводить Лелия в трактате «О дружбе». Да и вообще Цицерону не привыкать говорить в одном месте одно, а в другом – другое.
В данном же случае противоречие было бы несущественным и в глаза не бросалось бы. Вот если бы он в одном месте написал, что Лелий был мудрым, а в другом – что глупым, это была бы проблема.
К тому же Гораций, видимо, со ссылкой на Луцилия, тоже отмечает "мудрость" Лелия, как черту характера.
Тоже не вижу здесь противоречия. Лелию была свойственна такая черта характера, как мудрость (Цицерон, Гораций), и он проявил ее, отозвав опасный для государства законопроект (Плутарх).
У Плутарха же прозвище Лелия в контексте прославления Гракхов и "безумства храбрых" звучит как насмешка. Возможно, Плутарх взял такую трактовку из какого-нибудь про-гракхианского инвективного сочинения.
И наоборот - если считать это прозвище насмешкой, то тем больше оснований у поклонников Лелия (Луцилия и Цицерона) напускать туману относительно его происхождения и отделываться общими фразами. Я лично думаю, что и у Помпея прозвище исходно было насмешливым, но вскоре об этом забыли.
Думаю, здесь паралель такая: Сулла служил под началом Мария, но отплатил ему черной неблагодарностью. И Гракхи тоже служили под началом Сципиона. Правда, тогда непонятно, почему он делает акцент именно на ночи.
А Фемистокл? А сам Цицерон – он же ставит себя в параллель со всеми перечисленными. Речь идет о диктатуре Цезаря и исходящей от него опасности; разве Цезарь когда-либо служил под командованием Цицерона? Нет, я думаю, что тут речь идет просто о выдающихся людях, которые в чем-то ошиблись и ошибка привела к их гибели. А упоминание о ночи, как ты сама заметила, - это прямое указание на обстоятельства смерти Эмилиана.
Я не уверена, что Цицерон так уж идеализировал нравы предков, тем более, что от
этих предков его отделяло всего два поколения, и как адвокат и человек в отдельных местах здравомыслящий человеческую природу знал неплохо.
Думаю, Цицерон идеализировал эти нравы «так уж», как и, скажем, Полибий. То есть, он прекрасно себе представлял отдельные недостатки и проблемы, но вообще-то считал, что в том государстве, в отличие от современного ему, все самое главное было правильно. И ему бы очень хотелось, чтобы сейчас все как по волшебству вернулось. Ему хотелось жить в том времени.
Но если в то время такого великого человека, как Эмилиан, можно было убить
безнаказанно – значит, все-таки с государством что-то было
глобально не в порядке. И вот эту мысль Цицерон постоянно от себя прогонял.
Почему Цицерон постоянно сравнивал себя с Лелием, и вывел его как идеал друга, если
допускал, что Лелий поступил неправильно? Эти люди ему не родня, они даже изначально принадлежали к разным сословиям, казалось бы, вполне можно было найти другой идеал дружбы. А уж если Эмилиан так дорог его сердцу, сравнил бы людскую неблагодарность по отношению к нему и к себе, любимому.
Думаю, Лелий был дорог Цицерону следующим:
- он жил в то время, когда хотел бы жить сам Цицерон;
- он имел с Цицероном определенное сходство по характеру, темпераменту, интересам, склонностям.
- и, главное, он занимал именно то место в жизни, о котором всегда мечтал Цицерон: Лелий был ближайшим другом, советником и консультантом «принцепса», огромное влияние которого имело военное происхождение. Вот это и есть мечта жизни самого Цицерона: иметь рядом кого-то большого, сильного и надежного, который, если что, прикроет, защитит и даст всем по голове, но который при этом будет искренне любить, уважать, прислушиваться к советам, учитывать мнение и т.д. Короче, Цицерон хотел наслаждаться влиянием и при этом ни за что не отвечать. Он прямо писал это Помпею; он, возможно, рассчитывал на подобное место при Цезаре (конечно, очень недолго, но он все же пытался писать ему какие-то наставления); вероятно, под конец жизни он надеялся вырастить себе Эмилиана из Октавиана (в те моменты, когда не склонялся к варианту «разубрать и вынести»). Но все бесполезно.
Итого: Лелий был так дорог Цицерону не потому, что
он был идеальным другом Эмилиану, а потому, что
Эмилиан был ему идеальным другом. Цицерон же страшный эгоцентрик...
Честно говоря, для Цицерона я не вижу альтернативы Лелию. Может быть, Лелий-старший, друг старшего Сципиона; но, как мне кажется, фигура старшего Сципиона все-таки представлялась Цицерону не столь однозначной (особенно после диктатуры Цезаря!), да и время жизни ему выпало куда менее приятное.
Ввиду стольких преимуществ Цицерон мог бы и закрыть глаза на странное поведение Лелия после смерти Эмилиана. Вероятно, он считал, что у Лелия были свои резоны, которые ему не известны.
